Орден святой Нарциссы

Гермиона шагнула через белую линию. Она успела подумать, что это будет больно, но боль оказалась не такой, как от проклятия, ожога или удара. Белая магия Дома Лавинии не резала сразу; она принимала её внутрь себя вежливо, почти воспитанно, как хозяйка, которая улыбается гостье, уже зная, в какой комнате та будет заперта. Холод поднялся от пола через подошвы, прошёл по ногам, по позвоночнику, лёг на язык тонким привкусом мела и старой крови. Красная линия на ладони вспыхнула, и Гермиона почувствовала, как ритуал тянется к ней не как к человеку, а как к удобному нарушению: магглорождённая, героиня войны, женщина вне родового договора, связанная с Малфоем без разрешения семьи, без печати, без благословения, без приличной легенды, которую можно красиво вписать в чужой протокол. За спиной Драко произнёс её имя. Не громко. Но Дом услышал. Вода в центральном водоёме дрогнула, и в зеркалах на миг, поверх чужих имён, проступила тонкая светлая строка: ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР. ДРАКО МАЛФОЙ. НЕВОЗМОЖНЫЙ СОЮЗ. Зал увидел. Конечно, увидел. Несколько девушек ахнули. Кто-то повернулся к Драко, кто-то к Нарциссе, кто-то к Гелене, будто ждал, кто первым объяснит, является ли это спасением, скандалом или очередным доказательством того, что их жизни снова держатся на чужой близости. Гермиона даже не обернулась. Если она сейчас посмотрит на Драко, если даст залу эту секунду — их тут же начнут читать как формулу. Не как людей, не как любовников, не как двоих, уставших до костей и всё равно стоящих рядом. Как удобный разлом. — Убери это, — сказала она Дому. Зеркала не ответили. — Я сказала, убери. Строка на стекле побелела ярче. Драко уже вошёл следом, но остановился не рядом с ней, а на шаг позади и в стороне. Не потому что отступил. Потому что понял. Если они встанут плечом к плечу, Дом сделает из этого пару. Если он выйдет вперёд, Дом сделает из него мужскую линию. Если останется сзади, Дом попробует сделать из него тень. Любое положение было ловушкой. Они выбирали не свободу, а наименее грязный способ не дать старой магии закончить фразу за них. — Гермиона, — сказал он ещё раз, уже тише. — Не бей по зеркалам. — Я не собираюсь бить по зеркалам. Панси, стоявшая у края белого круга, хрипло сказала: — Какая жалость. Иногда прямое разрушение очень освежает интерьер. Гелена резко обернулась к ней: — Если она ударит по зеркалам, часть клятв уйдёт в тела. — Да, дорогая, мы все уже поняли, что ты построила революцию на мебели, которую нельзя трогать, потому что она начинает жрать людей. — Я не начинала Дом. — Нет. Ты просто решила, что он достаточно послушен, чтобы стать твоей сценой. Гелена побледнела от злости, но не ответила. Её взгляд всё время возвращался к Кассандре. Кассандра сидела на белом камне перед зеркалом и держала окровавленное запястье, как чужое. Лицо у неё стало не пустым, а хуже — осторожно собранным вокруг дыры, которую она ещё не понимала, но уже чувствовала. Она смотрела то на Гермиону, то на своё отражение, то на место под именем, где исчезло лицо Эдмунда Олдертона. Вода стекала с её подбородка на платье. Кровь на запястье тонкими полосами ползла к пальцам, капала на камень, но Дом не давал ей просто упасть: каждая капля расплывалась маленьким белым цветком и тут же втягивалась в пол. — Мисс Грейнджер, — повторила Кассандра. — Пожалуйста. Гермиона опустилась перед ней на колени. Белая линия под ногами попыталась подняться между ними, но она поставила ладонь прямо на холодный камень, на собственный ожог, и магия на секунду отпрянула, будто не ожидала, что человек добровольно положит боль туда, где её можно использовать. — Я не знаю, как он выглядел, — сказала Гермиона. Кассандра вздрогнула. Честность ударила сильнее утешения. — Но я знаю его имя, — продолжила Гермиона. — Эдмунд Олдертон. Я знаю, что ты хотела оставить его, а не договор. Я знаю, что ритуал забрал не то, что ты согласилась отдать. — Имя не лицо. — Да. — Имя не смех. Не руки. Не то, как он… — Кассандра прижала ладонь ко рту, будто боялась, что вместе со словами выйдет остаток памяти. — Я помню чувство, но не помню, куда его положить. Гермиона не стала говорить, что память можно восстановить. Не стала врать, что всё будет хорошо. Не стала обещать то, чего сама не знала. Самые страшные слова в таких комнатах обычно звучали мягко: «потом», «попробуем», «держись», «зато ты свободна». Кассандра не была свободна. Её просто обокрали иначе. — Тогда пока положи его в фразу, — сказала Гермиона. — Не в лицо. Не в картинку. В фразу, которую Дом не сможет переписать. — Какую? — «Я не соглашалась забывать Эдмунда Олдертона». Кассандра повторила не сразу. Губы у неё дрожали. Глаза смотрели в зеркало, где её отражение всё ещё улыбалось той мерзкой, выученной улыбкой хорошей ученицы. Потом она перевела взгляд на Гермиону и сказала: — Я не соглашалась забывать Эдмунда Олдертона. Зеркало треснуло ещё раз. На этот раз не наружу, а внутрь. Улыбка в отражении смазалась, как краска под мокрой тряпкой. Дом не вернул лицо. Но он перестал улыбаться за неё. Гермиона поднялась. Медленно. Потому что если она сделает резкое движение, то сейчас сорвётся и действительно разобьёт всё к чёртовой матери, а Нарцисса была права: грубость войдёт глубже. В этом и была подлость старых систем. Их нельзя было просто снести, не задев тех, кого они удерживали внутри. Приходилось разбирать по нитке, пока люди кровоточили рядом. Она повернулась к Гелене. — Останавливайте общий ход. Гелена стояла у водоёма с чашей в руках, бледная, но не сломанная. — Если я остановлю его сейчас, часть открытых клятв закроется обратно. — Я не сказала отменить. — Вы сказали остановить. — Я сказала остановить общий ход. Ритуал больше не идёт через одну воду, одну чашу и одно решение. По залу снова прошёл шорох, на этот раз злее. Одна из молодых женщин Ордена, та самая, с синяком на щеке, выступила вперёд. — Это убьёт время. — Да. — У нас его нет. — У вас нет права экономить время за счёт чужой памяти. — А у вас есть право смотреть, как нас забирают обратно по одной? Гермиона посмотрела на неё. Синяк на щеке был свежий, жёлто-синий под плохо наложенной