Смерти подобно

Ему всегда было интересно, как наступает смерть. Осознаёт ли мозг тщетность последних минут, за которые продолжает цепляться до самого конца. Дотторе препарировал чужие тела, разбирая их по деталям в поисках того самого момента. Почему каждый раз у них разный взгляд? Все умирают одинаково, но взгляд оставался уникальным. Неповторимым. Почему кто-то продолжал плакать, словно слёзы могли смягчить приговор безразличной ко всему Роновы. Люди проходили одни и те же стадии: мольба, отрицание, смирение. Словно смерть подталкивала их двигаться по заранее написанному сценарию. Доктор предположил, что всё крылось в перспективах. Умирать в отрочестве, юности или глубоким стариком – не одинаково справедливо. Создание сегментов, разных версий себя, стало попыткой ответить на сложную дилемму. Откуда бралась эта цикличность? Что именно он упускал в смерти живых существ? Но все его сегменты смотрели на умирающих так же равнодушно, как создатель. Не важно, кто лежал перед ними на столе для вскрытия: мальчишка, умирающий от болезни, молодой солдат в бреду, звавший мать, привезённый с передовой, или старик, тщетно цепляющийся за жизнь. Все они превращались в написанную малоразборчивым почерком заметку. Как незначительны оказывались прожитые года, способные уместиться в одно предложение: «Пациент 073 мёртв. Причина смерти: травмы, несовместимые с жизнью. Реакция окружающих: отсутствует». Тогда Дотторе, когда нумерация перевалила за три сотни, выявил новую закономерность: страх смерти рождался из близости с другим человеком. Чувство утраты рождалось лишь там, где существовала привязанность. У Дотторе не было таких людей. Как и у его сегментов, созданных из разных периодов жизни. Он вскармливал своё одиночество – такой мир ему показали, когда некоторые знали его под именем Зандик. Проклятого мальчика избегали, страшась небесной кары. Всякий в Сумеру знал: еретик заберёт самое ценное, чем ты обладаешь. Сначала любимую игрушку, привезённую отцом из странствий, потом место в Академии, о котором грезил. Старшие успокаивали детей, говоря: «Отдавай. Пусть жадный взгляд останется здесь навсегда». Но ему всё сложнее будет заполнить пустоту, образовавшуюся в детстве и разрастающуюся опухолью. Он смотрел, как мать прижимает к себе ребенка поглаживая по волосам, как учёные одобряют проект молодых студентов. Но однажды он услышал биение человеческого сердца и захотел его себе сильнее, чем что-либо прежде. Так погиб Зандик – ребёнок, даже не знавший, что имел право желать. Он сжёг единственное сердце, проявившее к нему доброту. Почему оно должно было умереть, позволив ему прикоснуться к тому, что позже превратится в болезненный, почти одержимый интерес? Теперь Доктору хотелось разгадать все тайны Роновы. Имя Сохре почти стёрлось из памяти к тому дню, когда Зандик окончательно перестал ассоциировать себя с проклятым мальчишкой, затерявшимся среди песков. Но позже он встретил юношу, чьё здоровье медленно подводило его к черте смерти. Парадоксально, но тот хотел жить даже тогда, когда собственное тело предавало его. Дотторе находил это интересным. Насколько отчаянно люди готовы цепляться за жизнь. Он никогда не рассматривал вопрос с этой стороны. Другие пациенты умирали с сожалением о непрожитом или с умиротворением человека, завершившего свои дела. Но ни у кого не было того самого взгляда – жадного, почти безумного желания жить до скончания времён. Пока Тейват не будет уничтожен – только тогда мальчишка согласится отдать победу Ронове. Когда проиграют абсолютно все. Дотторе разработал эликсир бессмертия. Когда работа была завершена, он не пытался рационализировать собственные действия. Иначе пришлось бы признать неутешительную истину: причиной стали чувства, поселившиеся в его мыслях. Привязанность, на которую он не способен, ведь умел лишь забирать, не отдавая чего-то взамен. Но кое-что всё равно не удавалось забыть, как бы сильно он ни пытался. Он сам не заметил, как создал постоянное напоминание о своей иррациональности в одном из сегментов. Омега проявлял к Дельцу особую привязанность – куда более заметную, чем