Ne me quitte pas

Сквозь ночной прохладный воздух пустыни мчится всадник, его вороной конь топчет редкие пучки засохшей, извалявшейся в песке травы. Топот копыт, лошадиное фырканье и бренчание упряжи смешиваются со свистом гулкого ветра, хлещущего в укрытое тканью лицо. Всадник то и дело понукает коня, заставляет ускоряться, бежать галопом, даже несмотря на осознание — ему нет нужды спешить. Всадник мчится в лагерь христиан, разбитый близ Керрака. Очередное, кажется, уже бессчётное короткое сражение за три года шаткого, лишь формального мира, в этот раз закончившееся для крестоносцев победой. Попытка завоевания крепости провалена, сарацины отступают. Проигрыш, кажущийся почти незначительным в такой войне, особенно неприятен для их предводителя. Он так и не смог заснуть, даже несмотря на то, что завтра ждёт долгая и изнурительная дорога обратно в Дамаск. Однако на него давит не поражение, не оно заставляет мчаться в стан врага. Одной рукой Саладин поправляет ткань на лице, другой крепко держит уздцы и надеется, что конь не сбавит темп. У него нет ответа на вопрос, чего именно он хочет добиться и что будет делать, прибыв к христианам в лагерь в столь поздний час. Он лишь знает, что он нестерпимо жаждет увидеть их правителя. Балдуин улыбнулся Саладину сегодня днем, когда держал меч у его горла. Король – восемнадцатилетний мальчишка, по слухам смертельно больной, относится к этим битвам скорее как к играм, из которых, к слову, он не слишком часто выходит победителем. Но каждый раз, когда враг христиан оказывается сраженным, он улыбается именно так, как улыбался сегодня — с явной насмешкой, без злобы и страха. Саладина возмущает и манит одновременно, что Балдуин, такой юный воин, смотрит на него с ухмылкой, бесстрашно бросая вызов ему, грозе всех христиан. И каждый раз, к своему изумлению, султан ожесточённо ждет битвы. Сейчас, рассекая песок, Саладин вновь вспоминает, как король с грациозной точностью отражал его удары, как хмурились его светлые брови и как он прикусывал губы до крови. Воспоминания о бледном лице заставляют вновь набрать сбавленный темп галопа, и уже скоро на горизонте начинают виднеться очертания оазиса. Спешившись, Саладин направился к редким деревцам и, похлопав лошадь по холке, привязал ее. Ветер трепал выбившиеся от долгой скачки пряди волос. Султан размотал платок, прикрывающий лицо, глубоко вдохнул прохладный воздух и, нагнувшись к ручью, сделал несколько глотков. Осмотревшись по сторонам, он увидел мелькающие в отдалении огни факелов, освещающие лагерь христиан. Ветер начал дуть в спину, словно подгоняя, и Саладин еще раз огладил гриву коня, прежде чем медленными, уверенными шагами двинуться в сторону огней. В шестистах шагах от лагеря он прячется за большим камнем, щурится, пытаясь выбрать нужный момент. На удивление, количество шатров не превышает тридцати, по всей видимости, большая часть воинов осталась в Керраке. Внимание султана сразу привлекает богато украшенный шатер с золотыми крестами на орифламме. В очередной раз Саладин благодарит судьбу не только за свое умение передвигаться почти бесшумно, но и за то, что в этот час происходила смена караула, из-за чего дорога до заветного шатра становилась значительно легче. У него не оказывается времени на сомнения, ведь в тот самый миг, когда до входа в шатёр остаётся всего пару шагов, за спиной он слышит чей-то разговор. В это же мгновение Саладин прячется за тяжёлым пологом, к счастью, оставаясь незамеченным. Внутри он замирает, тяжело дыша, заглядывает в щель у входа и прислушивается к удаляющимся голосам. Лишь убедившись, что его не видели, султан оборачивается спиной ко входу и ждет, пока его глаза привыкнут к полумраку, освещаемому небольшим светильником. Внутреннее убранство оказывается довольно скромным, почти аскетичным. Рядом со входом на походном сундуке лежит аккуратно свернутый плащ, около него — щит с мечом, уже отмытые от крови и до блеска начищенные. За тонким полупрозрачным пологом виднеется ложе, рядом с которым на небольшом столике догорает свеча. Он тихо продвигается вперед, каждый шаг отдаётся гулом в груди. В эту минуту ему страшнее, чем было