Пустота, что носит твоё имя..

Прошло полгода. Ань перестал считать дни где-то после третьего месяца — когда понял, что время не лечит. Оно просто замораживает боль, превращая её в ледяной ком, который живёт где-то в груди, под рёбрами, и дышать с ним можно, но каждое утро приходится напоминать себе: вдох, выдох, ты ещё жив. Квартира пахнет Даней. Его шампунем, который остался на полке в душе и который Ань так и не выбросил. Его футболками — Ань спит в одной из них, серой и мягкой, уже почти не пахнущей хозяином. Котом — их общим рыжим нахалом, который теперь каждое утро трётся о ноги Аня, будто спрашивая: а когда он вернётся? Ань не знает, что отвечать. Он научился делать вид. На работе — спокойный, собранный, вежливый менеджер Нго Бао Ань. Соседи видят тихого парня с азиатской внешностью, который иногда улыбается. Друзья думают, что он справляется. Но по ночам, когда город за окном засыпает, Ань сидит на кухне с чашкой остывшего чая и смотрит на пустой стул напротив. Там когда-то сидел Даня — рыжий, весёлый, кудрявый, выше Аня на целую голову. Даня, который называл его «Анюта» — смешно, нежно, не обращая внимания на то, что Ань парень и никакой не Анюта. Даня, который мог разбудить его в три утра просто чтобы сказать: «Я люблю тебя, спи дальше». Его нет уже полгода. Сердце Аня — если честно, он даже не знает, как это описать. Это не просто пустота. Это дыра, у которой есть форма. Форма Дани. Каждый раз, когда Ань смеётся над чужой шуткой, он чувствует, как острые края этой дыры врезаются в рёбра. Каждое утро он просыпается и забывает — на одну секунду, на полсекунды — и втягивает воздух в лёгкие так, как будто всё ещё можно изменить. А потом вспоминает. Сегодня вечером он лёг рано. Усталость навалилась свинцовой плитой — работа, бесконечные дела, необходимость выживать, когда хочется просто лечь и не вставать. Он выключил свет, укрылся пледом, взял в руку Данюшкину футболку и закрыл глаза. Сотня мыслей. Тысяча. Миллион. «Что, если бы я успел? Что, если бы ты не пошёл туда? Что, если бы я сказал тебе утром остаться? Что, если бы я любил тебя громче? Больше? Сильнее?» Он не заметил, как уснул. --- Сначала была темнота, а потом — солнце. Ань никогда не видел такого солнца. Оно было везде: в воздухе, в траве под ногами, в том, как дрожит листва на деревьях. Босиком. Он почему-то стоял босиком на мягкой зелёной траве, и она щекотала ступни. А потом он услышал смех. Ань замер. Он знал этот смех. Он слышал его тысячу раз — в ванной, когда щекотал Даню во время бритья, на кухне, когда тот падал с табуретки, пытаясь достать кружку с верхней полки, в постели, когда они лежали в обнимку и Даня шептал ему на ухо что-то глупое и тёплое. — Анюта! Голос был совсем рядом. Ань обернулся. Даня стоял в двадцати шагах. Рыжие кудри разметались по плечам — он давно не стригся, Ань любил заплетать их пальцами, когда они смотрели фильмы. Зелёные глаза сияли — добрые, весёлые, живые. На нём была старая полосатая пижама — та, в которой он вечно сползал с дивана. И он был босиком. В руках у Дани был цветок. Белый, маленький, Ань не узнал, какой именно — ромашка, наверное. Даня улыбался так, как улыбаются только очень счастливые люди, которые встретили того, кого искали. — Анюта, ну что же ты стоишь? — крикнул Даня, делая шаг назад. — Догоняй! И побежал. Он бежал босиком по траве, подпрыгивая и смеясь, а вокруг заиграла музыка. Ань не понимал, откуда она — из воздуха, из самого сна — но мелодия была простой, летней, похожей на их первое лето