Первая любовь

Джисон знает, что не должен был приходить. Не должен был соглашаться. Дурная затея. Он не любит шумные компании, громкую музыку и болтливых людей. Возможно, он предпочёл бы остаться дома — там, где есть Минхо, шепчущий ему приятные слова и оставляющий на шее едва заметные поцелуи, которых хватает, чтобы довести его тело до дрожи. Однако в его ненавистном настоящем Минхо не существует. Свадьба. От одного этого слова Джисона бросает в лихорадку, а сердце делает сотый кульбит, будто вот-вот выскочит из груди. Разорвет его сломанное тело, потрескавшиеся кости и разбитую душу — ту, которую разжевали и выплюнули, как что-то ненужное. Но вот он здесь. Сиротливо топчется у входа и оглядывается по сторонам, едва сдерживая слёзы, хотя глаза уже невыносимо горят. Словно кто-то рассыпал соль по свежей кровоточащей ране. Возможно, он и сам сплошная рана, состоящая из множества пластырей, наклеенных лишь для вида. Будто это действительно способно помочь. Люди ведь всегда знают лучше Джисона. По крайней мере, они всегда говорили ему, как нужно жить. Вокруг полно людей. Джисон стоит, словно привидение — невидимое и незваное. Он никого здесь не знает, а все эти лица сливаются в одно безликое пятно, настолько они ему безразличны. — Ой, давайте я провожу вас до столика. Идите за мной. Перед ним появляется пожилая женщина. Джисон узнаёт её не сразу — под глазами залегли морщины, но, когда она мягко улыбнулась, а её глаза превратились в полумесяцы, он сразу опомнился. Он узнаёт эту мимику из тысячи. Минхо больно похож на собственную мать. — Да, если не сложно. Джисон позволяет женщине вести себя за собой, украдкой разглядывая всё вокруг: от щедро накрытого стола до надписи из воздушных шаров, громко кричащей: «Поздравляем». Здесь играет музыка, под которую гости неспешно пританцовывают, а где-то рядом пробегают два мальчика, играя в догонялки в явно неподходящем месте. Джисон чувствует болезненный укол в груди — он вспоминает, как однажды так же бежал с Минхо. Ещё несколько лет назад. Где-то в стороне стоит молодая пара — они жмутся друг к другу, обмениваются любезностями и громко хохочут, будто окружающего мира не существует. Джисон тоже хотел бы почувствовать себя невесомым. Пушинкой. Как будто не существует не мира вокруг, а его самого. Внезапно раздаётся звонкое постукивание бокала о бокал, а следом — тост. Джисон слышит лишь обрывки фраз, но всё равно с точностью понимает сказанное: — За счастье и хорошее времяпрепровождение. А что для них счастье? Напиться на чужой свадьбе, натянуто улыбаться и делать вид, будто это и есть жизнь, которую они выбрали? И Джисон задумывается. На несколько коротких секунд. Зачем он пришёл? Он и сам не имеет понятия, но объясняет себе это тем, что не каждое действие обязано иметь причину. Захотелось и все. Оказавшись у стола, Джисон чувствует аромат свежей еды. Он тяжело сглатывает, потому что есть совсем не хочется. Ему вообще ничего не хочется. Разве что любить. Но может ли любить сломанное сердце? Сможет ли оно снова заработать, или после случившегося его единственная цель — просто заставлять Джисона существовать? — Улыбнитесь. Из ниоткуда появляется мужчина с камерой, как снег среди ясного неба. Джисон не хочет фотографироваться. Не хочет быть заметным и оставаться воспоминанием на чьей-то фотографии, но понимает, что тот обязан запечатлеть каждую минуту столь важного дня. После яркой вспышки Джисон невольно жмурится и пытается вернуть зрению его привычную функцию — видеть. Возможно, ему бы не хотелось переводить взгляд на ненавистный столик. На