сегодня на поле боя – сейчас враг гораздо ближе, непозволительно близко. В его голове проносится мысль, что сейчас идеальный момент для убийства соперника, но Саладин тут же отмахивается от неё. Он пришел сюда не для этого, ведь смерть Балдуина — это последнее, чего он жаждет. Султан склоняется над спящим. В мерцающем свете видит локоны золотистых волос, прикрывающие плечи, видит очертания узкой спины и стройных ног, укрытых легким покрывалом. Кончики пальцев подрагивают, скрывая желание прикоснуться. Саладин сглатывает и продолжает лишь напряженно всматриваться, не смея лишний раз пошевелиться. Утомленный тяжелым днем, Балдуин глубоко дышит, сон его кажется крепким, спина слегка приподнимается. Однако едва Саладин склоняется ниже и все же невесомо касается волос спящего, как его правая рука оказывается в захвате, а в горло ощутимо впивается кончик кинжала. Султан замирает в оцепенении, запоздало осознавая, что не сможет схватить саблю и отразить удар. Рука, сжимающая кинжал, ощутимо дрожит, Саладин вздрагивает, чувствуя, как острие оставляет царапину на коже. Балдуин морщится от боли в раненом в сегодняшней битве плече, ошарашенно всматривается в смуглое лицо, моргает, пытаясь согнать полудрёму. Постепенно черты лица проясняются в сознании, король осмеливается посмотреть в глаза незваного гостя и слегка расслабляется. Саладин напряжённо сглатывает, когда холодный металл перестаёт впиваться в шею, но не смеет пошевелиться, понимая, что Балдуин не намерен убирать кинжал. — Ты? — изумленный голос Балдуина вырывает обоих из оцепенения. Король продолжает недоверчиво хмуриться, оглядываясь по сторонам, словно опасаясь нападения. Он знает, что должен закричать, позвать охрану, оттолкнуть от себя врага. При этом абсолютно уверен, что не станет этого делать. Более того, он почти готов принять, что на самом деле ждал Саладина гораздо сильнее, чем мог бы сам себе в этом признаться. — Я один, нет нужды никого звать. — Голос у Саладина хриплый, в этот момент арабские слова из его уст звучат почти умиротворяюще. Балдуин медленно отводит клинок от чужого горла, но все еще продолжает держать руку султана тонкими пальцами. В этот момент неподалёку от входа в шатер раздается голос стражника. Саладин почти уверен, что сейчас король все же позовет на помощь, но этого не происходит. Напротив, Балдуин, словно приняв какое-то решение, отводит клинок, кладет его рядом с собой, на мгновение сжав руку Саладина чуть крепче, словно не желая отпускать, и все же ослабляет хватку, позволяя гостю наконец выпрямить спину. — Сегодня тебя ранили? — Вопрос Саладина звучит скорее как утверждение — он сомневается в том, что его стоило задавать. Султан щурится, переводит взгляд на бинты, виднеющиеся из-под воротника шёлковой рубахи. Ранение в плечо совсем неглубокое и совершенно не стоит внимания воина, поэтому почти сразу Саладин понимает, насколько неуместно прозвучала фраза. Вместе с тем, он признается самому себе в постыдном – враг ему небезразличен. Балдуин едва касается правой рукой плеча, пальцем слегка проводит по бинтам, и почти сразу одёргивает ладонь. — Вздор, это почти царапина, нет нужды волноваться за меня. – В его голосе больше нет язвительной смелости. Балдуин шепчет что-то, не поднимая на Саладина взор. Можно подумать, что любое беспокойство о нем способно вогнать его в краску. Балдуин не хотел, чтобы он видел его таким, но так же ясно осознавал, что не прогонит султана. Не сможет прогнать. При свете догорающей свечи трудно разглядеть выражение чужого лица. Балдуин не сразу замечает, как Саладин садится на кровать. — Мне показалось, что ранение серьёзное. Тебе не стоило нападать на меня, рана могла разойтись. – С этими словами он мимолетно прикасается к плечу Балдуина. Тот вздрагивает, хочет что-то произнести, но лишь расслабляет плечи и поворачивается лицом к султану. — Зачем ты здесь? — король резко поднимает взгляд, в глубине которого отражается сомнение вперемешку с надеждой. Свет на лице Саладина слабо дрожит перед тем, как догоревшая свеча гаснет, и шатер окутывает почти непроглядная темнота. Прежде, чем Балдуин успевает сказать хоть что-то, Саладин