остальные версии. Другие либо ещё не встретили Панталоне в тот отрезок жизни, либо сумели подавить странные мысли, утопить их в пробирках и расчётах, подобно Прайму. Сам Делец часто приходил ко Второму по самым нелепым поводам. Жаловаться на документацию, в которой попросту не могло быть ошибок – доктор поручал её самой педантичной версии себя. В другие дни утверждал, будто лаборатория Второго – единственное место, куда не рискнут сунуться его подчинённые. Раз за разом он продолжал искать оригинал, отказываясь проводить время с сегментами. Однажды даже ворвался в кабинет Доктора, когда вместо Прайма к нему вышел Омега. Тогда Делец, обычно скупой на эмоции, съязвил Дотторе насчёт нахальства. Если бы он нуждался в сегментах, то не утруждал бы себя хождениями к нему, не любившему покидать лаборатории лишний раз и отправлявшему на мероприятия сегментов, не отвлекаясь на внешние раздражители. Дотторе не понимал привязанности Девятого. Быть может, то был страх перед сегментами, которые выглядели как люди, но совершенно не интересовались человечностью. Делец наверняка думал, что те способны убить его. Или чувство долга, вынуждавшее поддерживать деловые отношения с человеком, подарившим ему бессмертие. И всё же Панталоне неизменно возвращался, сколько бы рациональных объяснений Доктор ни находил. Снова и снова составлял ему компанию. Садился в кресло напротив. Пил остывший кофе. Слушал скрип пера, звон стекла и тихое гудение механизмов лаборатории так, словно искал в этих звуках что-то давно утраченное. Слушал чужие рассуждения о смерти так внимательно, будто они действительно имели значение. Настойчивость Панталоне, пожалуй, объясняла, почему Царица доверила именно ему управлять финансами Снежной. Он умел добиваться желаемого с пугающим терпением. Делец никогда не отпускал то, что однажды посчитал своим. Даже если этим желаемым оказывался человек, упорно делающий вид, будто не способен нуждаться в ком-либо.

***

– Почему не используешь сам? – Панталоне задал этот вопрос лишь однажды, медленно прокручивая меж пальцев флакон с мутной жидкостью. Второй Предвестник мог жить вечно, но выбрал извращённую форму господства разума. Бессмертие сознания. Однако то уже не было бы им в привычном понимании. – Ты мог преуспеть ещё во многом. Со временем Панталоне стал захаживать к нему с пугающей регулярностью. С каждым месяцем количество визитов лишь росло, и порой у Дотторе возникал закономерный вопрос: когда Девятый вообще успевал работать? Делец не хотел позволять изменениям во внешности Доктора становиться неожиданностью. Слишком заметными они становились с каждым годом. И пусть в любой момент он мог выловить в лабораториях любую из версий, что удовлетворила бы придирчивый вкус Дельца, взгляд Девятого неизменно искал другого. Мужчину с тростью, слегка сгорбленную и исхудавшую фигуру. Вечно раздражённого Второго Предвестника, недовольного чужим присутствием среди собственных владений. Но Дотторе никогда не прогонял его. Лишь ворчал, что Господину Дельцу наверняка некомфортно среди трупов, препаратов и пыльных кабинетов. – Лучшие и наиболее гениальные части меня продолжат жить после, – спокойно ответил Доктор, он сидел за своим столом просматривая отчеты. Собственная смерть, с каждым днём подступавшая всё ближе, его не тревожила. Наоборот, интриговала: какой из его дней может стать последним? – Имей я жизнь, длиной в жизнь архонтов, мои взгляды бы черствели, становились всё более узкими. Наука нуждается в смене поколений, иначе обречена на стагнацию. Эксперимент, которым он был одержим, не мог существовать без жертв. Дотторе измерял мир ресурсами, которые возможно вложить в прогресс. Сама идея личности казалась ему ограничением, порождающим гуманность – столь любимую академиками Сумеру слабость. Для него вечная жизнь была смерти подобна. Вместо тела начнет стареть разум. Однажды мысли начнут закостеневать, цепляться за проверенные методы, отвергать новое лишь потому, что старое продолжает работать. То, чего не случится с сегментами, ведь не только тела их не подтверждены старению, но и разум продолжит стремиться к