идеальную девушку, чья фата тянется по полу, словно прозрачная роскошная вуаль. Её элегантные ключицы открыты, а белое платье сидит так, будто было сшито специально для неё. У нее в руках букет белых лилий, идеально контрастирующие с ее нарядом. Джисон мог бы сравнить её с принцессой. Может быть, даже с Золушкой. Джисон злится от того, что не может придраться ни к одной детали. В ней прекрасно всё: сдержанная улыбка, тонкие ровные брови и аккуратный носик. Она влюблённо смотрит на своего жениха. Джисон узнал бы этот взгляд из тысячи — такие искры бывают лишь у невинной, не растоптанной ногами любви. Джисон полагает, что мог бы искренне порадоваться за девушку, если бы неосознанно не представлял себя на ее месте. Только в их вселенной такое невозможно. Мужчина не должен быть с мужчиной. Джисон свыкся с этой мыслью и научился с ней жить, даже если от неё вечно болит голова. Особенно виски. — Вы со стороны жены или жениха? — с любопытством спрашивает всё та же женщина. Джисону слегка обидно, что она его не помнит. Он её не осуждает. Ни капли. Это нормально. Он ведь всегда старался быть никем. — Жениха, — твёрдо отвечает Джисон, стараясь не задерживать внимание на ней. Как будто в его зрачках можно прочитать всю правду. Почувствовать его учащенный пульс.. — Кем он вам приходится? Веки машинально опускаются, пока сознание улетает куда-то вдаль. Туда, где ему больше нет места, потому что его занял кто-то другой. *** — Ханни, покурим? — говорит Минхо, не дожидаясь ответа Джисона. Он тянет его за запястье, вынуждая плестись следом. И только они вдвоём знали, что никто из них не курит. Что сигареты — всего лишь отговорка, чтобы перед чужими казаться крутыми мальчишками. Чтобы уходить целоваться в переулок за школьным двором, куда, кроме них, никто не заглядывал. Их тайный уголок, позволявший побыть самими собой. Неправильно влюблёнными парнями. Минхо всегда был его отдушиной. Единственной понимающей частичкой. Домом для отдыха, куда хотелось возвращаться раз за разом. Его губы на вкус были как мёд — такие же сладкие из-за фруктового, но почти безвкусного бальзама. Они действовали лучше любого успокоительного, точнее — лучше любых наркотиков. Потому что Минхо всегда был чем-то запретным. Украденным сокровищем, которое нужно прятать. Иначе отберут. — Ты бы хотел в будущем завести детей? — спрашивает Минхо, пока Джисон умиротворённо лежит у него на груди, медленно вздыхает и ни о чём не беспокоится: родители его возлюбленного уехали на ночь. Минхо нежно перебирает кудряшки Джисона, а потом целует в мягкие щёки, сдерживая неугомонное желание укусить. — Хотел бы. Мы могли бы взять ребёнка из детдома, — отвечает он, удобно раскидываясь звездой на чужой постели. — Девочку или мальчика? — А ты кого хотел бы? — Неважно. Главное — быть с тобой. Мы бы воспитали прекрасного ребёнка. — Нам рано об этом думать, — усмехается Джисон. — Скоро экзамены… Джисону удаётся чувствовать себя самым нужным и любимым человеком на свете. Он считает, что Минхо — нечто, подаренное судьбой. И если его любовь ненормальна — значит, он будет странным. Если его любовь противоречит религии — значит, он станет грешником. Джисон готов отдать самое ценное ради Минхо. Вот только самым ценным у него был сам Минхо. Их мизинцы едва касаются друг друга, будто пытаясь переплестись. Взяться за руки, как самая настоящая пара. Правда, общество этого не позволяет. Приходится довольствоваться тем, что у них есть. Потому что даже еле заметное касание сопровождается ожившими в животе бабочками. У них свидания в разных забегаловках — для дорогих