подаётся вперёд, слегка прикасаясь к чужим холодным губам своими, почти сразу же отстраняясь и внимательно вглядываясь в льдистые глаза. Он не уверен, что угадал, что сейчас подходящее время, кажется, что его должны оттолкнуть. Но вопреки сомнениям, спустя несколько невыносимо долгих мгновений, Балдуин робко кладёт руку султану на шею, заставляет придвинуться ближе и слегка склониться, чтобы в ту же секунду, зажмурив глаза, поцеловать его. Саладин слегка улыбается в его губы, понимая, что для Балдуина этот поцелуй — первый, заставляет приоткрыть рот, мягко проводит языком по верхней губе и прижимает к себе. Одной рукой приобнимает за талию, второй начинает гладить по щеке. Король неумело, но пылко отвечает ему, двигается навстречу, его рука на шее султана ощутимо подрагивает, пальцы трепетно перебирают седеющие кудри на затылке. Грудью Саладин ощущает рьяное биение чужого сердца, чувствует пронизывающую хрупкое тело дрожь. Лицо Балдуина заливает краска, он первым разрывает поцелуй, начиная жадно вдыхать воздух. В темноте Саладину тяжелее разгадать выражение его лица, к тому же король больше не смотрит ему в глаза. Прежде, чем султан успевает перевести дух, Балдуин крепко обнимает его поперек спины, и, прижимаясь с новым, более настойчивым поцелуем, тянет Саладина на себя, заставляя лечь сверху. Сперва султан опешивает, словно происходящее до сих пор не виделось ему реальностью. Лишь язык Балдуина, обжёгший губу, заставляет окончательно отбросить сомнения. Как только руки короля тянутся к тюрбану, чтобы распустить узел и стянуть ткань, снаружи становятся слышны голоса и пьяный смех. Балдуин резко прикрывает рот Саладина ладонью. На несколько секунд оба замирают, внимательно прислушиваясь к звукам. Всем телом Саладин ощущает испуг Балдуина и в попытке успокоить кладет руку на его бедро, слегка сжимает, начиная поглаживать сквозь мягкую ткань. — Не нужно... — тихо шепчет Балдуин, озираясь, и пытается сконцентрироваться на звуках отдаляющихся шагов. Рука, закрывающая рот султана, отодвигается, и тот, воспользовавшись моментом, опускается, начиная оставлять поцелуи на шее. Теперь Балдуин прикладывает ладонь уже к своему рту, крепко закрывает глаза, слегка изгибается в спине и, уже не пытаясь сопротивляться, целиком отдается прикосновениям. С каждым новым поцелуем, отдающим жаром на шее, он ощущает, что больше не хочет обращать внимание ни на страх, ни на смущение. Саладин целует острую линию челюсти, подбородок, несколько раз проходится языком по кадыку, чувствует, как судорожно сглатывает Балдуин, оставляет едва заметные следы на бледной коже. Он пытается уверить себя в том, что не ощущает редко проглядывающие розовые пятна, словно лепестки дикой розы, лишний раз подтверждающие правдивость слухов о болезни короля. К счастью, почти сразу его внимание переходит на другое — его рука, глядящая бедро, медленно движется вверх, пальцы сжимают кожу сильнее, пытаясь прочувствовать тело под шёлком штанов, и из уст Балдуина доносится очень тихий, сдавленный полувздох-полустон. Саладин вздрагивает от осознания того, что никто прежде не касался Балдуина так . Много раз он представлял эти моменты, и каждый раз винил себя за собственные мысли, пытаясь убедить себя в том, что такие фантазии не только греховны, но и несбыточны. Мысли о близости с врагом мучили его уже давно, а теперь этот самый враг здесь, в его руках. Слишком близко. Саладин снова поднимается выше, нежно проводит свободной рукой по щеке, не в силах скрыть мягкую улыбку, снова целует в губы, ощущая, что Балдуин тоже улыбается. Прикосновения холодных пальцев обжигают кожу – сминая подол чёрной рубахи, Балдуин задирает ее до лопаток. Саладин приподнимается, скидывает ее на пол, оголяя стан, и начинает медленно развязывать узел на штанах Балдуина. Шорох тканей смешивается с прерывистым, тяжёлым дыханием, легкую, нетерпиливую дрожь в руках больше не получается скрыть. Король прерывисто шепчет что-то на французском, пытаясь перевести дыхание. Сложная природа собственных чувств сводит Балдуина с ума, он охотно поддаётся каждому движению Саладина, чувствуя, как бешено колотится сердце, словно желая