пудрой, край губы треснутый. Рука, сжимающая палочку, дрожала не от слабости, а от ярости, которая держала тело лучше любого лекарства. — Как вас зовут? — Мариса Боул. — Мариса, если ты хочешь разорвать свою клятву сейчас, ты скажешь это сама. Не Гелена за тебя. Не Дом. Не общий водоём. Ты. И перед разрывом ты скажешь, что хочешь оставить, если хочешь что-то оставить. Имя. День. Память. Собственную магию. Право ненавидеть. Право не прощать. Всё, что имеет значение. Мариса усмехнулась, и от этого треснувшая губа снова пошла кровью. — Красиво. — Нет. Медленно, грязно и опасно. — Некоторые не смогут сказать. — Тогда молчание не будет согласием. Гелена резко сказала: — Если девушка уже не может говорить, мы потеряем её. — Если девушка уже не может говорить, вы не имеете права использовать её тело как подпись. — Вы ставите форму выше жизни. — Я ставлю живую женщину выше вашей уверенности, что вы лучше знаете, какую часть её можно отрезать. Гелена дёрнулась, как от пощёчины. Нарцисса, до этого молчавшая, наконец подошла ближе к водоёму. Свет свечей делал её лицо старше и жёстче; серое платье казалось почти чёрным рядом с белыми стенами. Впервые за всё утро Гермиона увидела в ней не расчёт и не власть, а усталость. Не красивую усталость женщины, несущей тяжесть мира. Обычную. Почти некрасивую. Нарцисса выглядела как человек, который слишком долго удерживал чужие двери закрытыми, а теперь понял, что замки проржавели изнутри. — Мисс Грейнджер права, — сказала она. Зал замер. Гелена медленно повернулась к ней. — Простите? — Общий водоём нельзя использовать как основную нить. Он слишком старый. Дом Лавинии не различает освобождение и воспитание так, как нам хотелось бы думать. — Вы знали это? — Я подозревала. — И не сказали? Нарцисса посмотрела на Кассандру. — Я сказала слишком поздно. Гелена побледнела ещё сильнее. — Поздно? Это всё, что вы можете сказать? — Нет. — Тогда скажите больше. — Если я скажу больше сейчас, это станет оправданием. У нас нет времени на мою вину. Андромеда тихо хмыкнула. — Впервые за утро здравая мысль от Малфоя. Надо было записать дату. Нарцисса даже не повернулась. Панси, стоявшая теперь почти серая от боли, сказала: — Индивидуальный разрыв займёт часы. Возможно, сутки, если Дом не захлебнётся раньше. За это время семьи успеют понять, что происходит. Они придут сюда. — Пусть приходят, — сказала Гермиона. — Грейнджер, не начинай героический бред. Сюда придут не с письмами недовольства. Они придут с проклятиями, родовыми замками и людьми, которые умеют ломать двери, если за дверью стоит их наследство в белом платье. — Значит, нам нужна защита. — Нам нужна армия. — У нас есть женщины, которые пришли сюда разорвать клятвы. — Именно. Измученные, испуганные, связанные, полубольные женщины, половина из которых держится на злости и обезболивающих чарах. Великолепная боевая единица. Особенно против старых родов, которые веками тренировались защищать собственное дерьмо. — Панси. — Нет, ты послушай. Я за то, чтобы спрашивать. Я, чёрт возьми, за то, чтобы каждая сказала сама, даже если скажет глупость, даже если выберет не то, что выбрала бы я. Но пока ты будешь строить честный ритуал, снаружи начнётся нечестная война, и если ты не учтёшь это сейчас, твоя моральная чистота опять станет дырой в стене. Гермиона сжала зубы. Панси была права. Как всегда, в самый неподходящий момент и самым раздражающим способом. — Тогда говори, что нужно. — Закрыть Дом от внешних родовых вызовов. Отрезать фамильные нити, которые потянутся за девушками. Поставить ложные отражения у ворот, чтобы каждый отец, жених и старший брат, сунувшийся сюда, увидел не зал, а собственную гостиную с приличным объяснением. И ещё нужно, чтобы кто-то держал водоём, пока вы будете переводить ритуал с общего хода на голосовой. Гелена резко сказала: — Водоём держу я. — Ты его уже держала, — ответила Панси. — Паркинсон. — Что? Тебе нужна грубая правда или очередной белый платочек? Ты хотела массовый разрыв, потому что иначе нас всех сожрут по одной. Я понимаю. Я даже согласна с частью твоего ужаса. Но сейчас водоём услышал Кассандру как материал, а не как женщину. Если ты продолжишь держать чашу, он будет идти туда, куда ты его уже направила. Гелена посмотрела на чашу в своих руках. Пальцы у неё побелели. — Я не хотела этого. Кассандра, сидевшая у зеркала, вдруг тихо сказала: — Но вы сделали. В зале стало так тихо, что было слышно, как капает кровь с её запястья. Гелена закрыла глаза. Открыла. И впервые за всё время положила чашу на край водоёма. Не красиво. Не с достоинством. Просто поставила, как ставят тяжёлую вещь, которую больше не могут держать. — Тогда кто? — спросила она. Ответ не пришёл сразу. Дом Лавинии дышал вокруг них: свечи мерцали, зеркала шептали именами, вода поднималась тонкими нитями, но уже не двигалась к девушкам так жадно. Она ждала. Или делала вид, что ждала. Старые дома умели притворяться послушными, пока люди сами не давали им нужную трещину. Нарцисса посмотрела на Гермиону. — Вы не сможете держать водоём и спрашивать каждую. — Я знаю. — Я тоже не смогу. Дом слишком хорошо знает мой голос. Он примет его за старое разрешение. Андромеда сухо сказала: — Мой голос он вообще, вероятно, примет за повод вызвать пожарную охрану. — Меда. — Что? Я горжусь своей репутацией. Панси посмотрела на Драко. Не первая. Но честнее всех. — Нужна линия, которая не является женской частью Дома, но связана с достаточно старой родовой магией, чтобы удержать водоём от распада. Гермиона резко повернулась к ней. — Нет. Панси встретила её взгляд без всякого удовольствия. — Я ещё ничего не сказала. — Ты уже сказала лицом. — Как удобно, что у меня такое выразительное лицо. Экономит время. Драко медленно выдохнул. Он тоже понял. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается горячая, почти тошнотворная злость. — Нет. Нарцисса закрыла глаза на секунду. И это было хуже любых слов. — Нет, — повторила Гермиона уже ей. — Даже не думайте. — Гермиона, — сказал Драко. — Не начинай. — Я ещё ничего не сказал. — Все сегодня ничего не говорят, но почему-то я отлично слышу, как вы складываете тебя в центр очередного проклятого механизма. Он подошёл ближе. Не к водоёму. К ней. — Я не войду туда без своего решения. — Дом умеет делать решения удобными. — Знаю. — Он уже тянул тебя. — Знаю. — Тогда почему ты смотришь так, будто готов хотя бы обсуждать? Драко не ответил сразу. В его лице не было благородства, и Гермиона была почти благодарна за это. Благородство сейчас стало бы последней каплей. Он выглядел злым, усталым, напуганным и слишком трезвым. Человеком, который видит перед собой не красивую возможность искупить фамилию, а техническую необходимость, пахнущую водой, кровью и старым мужским правом собственности. — Потому что если водоём не удержать, ритуал либо продолжит рвать девушек вслепую, либо схлопнется обратно в клятвы, — сказал он. — И потому что моя фамилия, как бы я ни ненавидел это признавать, достаточно старая и достаточно грязная, чтобы Дом её услышал. — Это не делает тебя обязанным. — Нет. — Тогда не говори так, будто обязан. — Я говорю так, будто у нас есть проблема. — У нас есть ты, которого опять хотят использовать как ключ. — Да. — И меня, которая должна стоять рядом и называть это сложной ответственностью? — Нет. Он сказал это резко. Гермиона замолчала. Драко шагнул ещё ближе, так что теперь они стояли в центре белого зала, на глазах у девушек, Ордена, Нарциссы, Панси, Дома Лавинии и всех зеркал, которые жадно ловили каждое движение. — Ты не должна называть это ничем удобным, — сказал он ниже. — Если я соглашусь, ты имеешь право злиться. И остановить меня, если увидишь, что это не я. Но не отнимай у меня возможность хотя бы услышать, что именно от меня требуется, только потому что все до этого использовали слово «долг» как удавку. Гермиона почувствовала, как его слова попадают туда, где у неё самой всё время болело: в страх стать спасительницей, которая защищает человека так крепко, что перестаёт спрашивать. Она медленно кивнула. — Хорошо. Слушаем. Не соглашаемся. Слушаем. Панси тихо сказала: — Вот сейчас, как ни странно, было почти здоровое общение. Ненавижу вас обоих. Блейз коротко усмехнулся и тут же сделал вид, что кашлянул. Нарцисса подошла к водоёму, но на этот раз не коснулась чаши. — Дом Лавинии был построен на женских линиях, но защищён мужскими разрешениями. Так тогда делали почти всё. Отец разрешал дочери учиться. Муж разрешал жене уехать на сезон. Брат разрешал вдове вернуться под родовую крышу. Женщины внутри дома создавали свои ходы, но стены всё равно признавали старые мужские печати как внешнюю опору. — Мерзко, — сказала Сара. — Да. — Просто проверяла, не собираетесь ли вы это назвать историческим контекстом. Нарцисса устало посмотрела на неё. — Исторический контекст часто и есть мерзость, которой дали приличное имя. Сара фыркнула, но спорить не стала. Нарцисса продолжила: — Чтобы перевести ритуал с общего водоёма на голос каждой женщины, нужно отделить внутреннюю женскую волю от внешнего родового разрешения. Если сделать это без опоры, Дом начнёт искать разрешение в ближайших мужских линиях каждой девушки: отцах, женихах, братьях, наследниках. Это убьёт часть разрывов и предупредит семьи. Гермиона почувствовала, как холодеет спина. — А если опора будет одна? — Тогда Дом направит внешний запрос в неё. — В Драко. — В линию Малфоев, если он сам откроет её как ложный внешний замок. — Ложный? — спросил Драко. — Не поддельный. Временный. Ты не отдаёшь разрешение за женщин. Ты принимаешь на себя требование Дома найти мужскую печать и удерживаешь его пустым, пока каждая женщина говорит сама. — То есть я становлюсь дверью, в которую будут стучать все чужие договоры. — Да. Вивиан тихо выругалась. Панси посмотрела на Нарциссу с нехорошим интересом. — И что будет с дверью, если стучать будут слишком сильно? Нарцисса молчала. Драко сказал: — Мать. — Боль, — ответила она наконец. — Возможно, временная потеря магии. Возможно, родовой обратный удар, если какая-то клятва попробует признать тебя стороной договора. Возможно, ничего необратимого, если мы удержим структуру быстро. — Прелестно, — сказал Драко. — Особенно мне нравится слово «возможно». В нашей семье оно всегда означало «кто-то будет блевать кровью на дорогой ковёр». — Ковра здесь нет, — сказала Андромеда. — Спасибо, тётя, стало гораздо легче. Гермиона не улыбнулась. — Нет. Драко посмотрел на неё. — Мы договорились слушать. — Я услышала. Нет. — Это не только твоё решение. — А это не только твоя боль. Если ты станешь внешним замком, Дом попробует связать тебя со всеми их клятвами. Ты не просто постоишь у воды с мрачным лицом. — Я понял. — Нет, не понял. Это не драка у стены с человеком Эйвери. Это не сломанный нос и даже не проклятие, которое можно снять. Это старые брачные договоры, которые веками были написаны так, чтобы женщина не могла выйти без потери части себя. Если они не найдут женщину, они вцепятся в того, кто открылся рядом. Драко посмотрел на водоём. В белой воде уже отражались не только девушки, но и мужские гербы, вспыхивающие и гаснущие под поверхностью: Олдертон, Боул, Селвин, Роули, Монтегю, Эйвери, ещё несколько, которых Гермиона не успела прочитать. Гербы двигались как рыбы под тонким льдом. Красивые, дорогие, прожорливые. — Я понял, — сказал он. — Именно поэтому я хочу услышать, есть ли другой способ. Гермиона повернулась к Нарциссе. — Есть? Нарцисса не стала делать паузу для достоинства. — Да. Остановить ритуал полностью, пока он не вошёл глубже. Закрыть Дом. Каждую девушку выводить отдельно в течение недель, возможно, месяцев. Часть договоров за это время закрепится. Часть семей увезёт дочерей. Часть клятв, уже открытых сегодня, ударит обратно в память и магию. Кассандре мы, возможно, не сможем вернуть даже след лица, если зеркало закроется сейчас. Кассандра вздрогнула. Гермиона закрыла глаза. Вот оно. Не ловушка даже. Хуже. Настоящий выбор, в котором все выходы были окровавлены. Гелена сказала тихо: — Теперь вы понимаете, почему я хотела быстро. Гермиона открыла глаза. — Да. Гелена смотрела на неё почти с надеждой. — И? — И вы всё равно не имели права. Надежда погасла. Панси простонала от раздражения. — Боже, Грейнджер, ты невозможна. — Да. — Это не комплимент. — Я знаю. — Ты не понимаешь, насколько это будет тяжело. Индивидуальный голос — это не