новому. Слабость человеческой природы, которую он смог устранить. В отличие от Дельца, желавшего жить, Дотторе видел в бессмертии иную цель. В конце концов умрёт лишь одно тело, оставив после себя таких же. – Но ты никогда не узнаешь обо всех открытиях, свершённых тобой, – Панталоне отказывался от слов ученого, не принимая порядок неизменных вещей. Они казались неестественно драматичными для столь расчётливого человека, как Дотторе. Но что в сущности он знал об отшельнике, годами живущем среди лабораторий и собственных сегментов? Быть может, даже в нём оставалась странная романтика к скоротечности жизни. – Мне стоит создать собственную пожилую версию, если Господину Дельцу так необходима компания старого Предвестника? – уголки губ Доктора дёрнулись в подобии усмешки. – Тот же возраст, те же идеи. Он останется здесь навсегда благодаря нестареющему телу. Панталоне сжал флакон в ладони сильнее. Этот спор уже возникал однажды на пороге кабинета, среди тусклого света ламп и запаха реагентов. Ему не нужны были сегменты, походившие на Доктора. Не нужны ожившие воспоминания, навсегда застрявшие в определённом отрезке времени. Но он помнил его другим. Не стариком, тяжело опирающегося на трость, а мужчиной, впервые протянувшего эликсир бессмертия, когда им обоим едва перевалило за тридцать. И при желании он мог встретить эту версию снова – достаточно было пройти глубже в лабораторию и отыскать Омегу. Только это не было тем же самым. Потому что его Дотторе сидел сейчас перед ним. Уставший, раздражённый, постепенно приближающийся к границе смерти. Странное чувство предательства медленно осело пеплом на лёгких. Он смотрел на человека, который однажды исчезнет окончательно. Оставит после себя сегментов с тем же лицом, голосом, привычками. И всё же они никогда не станут им. Словно в назидание над обретённым бессмертием. Порой Девятому казалось, будто это очередной извращённый эксперимент Дотторе. Проверка того, как долго человек способен сохранять рассудок среди идентичных копий умершего. Как долго Второй Предвестник сможет преследовать его даже после собственной смерти, превратившись в призрака собственных лабораторий. Настанет день, когда прошлое сместит настоящее. Когда память начнёт подменять одно лицо другим. И у Панталоне больше не останется права горевать, потому что прошлое продолжит смотреть на него чужими глазами, говорить знакомым голосом, стерев воспоминания собственным существованием. – Значит, таков твой выбор, – тихо произнёс Панталоне, отводя взгляд. Странное последнее, что видел Дотторе – красные глаза, взирающие на умирающего мастера. Но почему-то ему вспоминался старый разговор о бессмертии, которому он тогда не придал значения. Теперь же чужие слова неожиданно обретали смысл. Это не походило на сожаление. Дотторе не были свойственны сожаления о сделанном выборе. Он никогда не раскаивался в собственных решениях, какими бы чудовищными они ни казались окружающим. Выбор. Панталоне тоже говорил тогда о выборе. Взгляд Доктора медленно скользнул по разным отрезкам собственной жизни. Сегменты замерли вокруг него в нетерпеливом интересе. Им хотелось узнать, отличалась ли кровь мастера от той, что годами проливалась в стенах лаборатории. Никто не проявлял сочувствия. Ни одна из его версий не испытывала жалости к проклятому себе, опровергая теорию о привязанностях. Впрочем, он и сам никогда не жалел печальную судьбу Зандика. В сознании смутно промелькнула гипотеза. На пороге смерти он оставался исследователем и сейчас совершал величайшее из них. Взгляды мертвецов никогда не были обращены к самой Ронове, которая принимала разные облики. Никогда не были обращены к нему, терзаясь в поисках родных глаз, в бреду горячки находившие желанное утешение. Дотторе почти завидовал собственным трупам. Они не хотели умирать в холодном одиночестве, забытые абсолютно всеми. Он смог найти разгадку. И теперь ему вдруг стало интересно: заплакал бы Панталоне, увидев его? Несвойственная эмоция, он не мог представить слёзы на отстранённом лице. И всё же… Ему хотелось знать, оплакивал бы хоть кто-нибудь несчастного Зандика.

