Сквозняк

Я знала эту мантру наизусть. Выучила за два года, три месяца и семь дней. Ты хороший – я плохая. Повторяла её в голове, пока он стоял у кухонного стола, сжимая стакан так, что побелели костяшки. Пока его красивое лицо кривилось от гнева – тот самый рот, который час назад шептал «ты мой воздух». Пока я смотрела на осколки на полу его съёмной квартиры и думала: он не специально, он просто устал. — Не кричи, я не глухая. Ёнджун замер. Вдох-выдох. Тот, кого фанатки называют «ангелом», сейчас напоминал загнанного зверя. Он шумно выдохнул носом – так делают, когда сдерживают удар. — Ты делаешь это специально, – тихо, почти ласково. – Снова забыла, что я просил не приходить без звонка? У меня съёмка в шесть утра, а ты… ты просто врываешься со своей заботой, и мне приходится выбирать между тобой и сном. — Я принесла тебе ужин, – ответила я. – Ты не ел восемь часов. Стакан всё-таки полетел в стену. Я даже не вздрогнула. Только подумала: «Гранатовый сок. Пятна останутся». И полезла за тряпкой. Ты хороший – я плохая. Я веду себя неправильно, потому что он много работает. У него гастроли, продюсеры, вечные «улыбнись, Чхве». Со мной он имеет право быть… настоящим. И если настоящий иногда бьёт посуду – это моя вина. Я плохая. Я пришла не вовремя. Рука легла на плечо. Дрожащая. — Прости. Прости, я не хотел. Я не обернулась – вытирала пятно с белой стены. — Я уберу, – голос сломанный, виноватый. – Т/И, посмотри на меня. Я посмотрела. И чуть не засмеялась – от усталости, наверное. Потому что он выглядел как побитый щенок, брошенный на трассе. Дрожащие губы, блестящие глаза, настоящий, не сценический страх. — Т/И, я устал. Ты же знаешь. Знаю. После наших ссор он пишет песни, которые становятся хитами. Знаю, что он звонит мне в три часа ночи и плачет, что никто его не понимает. Знаю, что я разбила своим молчанием его хрупкую картинку «нормального парня». — Ты особый, а я простая. Просто прихожу, убираю осколки и молчу. Удобно, правда? Ёнджун вдруг упал на колени прямиком в осколки. Я дёрнулась, хотела крикнуть, но он схватил мою ладонь и прижал к своему лицу. Мокрому. Горячему. — Не уходи. Пожалуйста. — Встань. — Не уйдешь? – спросил он, снизу вверх, так – и это было самое страшное – честно. Я молчала. Он заплакал. По-настоящему, с всхлипами, как ребёнок, которому отменили концерт. Уткнулся в мою руку, бормоча: «Ты плохая, но ты моя». А потом сказал это. Негромко. Почти нежно. Словно делился секретом, который должен был меня успокоить. — Т/И… если бы ты не была такой, я бы не злился. Ты меня провоцируешь. Сама. Не специально, но… ты же понимаешь. Просто будь послушнее. Не смотри на меня так, не молчи подолгу – это бесит. И тогда… тогда всё будет хорошо. Обещаю. Так вот оно что. Внутри что-то окончательно сломалось. — То есть, – медленно спросила я, – если я перестану быть собой, ты перестанешь бросать в меня стаканы? Он не услышал иронии. Кивнул, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Ты просто всё усложняешь. Но я стараюсь. Ради нас. Он не считает себя виноватым. Он считает, что я – причина его гнева. Что моё существование, мой взгляд, моё молчание, моя забота... лишь бесят. И если я стану идеальной (удобной, тихой, предсказуемой), он перестанет бить посуду, поднимать руку на стену. И когда-нибудь поднимет на меня? Я вдруг увидела будущее. Не расплывчатое «вдруг изменится», а чёткое, как осколок под ногой. Он не изменится. Ему выгодно, чтобы я была «плохой». Плохую можно наказывать. Плохая терпит. Плохая не уходит – она искупает вину. Сначала стаканы, посуда, стены, а после мои руки, которые я буду прятать под длинными рукавами. Он будет плакать после каждого раза, стоять на коленях, клясться, что это в последний раз. И я буду верить, потому что люблю. Потому что помню, каким он бывает в хорошие дни: нежным, заботливым, дарящим игрушки и стихи. Но хорошие дни будут таять. Как этот ужин, размазанный по стене. — Т/И? – он поднял на меня заплаканные глаза. – Ты меня слышишь? Я правда постараюсь, если ты тоже… — Если я тоже постараюсь быть удобной жертвой? – перебила я. Он моргнул. Не понял. Долго же я терпела, продолжая твердить себе, что он хороший, а я плохая, чтобы оправдать его гнев и свою любовь. Думала: «Мы только встречаемся. Уйти можно в любой момент. И оставалась, он же хороший». Я выдернула руку. Он всхлипнул, как зверек. — Т/И… — А, неважно. Ёнджун вскочил, попытался обнять, но я уже стояла в прихожей, натягивая пальто на свитер. Спиной чувствовала его отчаяние. Дыхание сбитое, тихий скулёж. — Ты меня бросаешь? – прозвучало так, будто я отменяю подписку на стриминг. Хороший мальчик, кумир миллионов, с голосом, от которого плачут на концертах, стоит в дверях, раздавленный «плохой» девушкой. Я обернулась. — Всё исправишь? Всё сначала? Он закивал, с надеждой, с мольбой. — Всё. Я клянусь. Т/И, я без тебя… я никто. — Ты уже сказал, что я должна измениться, чтобы ты перестал злиться. Он замялся. — Ну… не измениться, просто… учитывать мои чувства. — А твои чувства говорят, что бить посуду – нормально, если девушка пришла без звонка? Ёнджун опустил глаза. Молчание. Вот оно. Никакого «прости, я псих». Никакого «мне нужна помощь». Только «ты неправильная, поэтому я злюсь». Я повернулась к двери. — Т/И, подожди! — Дверь за мной закрой, – сказала я, не оборачиваясь. – Сквозняк же. Я шла по лестнице вниз, в осеннюю ночь, и чувствовала, как время развязывает ту самую ниточку. Любовь делает нас слепыми. Но иногда – только иногда – боль открывает глаза. Я не обернулась. Даже когда за спиной снова что-то разбилось. Снова. Вышла на холод, а сквозняк захлопнул дверь за мной сам. На улице заплакала. Не от жалости к нему. От злости на себя – что так долго. И от страшной ясности: если бы я осталась, через год он бы уже не останавливался перед стеной. Ты хороший – я плохая. Правда ведь?