просто «подойти и спросить». Некоторые будут лгать, потому что боятся. Некоторые скажут то, что внушила семья. Некоторые попросят стереть человека, которого потом захотят помнить. Некоторые захотят оставить насильника, потому что иначе их жизнь рассыплется. Некоторые будут ненавидеть нас за то, что мы не сделали выбор за них. — Значит, выдержим. — Кто, мы? — Панси рассмеялась, и смех сразу оборвался от боли в боку. Блейз поддержал её крепче, но она отмахнулась. — Ты вообще видела нас? У нас одна ранена, вторая полумертва, третья святая на пенсии, четвёртая Блэк с тягой к поджогу, пятая ты, которая сейчас стоит в центре ритуала и делает вид, что не собирается умереть от ответственности. — И ты, — сказала Гермиона. Панси прищурилась. — Что я? — Ты тоже здесь. — Я здесь, потому что без меня вы бы уже превратили катастрофу в этический семинар. — Нет. Ты здесь, потому что хочешь власти, но не хочешь, чтобы она стала слишком похожа на мужскую. Панси замолчала. Впервые за утро — без остроты наготове. Гермиона подошла к ней ближе, насколько позволяла белая линия. — Ты злишься не только потому, что это долго. Ты злишься, потому что индивидуальный выбор испортит символ. Массовый разрыв стал бы легендой. Белые платья, зеркала, Дом Лавинии, десятки женщин, сказавших «нет» в одно утро. Это было бы сильнее любого закона. Это напугало бы семьи. Это дало бы тебе, Гелене, всем молодым женщинам Ордена власть, которую нельзя было бы отнять. Панси смотрела на неё сухими, тёмными глазами. — Да. — А я сейчас ломаю легенду. — Да. — И ты ненавидишь меня за это. — Нет, — сказала Панси после паузы. — Я ненавижу, что ты права слишком дорого. Гермиона почувствовала, как от этих слов становится не легче, а тяжелее. Панси отвернулась к водоёму. — Легенды нужны, Грейнджер. Без них женщины, сидящие в спальнях под семейными чарами, не поверят, что дверь существует. Им мало юридической формы. Им нужен рассказ. Им нужно услышать, что где-то белое платье перестало быть клеткой, что кто-то вышел, что кто-то разорвал, что кто-то не умер. — Я знаю. — Нет. Ты знаешь головой. А я знаю кожей. Меня учили, что репутация — это ошейник, но я научилась делать из него поводок для других. Это грязно. Это работает. Если сегодня мы уйдём отсюда с процедурой вместо легенды, семьи вздохнут с облегчением. — Если сегодня мы уйдём отсюда с легендой, построенной на Кассандре, которая не помнит лицо любимого человека, мы станем тем, против чего воюем. Панси посмотрела на Кассандру. Кассандра сидела тихо. Рядом с ней уже была Астория, бледная, но собранная; она перевязывала ей запястье и что-то говорила низким голосом, не утешая, а удерживая. Кассандра повторяла одну фразу, почти беззвучно: я не соглашалась забывать Эдмунда Олдертона. Каждый раз зеркало перед ней дрожало, будто имя царапало его изнутри. Панси сжала губы. — Ладно, — сказала она. — Ломай сценарий. Только ломай быстро, пока нас не сломали вместе с ним. Гермиона кивнула. И повернулась к залу. Теперь нужно было говорить не с Геленой, не с Нарциссой, не с Панси и даже не с Домом. С теми, кто стоял в белых платьях и уже понял, что освобождение может ошибаться не менее больно, чем тюрьма. — Слушайте меня, — сказала Гермиона. Её голос не усилили стены. Сначала. Потом Дом, возможно, из любопытства, подхватил его и разнёс по залу, по зеркалам, по воде, по двору с выцарапанными надписями. — Общий разрыв остановлен. Ритуал не отменяется, потому что некоторые клятвы уже открыты и полный откат может навредить тем, кто связан глубже всего. Но теперь никто не будет разрывать вашу клятву вместо вас. Каждая, кто хочет выйти, скажет сама: что она разрывает, что оставляет и чего не отдаёт ни Дому, ни семье, ни Ордену, ни мне. Одна девушка у левого зеркала крикнула: — А если я не знаю? — Тогда ты говоришь: «Я не знаю». Это тоже ответ. — А если Дом не примет? — Тогда мы заставим его принять незнание как границу. Гелена тихо сказала: — Это почти невозможно. Гермиона не повернулась. — Почти — хорошее слово. В нём хотя бы есть место для работы. Мариса Боул, с синяком на щеке, шагнула к воде. — А если я хочу всё вырвать? Имя, дом, его, ночь, всё? — Тогда ты скажешь это. Но перед этим Сара или другая целительница проверит, не держится ли на этом узле твоя память о себе. Если держится, будем резать иначе. — Я не хочу ждать. — Знаю. — Ты не знаешь. Гермиона посмотрела ей прямо в глаза. — Не знаю. Но я знаю, как выглядит человек после того, как у него вырвали больше, чем он просил. И не позволю назвать это свободой только потому, что всем хочется успеть до вечера. Мариса долго смотрела на неё. Потом кивнула. Не согласилась полностью. Но кивнула. Это было лучше покорности. Нарцисса подошла к Гермионе с раскрытой книгой. — Нужна новая формула входа. — Говорите. — Старая начинается с родового разрешения. Его надо заменить личным свидетельством. — Без «по крови»? — Без «по крови» не получится. Дом не поймёт. — Тогда «по моей крови, которая принадлежит мне». Нарцисса посмотрела на неё странно. — Это грубо. — Отлично. Андромеда фыркнула. — Наконец-то школа этикета услышит нормальный язык. Нарцисса опустила взгляд в книгу, провела пальцем по строкам. — Тогда каждая должна будет коснуться воды собственной кровью. Сара резко сказала: — Минимально. — Да. — Не ножом по ладони, как любят ваши театральные семейства. — Достаточно булавки. — Булавку контролирую я. — Разумеется. Сара подозрительно посмотрела на Нарциссу, будто не ожидала такой лёгкой уступки. Гермиона сказала: — И перед кровью — голос. — Да. — После голоса — проверка отражения. — Да. — Если отражение улыбается за неё, ритуал останавливается. Нарцисса усталая, почти серая, кивнула. — Да. Гелена подошла ближе. — Если мы будем останавливать после каждого неправильного отражения, к вечеру успеют не все. — Значит, не все, — сказала Гермиона. — Вы готовы сказать это тем, кто останется связан? Гермиона посмотрела на девушек в белом. Некоторые слушали с ужасом. Некоторые — со злостью. Некоторые — с облегчением, и это облегчение было важнее общего восторга. Они больше не стояли как хор. Они становились отдельными лицами. Отдельными страхами. Отдельными желаниями. Это разрушало