***

Панталоне молча наблюдал за игрой Омеги. Он не собирался вспоминать увиденное в день рождения Зандика. Девятый слишком хорошо знал: болтуны заканчивают в трущобах Снежной изуродованными трупами, о которых никто не вспомнит, если сам не захочет исчезнуть следом. Когда пришло приглашение на встречу, он колебался. Но не явиться означало подтвердить чужие догадки. Поэтому Панталоне пришел. Он выжидал первого хода от сегмента. Девятому предстояло заново выстраивать отношения с Доктором – мысль казалась абсурдной. Мужчина старался не выказывать пренебрежения к версиям оригинала, прекрасно понимая: именно они займут место его делового партнёра. Когда Второй был жив, Панталоне всегда знал, что этот день однажды настанет. Он жил с оглядкой на грядущее будущее. И всё же оказалось странно начинать сначала после стольких десятилетий рядом. Они оба поддавались скоротечным иллюзиям, растворившимся в неизбежности следующего дня. Зандик мёртв. А Панталоне продолжит жить среди его копий, день за днём оставаясь в обществе Второго Предвестника. В конце концов, из них двоих навсегда потерял именно оригинал. Ему хотелось убедить себя, что из двоих лишился именно мертвец. Но мертвецы не имеют сожалений. Ни несказанные слова, ни оборванные разговоры, ни чужое отсутствие рядом больше не имеют значения. Именно его оставили доживать среди призраков. Значит потерявшим не мог быть Зандик. Это заставляло Панталоне раз за разом возвращаться к фортепиано, за которым сидела чужая копия с до боли знакомыми движениями рук. Странно, что только Омега был здесь. – Прайм мёртв, – озвученные слова оборвали поток мыслей Девятого. Звуки фортепиано не дрогнули, Омега продолжал играть идеально заученную мелодию. – Вот как, – руки Второго замерли над клавиши лишь на мгновение. Контрактам свойственно заканчиваться смертью одной из сторон, даже если такое понятие сложно применить к бессмертному сознанию Второго Предвестника. Перед ним сидел Дотторе, точно такой же, как пятьдесят пять лет назад. То же лицо. Тот же голос. Те же движения пальцев над клавишами. – Ты нашел то, что искал? Вопрос заданный между строк: стоил ли эксперимент смерти? Утраты возможности поговорить ещё раз, хотя Панталоне никогда не был заинтересован в его рассуждениях. Возможности прикоснуться к чужим волосам, всегда уложенным, в отличие от хаоса, царившего у Второго, потому что Делец не мог позволить плохо себе выглядеть. Он спрашивал, потому что хотел знать, мог ли Дотторе сожалеть о том времени, которое могло у них быть. Омега прекратил играть, обернулся, пристально посмотрел на Дельца. Сегмент видел перед собой привычную фальшивую улыбку. Безупречно спокойный голос. Открытые глаза, выжидающие ответа. Он мог видеть беспокойство на лице Дельца за сделку, заключённую с мастером. Вопрос, заданный из вежливости с просчитанными интересами. Панталоне не хотел терять доступа к эликсиру бессмертия, разработанного для него. Мальчик, получивший вечную жизнь, парадоксально сильно зависел от смертника. Омега был самой эгоистичной версией Доктора, но именно он лучше прочих понимал привязанность мастера к болезненному Дельцу. Им не заменить своего создателя – другие сегменты и не стремились к этому. Не нуждались в признании коллеги младше их по рангу, но Омега был жаден до всего. Сегмент хотел заполучить то же внимание, что и его создатель. – Нет. Эксперимент провалился, – Омега отвернулся, возвращаясь к клавишам. Никто не оплакивал Зандика. Смерть оказалась бесполезной тратой ресурсов. Его кровь была такой же красной, сердце не демоническим. Даже Ронова приняла еретика столь же равнодушно, как принимает всех остальных.