ужинов в ресторанах они остаются обычными школьниками. Впрочем, они в этом и не нуждаются. Чужое внимание всегда нежеланно: когда их не замечают, они могут любить друг друга открыто. — У меня для тебя сюрприз, — говорит Минхо, ехидно улыбаясь и пряча что-то за спиной. Ромашки. Любимые цветы Джисона. Он лишь вскользь упоминал, что любит их, но Минхо всё равно это запомнил. Именно из таких мелочей, собирающихся в полноценный пазл, и рождается искренняя любовь. — Что я скажу родителям? — вместо радости он первым делом думает не о себе. Не о собственном счастье, а о чужой реакции. Вероятно, негативной. — Скажи, что купил их маме… Придумай что-нибудь, Ханни. Только возьми их. Ты ведь любишь ромашки, — умоляет Минхо. Джисон тяжело выдыхает и тянется обнять Минхо. Крепко, будто в последний раз. Если бы Джисон знал, чем всё закончится, он бы никогда не выпустил его из цепкой хватки. Они любят, скрываются и бесконечно лгут до тех пор, пока в последний учебный день Минхо не зовёт его на серьёзный разговор. Джисон наивно предполагает, что они обсудят своё будущее, решат, когда смогут съехаться, но точно не то, что он услышит позже. — Джисон, присядь, пожалуйста. После привычного «Ханни» собственное имя звучит грубо. Будто между ними мгновенно вырастает стена. Джисон молча опускается на холодную скамью. Даже не оглядывается, чтобы убедиться, что вокруг пусто и за ними никто не наблюдает. Было не до этого. — Я заранее хочу извиниться за то, что ввёл тебя в заблуждение. За то, что не сдержал обещание о счастливой совместной жизни, где нам не придётся прятаться… Минхо начинает спокойно, но по его избегающему взгляду уже всё понятно. Если бы он посмотрел на Джисона — в его глубокие глаза, которые считал самыми красивыми на свете, — то заплакал бы. Как маленькая девочка. — Я устал лгать родным и постоянно жить в страхе, что кто-то о нас узнает. Я никогда не стремился к этому. И никогда не был готов меняться. Я очень долго обдумывал это решение и пришёл к тому, что так будет правильнее для нас обоих… — дрожащим голосом произносит Минхо, нервно теребя рукав рубашки. Джисон задумывается. — Почему ты решаешь за нас двоих? — холодно отвечает Джисон. Он понимает, что Минхо прав. Что они никогда не обретут свободу, если останутся вместе. Но боль в груди от этого не становится менее жгучей. Минхо ничего не отвечает. — Ты больше не любишь меня? — тихо спрашивает Джисон следом. Минхо поднимает на него взгляд с укором, будто его обвинили в смертном грехе. — Я люблю тебя, Ханни. И до конца жизни буду любить. Ты — моя первая любовь, мои первые чувства. Просто… я больше не хочу постоянно надеяться на лучшее. Я хочу сыграть настоящую свадьбу, хочу завести ребёнка. Своего. Хочу иметь нормальную семью. Джисон разочарованно кивает. Он мог бы стать для Минхо нормальной семьёй. Но он не вправе указывать или пытаться его переубедить. Если это сделает Минхо счастливым, то Джисон готов остаться ни с чем. — Спасибо за всё, — скупая слеза катится по щеке. — За то, что научил меня любить. — Береги себя. *** Так кем же Джисон приходится Минхо? Бывшим одноклассником? Другом? Хорошим знакомым? Или никем — просто ошибкой прошлого? Наверно, так будет правильней. Они чужие люди, знающие друг о друге все. И только Джисон понимает, сколько боли спрятано в одном-единственном слове. Он невольно поднимает взгляд — и сразу же встречается с чужими глазами. С теми самыми, которые до сих пор значат для него больше, чем целая вселенная. Минхо не смотрит на свою невесту. Он смотрит на Джисона. Так, будто всё ещё выбирает его. Первую любовь.