красивую сцену. И именно поэтому было правильно. — Да, — сказала Гермиона. — Я готова сказать: сегодня мы не успеем всех. Но я не готова сказать: зато тех, кого успели, мы не спросили как следует. Гелена отвела взгляд. На секунду в ней мелькнуло что-то молодое и почти сломанное. Не злодейское, не фанатичное. Просто лицо женщины, которая слишком долго смотрела на закрытые двери и решила однажды снести всю стену, не проверив, кто стоит по другую сторону. — Хорошо, — сказала она. Панси тихо произнесла: — Вот теперь мне страшно. Фоули согласилась без второй речи. — Заткнись, Паркинсон, — сказала Гелена устало. — О, с удовольствием. Наконец-то живой язык. Драко до этого молчал. Но Гермиона чувствовала, как водоём тянется к нему всё сильнее. Не нитью пока. Взглядом. Давлением. Белая вода у его ног становилась темнее, будто под ней собирались гербы. На зеркалах несколько раз вспыхивала строка с его именем, но Дом больше не успевал дописать Гермиону рядом: каждый раз Драко тихо произносил сам, и строка сбивалась. Нарцисса тоже заметила. — Драко. Он посмотрел на неё. Сколько всего было в этом одном движении. Мать и сын. Вдова и наследник. Женщина, спасавшая его без спроса, и мужчина, который всё ещё пытался понять, где в её любви заканчивалась защита и начиналась клетка. Нарцисса не протянула к нему руку. Возможно, впервые за всю жизнь в момент опасности она не сделала жест, который мог бы быть заботой и приказом одновременно. — Пока мы переводим ритуал, водоём нужно удержать от внешних родовых запросов, — сказала она. — Без этого первый же индивидуальный разрыв откроет дорогу семьям. Дом будет искать мужские печати. — Вы уже сказали. — Я должна сказать точно. — Говорите. Гермиона хотела вмешаться, но заставила себя молчать. Слушаем. Не соглашаемся. Слушаем. Нарцисса говорила медленно, без светской мягкости, и от этого её слова звучали почти обнажённо: — Ты можешь открыть линию Малфоев как временный пустой замок. Не разрешение. Не власть над ними. Только место, куда Дом будет направлять запросы вместо того, чтобы искать отцов и женихов каждой женщины. Ты должен будешь всё время отвечать отказом от имени рода: «Дом Малфоев не требует права». Это удержит внешние печати снаружи. Драко усмехнулся одними губами. — Дом Малфоев, который веками требовал всё, что мог унести, должен стать родом, который ничего не требует. Отец бы умер второй раз. — Люциус назвал бы это позором. — Значит, есть шанс, что идея хорошая. Панси сказала: — Боль какая? Нарцисса посмотрела на неё. — Сильная. — Это мы уже слышали. Мне нужны рабочие слова, а не аристократическая скромность. Нарцисса вдохнула. — Каждый внешний запрос будет бить по родовой магии. Он почувствует требования договоров как давление на тело: горло, сердце, запястья, иногда живот, если клятва связана с наследником. Если какая-то семья попробует вернуть девушку силой, удар может быть физическим. Кровь из носа, разрывы старых рубцов, временная остановка дыхания. Если он потеряет сознание, водоём сорвётся. Гермиона резко сказала: — Нет. Драко посмотрел на неё. — Я ещё не согласился. — Я говорю Дому. И всем остальным. Нарцисса не спорила. Это было хуже. Если бы она начала убеждать, Гермионе было бы легче ненавидеть её. Но Нарцисса стояла у воды и выглядела так, будто тоже хочет сказать «нет» и не может позволить себе эту роскошь. — Есть способ смягчить? — спросил Драко. — Да, — сказала Нарцисса. — Разделить удержание. — С кем? Ответ снова был очевиден. Гермиона усмехнулась. — Конечно. Драко повернулся к ней. — Нет. — Интересно, как быстро ты вспомнил это слово, когда речь зашла обо мне. — Потому что я не собираюсь открывать тебя под родовые запросы. — А я должна стоять и смотреть, как они бьют по тебе? — Да, если это мой выбор. — Тогда ты будешь стоять и смотреть, если это будет мой. — Гермиона. — Вот именно. Не начинай. Панси закрыла лицо рукой. — Боги, вы невыносимы. У нас ритуал разваливается, девушки истекают кровью, Дом Лавинии учится не быть старой сукой, а вы устроили супружескую ссору без супружества. — Панси, — сказал Блейз. — Что? Я ранена, у меня нет сил на деликатность. Астория, всё ещё сидевшая рядом с Кассандрой, подняла голову. — Разделить не обязательно с Гермионой как с парой. Нарцисса посмотрела на неё. Астория говорила тихо, но очень ясно: — Если Драко держит внешние запросы как мужская линия, Гермиона может держать не его боль, а голосовую границу. Не как возлюбленная. Не как невозможный союз. Как свидетельница. Дом уже признал её трещиной. Пусть трещина станет не парной, а процессуальной. Панси медленно повернулась к ней. — Гринграсс, если ты продолжишь быть такой полезной, мне придётся пересмотреть свои предубеждения против твоей семьи. — Не надо. Они в основном заслужены. Гермиона посмотрела на Нарциссу. — Это возможно? Нарцисса думала. Не делала вид, что думает. Действительно искала ответ, и в этом впервые было что-то почти пугающее: Нарцисса Малфой без готовой формулы выглядела не слабой, а человеком, вынужденным признать, что старые знания не покрывают новую этику. — Возможно, — сказала она наконец. — Но тогда ритуал должен принять вас не как пару и не как союз, а как два разных предела. Драко — предел для родового требования. Вы — предел для принуждения под видом спасения. — Как это закрепить? — Фразой. Кровью. И действием. — Каким действием? Нарцисса посмотрела на водоём. — Вы должны будете отказаться друг от друга в языке ритуала. Драко резко поднял голову. — Что? — Не в жизни. В языке ритуала. Дом видит вас как невозможный союз и пытается использовать связь как центральный разрыв. Чтобы разделить функции, вы должны сказать: «Я не требую его выбора» и «Я не требую её выбора». И подтвердить кровью, что ваша связь не является разрешением действовать от имени друг друга. Гермиона молчала. Вроде бы это было правильно. Даже необходимо. Почти красиво в своей точности: любовь, которая не становится доверенностью на чужую волю. Но внутри всё равно что-то болезненно сжалось. После ночи, после его руки на её животе, после фразы ты не обязан становиться ключом, после всего, что они едва успели назвать своим, им снова предлагали встать перед залом и произнести