вместе. Красивый юноша с цветком. Да-да. Самый красивый, какой только мог существовать. Рыжий, кудрявый, высокий, смешной — его Даня. Ань побежал. Ноги несли его быстро-быстро, трава сменялась мягким песком, потом снова травой. В какой-то момент он понял, что тоже босой — и это было правильно. В этом сне нельзя быть в обуви. В этом сне нужно чувствовать землю каждой клеткой, так же как он чувствовал Даню каждым вздохом. — Давай! — смеялся Даня, оглядываясь через плечо. Он был быстрее, или просто дразнился, то убегая вперёд, то почти останавливаясь. — Анюта, я скучал! И Ань задохнулся — от этих слов, от голоса, от того, что он слышит его снова, настоящего, живого. — Даня, — выдохнул он, бежал, протягивая руку. — Постой! Пожалуйста, постой! Пальцы почти коснулись края пижамы. Ещё чуть-чуть. Ещё один шаг. Даня обернулся, улыбнулся — и в этой улыбке было столько любви, что Ань захотелось упасть на колени, закрыть лицо руками и плакать, плакать, плакать. — Ты почти догнал меня, — тихо сказал Даня. И протянул цветок. Но прежде чем Ань успел взять его, небо над головой начало светлеть — слишком быстро, слишком неестественно. Картинка поплыла, как акварель под дождём. Даня начал отдаляться, исчезать, стираться. — Нет, — прошептал Ань. — Нет, Даня, нет, пожалуйста... Но сон таял, и вместе с ним таял рыжий силуэт, зелёные глаза, тёплый смех. Ань смотрел, как из рук Дани выпадает белый цветок и падает на траву — уже серую, уже мёртвую. — Я люблю тебя, — услышал он на грани исчезновения. А потом открыл глаза. --- Потолок. Треснувшая люстра. Темнота за окном. И мокрая подушка. Ань не сразу понял, что плачет. Слёзы текли сами — не громко, не с надрывом, а просто, как вода, которая наконец нашла трещину в плотине. Они катились по щекам, попадали на губы — солёные, горькие, настоящие. Он сел на кровати, обхватив колени руками. В груди пульсировала пустота. Сон был таким реальным — он до сих пор чувствовал под пальцами воздух, в котором секунду назад был Даня. Слышал его смех. Видел его кудри, его улыбку, его зелёные глаза. Но его нет. Его нет уже полгода. И во сне — тоже нет. Потому что Ань не успел. Снова не успел. Даже в собственных снах он теряет Даню, даже там не может догнать, удержать, схватить за руку и сказать: не уходи, пожалуйста, только не снова. Губы дрогнули — странная, грустная улыбка, которая рождается на грани отчаяния. Он улыбнулся пустоте. Потому что видел его. Потому что хотя бы во сне Даня был живым и смеялся. Потому что тот цветок... тот цветок он запомнит навсегда. Ань скинул ноги с кровати, нащупал тапки и молча, не вытирая лица, пошёл к двери на балкон. Руки слегка дрожали, когда он брал пачку сигарет. Он вышел на холодный воздух, зажигалкой чиркнул раз, второй — на третьем получилось. Затянулся. Выдохнул. Слёзы не останавливались. Они текли параллельно сигаретному дыму, и Ань стоял под ночным небом, смотрел на звёзды и понимал, что уснуть сегодня больше не сможет. Потому что если он уснёт и увидит Даню снова — он не переживёт второго пробуждения. А если не увидит — не переживёт темноты. Где-то в квартире мяукнул кот. Их общий кот. Рыжий, как Даня. Ань докурил, затушил окурок в банке из-под оливок — Даня всегда ругался за такие банки, говорил, что они нужны для «культурного пепельницы», как он это называл — и прошептал в тишину: — Спи спокойно, Данечка. И улыбнулся сквозь слёзы. Самую настоящую, самую разбитую, самую живую улыбку, на которую только способно сердце, которое продолжает биться даже тогда, когда биться незачем.