***

Дотторе не боялся умереть в одиночестве. Он уже умирал однажды четыреста лет назад, на холодном столе для вскрытия, где на его равнодушно рассматривало собственное прошлое. В отличие от Прайма, его эксперимент завершился успехом. Ирминсуль горел адским пламенем. Сегменты не боялись смерти так же, как и их создатель. Всего лишь цикл, подошедший к завершению. Смерть стала ценой, которую пришлось заплатить за равноценный обмен. Сценарий собственной кончины был ему известен благодаря жертве Прайма. Никто не обратит внимания на исчезновение Второго Предвестника так же, как много лет назад никто не заметил исчезновения Зандика. А может, всё окажется даже лучше – впервые станет поводом для радостных возгласов. Монстр повержен. Еретик перестанет существовать. У него не было сожалений. Или почти не было. Стоило создать больше эликсиров бессмертия. Мужчина тихо усмехнулся собственным мыслям. Он самолично нарушил сделку с Дельцом, хотя когда-то обещал, что смерть Прайма ничего не изменит между ними. Панталоне наверняка будет недоволен. Придётся сократить количество сигарет. Волосы постепенно начнут терять прежний блеск. Сможет ли Делец пережить седые пряди? Внешность всегда была важна для него. Омега нередко наблюдал по утрам, как тот педантично расчёсывал длинные пряди перед зеркалом, будто даже спустя столетия бессмертия оставался мальчишкой из нищих кварталов, цеплявшимся за роскошь как за доказательство собственной победы над прошлым. – Боюсь, твой путь заканчивается здесь, – Голос Регратора прорезал тишину. Доктор не повернулся к нему. Неужели Делец действительно пришёл выбивать с него долг за нарушение контракта? – Как мне тебя называть? Зандик? Или ты предпочитаешь Дотторе? Странный способ уважить последние минуты умирающего. Особенно после того, как Омега пытался скрыться от него, а Делец всё равно нашёл. Ворвался следом, не позволяя исчезнуть в одиночестве. Неужели он действительно хотел умереть один? – Как пожелаешь. Прощай, Феофан. На этот раз действительно. Он прожил дольше Прайма. Знал Панталоне лучше оригинала. Знал о привычке засыпать лишь под утро после бесконечной работы с документами. О том, как Делец раздражённо щёлкал зажигалкой, когда нервничал. О тихом недовольстве всякий раз, когда Омега забирал очередную сигарету прямо из чужих пальцев. О тех мелочах, которых Прайм никогда не застал. И всё же оставался вторичным. Копией. Замещением человека, которого Панталоне потерял сотни лет назад. Омега не мог поверить, что действительно имел для него значение. Что Регратор пришёл сюда не ради контракта, не ради привычки, не ради тени прошлого. Потому что кто станет оплакивать сегмент, если не оплакивал оригинал? Для Панталоне всё было иначе. Потерять его во второй раз было несравнимо больнее. Теперь окончательно. Без других версий, которые расскажут о констатации смерти. Терять снова, когда Панталоне успел поверить в вечность рядом с ним, было жестоко. Со временем он перестал различать Прайма и Омегу в собственных воспоминаниях. Приписывал одному слова другого. Путал жесты, взгляды, привычки. Иногда ловил себя на мысли, что уже не помнит, кто именно впервые назвал его жадным до жизни идиотом. Четыреста лет оказались слишком долгим сроком, чтобы продолжать видеть в Омеге замену. Для Панталоне он перестал быть заменой. Потому что оригинал выбрал умереть, а не остаться рядом. Тот, кто оперировал незадачливого Господина Девятого, недовольно глядя на новую сигарету в чужих руках сразу после. Тот, кто раздражённо жаловался, что образ монстра рядом с Панталоне начинал рушиться. Был этот Дотторе. – И уж это мне известно лучше других. Прощай, Зандик, – Панталоне отвернулся. Он не мог смотреть, как тот исчезает. Как то же самое начнёт делать собственная память с возрастом. Как годы сотрут знакомый голос, размоют черты лица, превратят человека, прожившего рядом с ним четыре столетия, в очередного мертвеца, которого уже невозможно удержать. Но, с другой стороны, это приблизит момент их повторной встречи. Быть может, ему стоит заиметь больше вредных привычек. Теперь никто не начнёт жаловаться. «Пациент Омега мёртв. Причина смерти: погиб, исполняя миссию. Реакция окружающих: зафиксирована».