отказ. Пусть правильный. Пусть не разрыв. Всё равно старый мир опять лез в самое личное и требовал слов, крови, действия. Драко посмотрел на неё. И, кажется, понял именно это. — Я не отказываюсь от тебя, — сказал он тихо. Зал услышал. Дом тоже. Вода поднялась. Гермиона шагнула к нему, уже не заботясь о зеркалах. — Я знаю. — Скажи, что знаешь. — Знаю. — Тогда я смогу произнести. Она кивнула. — И я. Панси отвернулась, будто её раздражало всё, что было слишком похоже на чувство. Но Гермиона заметила, как она вцепилась пальцами в рукав Блейза. Нарцисса положила на край водоёма две тонкие серебряные иглы. — Минимальная кровь. Ладонь нельзя. У Драко руки понадобятся для удержания. У вас тоже. Сара сразу подошла. — Пальцы. Один прокол. Я делаю. Нарцисса уступила место без спора. Сара взяла первую иглу, обработала её чарами с таким видом, будто лично подозревала серебро в дурном воспитании, и протянула руку Гермионе. — Сама? — Сама. Гермиона взяла иглу и проколола подушечку большого пальца. Боль была маленькой, почти смешной после всего. Капля крови выступила ярко-красная, живая, неприлично человеческая среди белого зала. Драко сделал то же самое. Их кровь не смешали. Это было важно. Две отдельные капли упали не в общий водоём, а на два разных белых камня у его края. Нарцисса начала формулу. Не на древнем языке. На русском языке, простыми словами, и от этого старый Дом будто скрипнул всеми своими безупречными дверями. — Свидетельница входит не как невеста, не как мать, не как дочь рода и не как собственность имени. Она входит, чтобы слышать голос и остановить руку, если рука идёт раньше голоса. Гермиона почувствовала, как Дом пробует эту фразу. Как язык пробует непривычную кость. — Повторите, — сказала Нарцисса. Гермиона подняла голову. — Я вхожу не как невеста, не как мать, не как дочь рода и не как собственность имени. Я вхожу, чтобы слышать голос и остановить руку, если рука идёт раньше голоса. Зеркала дрогнули. На одном из них проступило её отражение в белом платье. Гермиона посмотрела прямо на него и сказала: — Нет. Платье в отражении потемнело. Не стало чёрным. Просто перестало быть её. Нарцисса повернулась к Драко. — Носитель линии входит не как отец, не как жених, не как брат, не как владелец разрешения. Он входит, чтобы отказать Дому в мужском праве там, где женщина говорит сама. Драко усмехнулся. — Отец бы действительно подавился. — Драко. — Я вхожу не как отец, не как жених, не как брат, не как владелец разрешения. Я вхожу, чтобы отказать Дому в мужском праве там, где женщина говорит сама. Вода в водоёме почернела на секунду. Не вся. Только по краям, где под поверхностью вспыхнули гербы. Дом услышал линию Малфоев. Услышал и потянулся так жадно, что Драко едва заметно пошатнулся. Гермиона шагнула к нему, но он поднял руку. Не останавливая её вообще. Только говоря: пока я здесь. Нарцисса побледнела. — Теперь отказ друг от друга. Гермиона и Драко стояли напротив, между ними белая вода, вокруг — девушки в белых платьях, зеркала, свечи, кровь на камне и старая школа, где поколения учили склонять голову. — Я не требую твоего выбора, — сказала Гермиона первой. Драко смотрел на неё так, будто эта фраза была и ножом, и перевязкой. — Я не отдаю тебе свой голос, — продолжила она. — Не потому что не доверяю. Потому что он мой. Он медленно кивнул. — Я не требую твоего выбора, — сказал он. — Я не беру твой голос, даже если могу защитить тебя быстрее, чем ты успеешь попросить. Не потому что мне всё равно. Потому что это твой голос. Гермиона почувствовала, как в груди что-то раскрылось больно и правильно. Дом Лавинии не выдержал сразу. В зеркалах вспыхнули десятки отражений: Гермиона в белом платье рядом с Драко в парадной мантии; Гермиона с серебряной лентой на горле; Драко, подающий ей руку; Нарцисса за их спиной; Гелена с чашей; девушки, стоящие рядами, как свидетельницы чужого союза. Все возможные красивые версии того, как их можно было использовать. Ритуал предлагал им легенду. Почти победную. Почти убедительную. Двое невозможных в центре белого утра, старый род отказывается от права, магглорождённая героиня становится голосом женщин, и все получают символ, который можно передавать дальше. Потом Гермиона подняла окровавленный палец и провела им по воздуху между собой и Драко. Не разрезая связь. Разрезая чужое право её толковать. — Мы не ваш символ, — сказала она. Драко, не отводя от неё взгляда, добавил: — И не ваш ключ. Зеркала погасли. Не полностью. Но чужие версии исчезли. Остались только они: уставшие, злые, живые, не в белом, не красивые для легенды. Вода в водоёме опустилась. Потом поднялась снова, но уже иначе. Не десятками жадных нитей ко всем сразу, а одной тонкой струёй к ближайшему зеркалу, где стояла Мариса Боул. На поверхности воды проступило её имя. Под ним — имя мужчины, Дом Боул, брачный долг, запрет покидать семейное крыло, запрет свидетельствовать против мужа после свадьбы. Мариса смотрела на строки с лицом, на котором синяк вдруг стал не следом побоев, а частью показания. Сара подошла к ней с иглой. — Ты можешь отказаться, — сказала она. Мариса хрипло засмеялась. — От иглы? — От всего. От ритуала. От ответа. От меня. От них. От Грейнджер. От Фоули. От святой чьей угодно матери. Проверяю, понимаешь ли ты. Мариса посмотрела на Гермиону. — Понимаю. — Что ты хочешь разорвать? — спросила Гермиона. Мариса повернулась к зеркалу. Синяк на её щеке потемнел под белым светом. — Я разрываю брачный долг Дому Боул, подписанный моим отцом от моего имени. Я разрываю запрет покидать семейное крыло. Я разрываю запрет свидетельствовать против будущего мужа. Я не отдаю память. Я не отдаю магию. Я не отдаю право злиться. Я оставляю своё имя. Вода дрогнула. Герб Боул вспыхнул под поверхностью и ударил к краю водоёма. Драко вдохнул резко, будто получил кулаком под рёбра. Его пальцы сжались вокруг палочки. На шее выступила жила. — Дом Малфоев не требует права, — сказал он. Герб ударил снова. Сильнее. У Драко из носа пошла кровь. Гермиона сделала шаг, но остановилась сама. Он стоял. — Дом Малфоев не требует права, — повторил он, и в этот раз голос у него стал ниже, злее. — Идите к чёрту. Панси тихо сказала: — Формула улучшилась. Нарцисса не улыбнулась. Мариса проколола палец, капля крови упала в отдельную маленькую чашу, не в общий водоём. Сара держала её за запястье ровно настолько, чтобы та не упала, но не сильнее. Гермиона повторила новую формулу разрыва, Гелена подхватила второй слой, Нарцисса удержала старую грамматику Дома, Андромеда у ворот зала поставила защиту от внешнего вызова, и вода перед Марисой поднялась тонкой полосой, вошла в зеркало, коснулась строк под её именем. На этот раз не рвала. Соскребала. Медленно. Мариса вскрикнула, когда первая строка оторвалась от стекла и прошла через её горло. Не исчезла без боли. Ни одна такая вещь не исчезала без боли. Она согнулась, упёрлась руками в край водоёма, и Сара выругалась, удерживая её от падения. На коже шеи проступила красная полоса, потом пошла вниз, под ворот белого платья. Ткань натянулась на груди, шов треснул, открывая тонкую линию крови над ключицей, где клятва выходила не светом, а мясом: маленькие белые крупинки, похожие на соль, выдавливались из кожи и падали в чашу. Мариса рыдала и материлась одновременно. Грязно, сипло, срывая голос, совсем не так, как должны были говорить воспитанные чистокровные девушки в старой школе Лавинии. И с каждым её словом Дом, кажется, терял часть власти. Потому что это был не крик символа. Не песня освобождения. Просто женщина, которой было больно, и которая имела право не делать боль красивой. — Ещё, — сказала Гермиона. — Мариса, скажи ещё раз, что оставляешь. — Себя, блядь, оставляю! — прохрипела Мариса. — Себя! Зеркало перед ней лопнуло по нижнему краю. Строка БРАЧНЫЙ ДОЛГ осыпалась белой пылью. Мариса рухнула бы, если бы Сара не подхватила её. Нарцисса быстро проверила отражение. Оно не улыбалось. Оно плакало вместе с ней. — Разрыв принят, — сказала Нарцисса. В зале никто не аплодировал. И правильно. Это было не представление. Мариса уткнулась лицом в плечо Сары, дрожащая, окровавленная, с расстёгнутым у горла белым платьем, и Гермиона впервые за утро почувствовала не победу, а направление. Хуже, труднее, медленнее, без легендарной чистоты. Но направление. Гелена смотрела на Марису. Потом на Кассандру. Потом на чашу, которую сама оставила у воды. — Следующая, — сказала она тихо. Гермиона повернулась к ней. Гелена не выглядела побеждённой. И не выглядела правой. Она выглядела так, будто у неё из рук вырвали меч и дали хирургическую иглу. Она всё ещё хотела резать. Но теперь должна была учиться видеть, где именно. — Следующая, если сама подойдёт, — поправила Гермиона. Гелена кивнула. — Если сама. Панси медленно выдохнула. — Ну что ж. Процедура родилась. Уродливая, кровавая, политически неудобная. Почти как всё честное. Драко у водоёма вытер кровь под носом тыльной стороной руки. Нарцисса резко сказала: — Не размазывай. Он посмотрел на неё. — Серьёзно? Сейчас? На секунду между ними что-то почти треснуло. Нарцисса опустила руку. — Прости. Драко не ответил. Но Гермиона увидела, как это слово дошло до него не сразу. Может быть, потому что Нарцисса Малфой редко произносила его без формы, без ткани, без красивого стекла вокруг. Вода снова дрогнула. На этот раз к зеркалу Вивиан. Сара тут же встала перед ней. — Нет. Вивиан положила здоровую руку ей на плечо. — Сара. — Нет. — Я подойду. — Ты едва стоишь. — Тогда ты будешь держать меня. Сара смотрела на неё несколько секунд. Потом сказала: — Если начнёшь терять сознание, я вытащу тебя. И мне плевать, что скажет Дом, Орден, Грейнджер, сама святая Нарцисса и вся эта белая херня. Нарцисса устало произнесла: — Возражений нет. — Ещё бы были. Вивиан шагнула к зеркалу. Каждый шаг давался ей тяжело. Белое платье ей не дали; она осталась в серой мантии Дома стекла, и среди белых фигур выглядела не нарушением, а правдой, которую забыли переодеть. Перевязанная рука лежала на груди. Из-под бинта уже проступала свежая кровь. Кольцо под повязкой, похоже, почувствовало воду и начало греться: запах палёного металла и кожи снова пополз по залу. На зеркале проступило: ВИВИАН СЕЛВИН. ДОМ СЕЛВИН. ДОГОВОР ПЕРЕДАЧИ. ПРАВО ПЕРВОЙ НОЧИ РОДА. ПАМЯТЬ ПОСЛЕ. Сара побледнела так резко, что даже Панси перестала говорить. — Право первой ночи рода? — спросила Гермиона. Голос у неё стал чужим. Нарцисса закрыла глаза. Андромеда выругалась вслух. Гелена сказала: — Его должны были отменить сто лет назад. Панси ответила: — Его и отменили. На бумаге. Поздравляю всех с очередной победой законодательства. Вивиан смотрела на строку. Долго. Потом сказала: — Я не знала, как это называлось. Сара прошептала: — Вивиан… — Я думала, это просто… — Она сглотнула. — Просто если старший рода требует подтверждения передачи, невеста должна явиться. Гермиона почувствовала, как пальцы сами сжимаются вокруг палочки. Это уже было не только брачное насилие как система. Это была старая, гнилая, тщательно сохранённая возможность положить женское тело на стол как печать под договором. Не обязательно использованная каждый раз. Достаточно того, что она существовала. Достаточно того, что Вивиан росла в мире, где подобную строку можно было назвать «подтверждением передачи» и заставить девочку не понимать, почему её тошнит от семейной гостиной. Драко у воды согнулся, будто герб Селвинов ударил раньше разрыва. — Дом Малфоев не требует права, — сказал он хрипло. Вода почернела у его ног. — Драко, — сказала Нарцисса. — Не сейчас. — Это старая мужская привилегия. Она будет бить сильнее. — Я заметил. Гермиона хотела подойти к нему, но Вивиан уже повернулась к ней. — Я хочу разорвать всё. — Вивиан… — Всё, что там написано. Дом. Передачу. Это. Память после — тоже. Но не память до. Не моё имя. Не то, как я пришла в Дом стекла. Не то, что я сказала «нет». Если я начну забывать, скажите мне. Гермиона достала из кармана записку. Развернула. Прочитала вслух, чтобы слышал Дом: — Если утром я начну забывать, скажите мне, что я не согласилась. Вивиан заплакала. Не громко. Просто слёзы пошли по лицу, а она даже не подняла руку, чтобы вытереть их. — Я не согласилась, — сказала она. Зеркало дрогнуло. — Я не согласилась на передачу Дому Селвин. Я не согласилась на право первой ночи рода. Я не согласилась забывать после. Я не отдаю имя. Я не отдаю голос. Я не отдаю память о том, что пришла сама. Сара проколола ей палец на здоровой руке. Капля крови упала в чашу. И Дом Селвин ударил. Не в Вивиан сразу. В Драко. Он не закричал. Это было хуже. Он просто резко согнулся, пальцы вцепились в край водоёма так, что ногти скребнули по камню. Из носа кровь пошла сильнее, тонкой струёй до губ. На шее у него проступили светлые следы, похожие на чужие пальцы. Гермиона увидела, как под кожей у его запястья вспыхивает старый родовой знак Малфоев, не тот, что носили на перстнях, а глубже, в крови: тонкая серебряная линия, обвившая кость. — Дом Малфоев не требует права, — сказал он сквозь зубы. Вода ударила снова. На этот раз у него перехватило дыхание. Драко открыл рот, но воздух не вошёл. Нарцисса сделала шаг, остановилась, сжала руки так, что суставы побелели. Гермиона поняла, какой ценой ей даётся не вмешаться. И всё равно ненавидела, что это вообще требуется. — Драко, — сказала она. Он поднял глаза. Серые, злые, мокрые от боли. И покачал головой. Пока я здесь. Вивиан заорала, когда кольцо на её пальце наконец лопнуло. Не раскрылось красиво. Лопнуло под бинтом, разрывая вместе с собой кожу. Кровь хлынула по повязке, Сара прижала руку, но Вивиан всё равно стояла, тряслась, захлёбывалась собственным криком и повторяла: — Я не согласилась. Я не согласилась. Я не согласилась. Из зеркала полезли белые строки. Они выходили из стекла, как мокрые ленты из горла мертвеца, тянулись к её руке, к груди, к животу. Гермиона встала рядом и держала голосовую границу, повторяя за ней каждую фразу, не громче, но твёрже, чтобы Дом не смог сделать вид, будто крик был просто болью. — Она не согласилась. Нить ударила в Гермионину ладонь. Красная линия ожога раскрылась. Кровь выступила сразу, горячая, живая, и Гермиона почувствовала, как ритуал пробует взять её голос вместо Вивиан. Удобнее. Сильнее. Чище. Голос героини войны лучше звучит в легенде, чем сорванный крик девушки, которую всю ночь рвало кровью. Гермиона стиснула зубы и заставила себя не закрыть Вивиан собой полностью. — Не мой голос, — сказала она. — Её. Вивиан, почти падая, прохрипела: — Мой. Зеркало треснуло сверху вниз. Строка ПРАВО ПЕРВОЙ НОЧИ РОДА не осыпалась пылью, как у Марисы. Она почернела, вздулась, будто гнилая рана, а потом разорвалась с влажным звуком. Из трещины брызнула не вода, а тёмная кровь. Она попала на белое платье одной из девушек у соседнего зеркала, на пол, на рукав Гелены, на лицо Вивиан. Запах стал таким густым, что несколько женщин отшатнулись: железо, старая постель, закрытая комната, лаванда, которой пытались замывать то, что нельзя было назвать. Сара удержала Вивиан, когда та обмякла. — Отражение! — крикнула Гермиона. Нарцисса уже смотрела. В зеркале Вивиан стояла бледная, в серой мантии, с окровавленной рукой, и не улыбалась. Она смотрела на себя. Живую. — Разрыв принят, — сказала Нарцисса, и голос у неё сорвался на последнем слове. Драко рухнул на одно колено. Гермиона бросилась к нему, теперь уже не останавливаясь. Он дышал, но тяжело, с хрипом. Кровь текла из носа на подбородок, капала на белый камень. На его запястье серебряная линия Малфоев горела так ярко, будто её раскалили изнутри. — Скажи, что это ты, — потребовала Гермиона. Он попытался усмехнуться. — Очень романтично. — Драко. — Это я. — Полностью. — Драко Люциус Малфой, к сожалению для всех присутствующих. — Что ты выбираешь? Он поднял глаза на неё. — Пока — не падать лицом в воду. Потом обсудим более высокие материи. Гермиона выдохнула слишком резко, почти со смехом, почти с рыданием. Нарцисса подошла, но не коснулась сына. — Нужно остановить на несколько минут. Гелена посмотрела на девушек. — Если остановим сейчас, водоём остынет. — Пусть остынет, — сказала Гермиона. — Люди не уголь, чтобы держать их в жаре ради удобства. Панси резко сказала: — Пять минут. Не больше. Потом семьи начнут чувствовать задержку. — Десять, — сказала Сара, не отрываясь от Вивиан. — Или я лично утоплю всех, кто произнесёт слово «эффективность». Андромеда подняла палочку к дверям. — У вас семь. Снаружи уже кто-то стучится. Зал замер. Действительно, издалека донёсся звук. Не громкий. Вежливый. Три удара в главные двери Дома Лавинии. Потом мужской голос, усиленный родовой магией, произнёс: — Дом Лавинии обязан открыть старшим родов, чьи дочери находятся внутри. Девушки в белом зашевелились. Кто-то вскрикнул. Кто-то сразу схватился за горло. У одной на зеркале вспыхнуло имя отца так ярко, что стекло задымилось. Панси улыбнулась. Бледная, больная, злая до красоты. — Ну вот, — сказала она. — Процедура закончила разминку. Драко медленно поднялся, держась за край водоёма. — Сколько их? Андромеда прислушалась к дому. — Пока трое у ворот. Остальные идут следом. Очень сердитые. Очень родовитые. Очень уверенные, что белые стены принадлежат им по праву. Гермиона посмотрела на водоём, на девушек, на Кассандру у зеркала, на Вивиан в руках Сары, на Марису с кровью у горла, на Гелену с чашей, которую та больше не держала, на Нарциссу, впервые выглядевшую не святой, а просто матерью, которая не знает, как далеко может позволить сыну зайти. Потом на Драко. Он вытер кровь с губ и посмотрел на двери. Дом снова потянулся к нему. Теперь уже не просьбой. Требованием. Под водой вспыхнула серебряная линия Малфоев, и от неё, как от старого ключа, разошлись тонкие трещины по белому камню. Нарцисса сказала тихо: — Если они войдут, ритуал возьмёт их разрешения как старшие. — Значит, не войдут, — сказала Гермиона. — Одной защитой не удержать. Драко посмотрел на свою горящую руку. Потом на Гермиону. Потом на двери. И всё в зале словно заранее поняло ответ, который ещё никто не произнёс. Нарцисса закрыла глаза. Панси перестала улыбаться. Гелена побледнела. Вода в водоёме поднялась вокруг Драко тонким белым кольцом, не касаясь его кожи, но уже выбирая место, где сомкнуться. — Для стабилизации, — сказала Нарцисса, и голос её стал совсем тихим, — теперь нужен не просто отказ Дома Малфоев от права. Гермиона почувствовала, как сердце ударило слишком сильно. — Что нужно? Нарцисса открыла глаза. Смотрела не на неё. На сына. — Нужен Малфой, который добровольно отдаст имя как внешний ключ.