выпрыгнуть из груди от переполняющей любви и страха, легкого, но болезненно колющего. Теперь руки Саладина проходят по полностью обнажённому телу, привыкшие к полутьме глаза улавливают тонкие линии. Он ощущает оправданную, но совершенно не нужную в такой момент тревогу, с которой король сжимает его плечи. Силясь прогнать ее, целует ложбинку на впалом животе, оставляет поцелуи на груди, снова целует кадык и наконец губы, но уже не с той пылкой, нетерпеливой страстью, а с нежностью, на которую только может быть способен. Наконец, Балдуин окончательно расслабляется, сжимает в руках ткань покрывала. Резко вздрагивая, чудом успевая сдержать вскрик, король прижимает ладонь к губам. Острая боль на несколько мгновений пронизывает все тело от слишком резкого, почти лихорадочного движения. Саладин мягко убирает чужую руку ото рта, тут же припадает с поцелуем, свободной рукой успокаивающе гладит поясницу. Тело поддаётся, реагирует на касания, уже скоро движения становятся плавными и медленными, хотя даже от них Саладину кажется, что он сойдёт с ума. Разрывая поцелуй, Балдуин громко, рвано вдыхает, до боли сжимает широкую спину. От сдавленных стонов втягивать в лёгкие воздух становится невыносимо тяжело. Какое то время Саладину трудно осознать происходящее, он прерывисто целует шею короля, крепче стискивает бёдра. От осознания того, насколько близко может быть враг его почти трясёт. Саладин возвращается в реальность лишь в тот момент, когда Балдуин подаётся вперёд и несколько мгновений двигается в такт его движениям. Медленно султан набирает темп, лихорадочное биение его сердца смешивается с чужим. В какое-то мгновение они забывают о происходящем за пределами шатра. Тишину прерывает громкое дыхание, сдавленные, почти неслышные стоны. Спертого воздуха в момент становится невозможно мало. Трясущимися руками Балдуин сжимает покрывало, поворачивает голову, со всей силы кусает подушку в попытке подавить крик, и чувствует, как по позвоночнику резко проходит разрядка, разливаясь теплотой внизу живота. Еще несколько лихорадочных, особенно сильных движений, и тело Саладина пробивает дрожь, на губах непроизвольно отражается улыбка. Султан устало опускается на ложе, позволяя себе на секунду закрыть глаза. Он слышит, как Балдуин судорожно переводит дыхание, переворачивается на живот, растягивается на смятых, испачканных простынях. Растрёпанные волосы короля падают на лицо, скрывают румянец. Почему-то теперь султану кажется, что он больше не победитель, и впредь никогда им не будет. С явным усилием он заставляет себя открыть глаза и прищуриться, пытаясь разглядеть лицо Балдуина в полумраке. Поднимает руку, гладит короля по волосам, пальцами путается в светлых прядках. Какое-то время они молча смотрят друг другу в глаза, а потом Балдуин придвигается ближе, и не отводя взгляд, тихо шепчет: — Je t'aime. Саладин еще раз пропускает мягкие локоны сквозь пальцы, щурится, с усилием размыкает губы и все же спрашивает: — Что это значит? Балдуин слегка улыбается. — Однажды ты сам поймешь. Саладин ничего не отвечает, только тихонько гладит по спине. Балдуин не пожалеет ни об этих словах, ни об этой ночи, как бы не были греховны его действия или чувства. Не пройдет и двух лет, как болезнь превратит прекрасного юношу в чудовище, источающее смрад. Тогда Саладин больше не захочет даже видеть его, не то что прикасаться. Сейчас, пока болезнь снедает лишь изнутри, он склоняется к чужой теплой груди, чувствуя, как его заключают в объятия, и уже скоро проваливается в сон. Султан осторожно гладит раненое плечо, вдыхает запах волос. Этот грех он замолит победами, одержанными во имя веры, даже несмотря на уверенность — похоть не овладевала им. Близость с врагом была лишь из собственной неправильной любви к нему. Слишком абсурдно отрицать это теперь – Саладин больше не стыдится своих чувств. Он знает, что эта ночь была первой и последней. Между их народами нет мира, так было и так будет, потому что эту войну не способна окончить даже любовь. В последний раз султан целует Балдуина в губы. Тихо, чтобы не разбудить спящего, поднимается, натягивает одежду. Уже скоро он покидает лагерь, оставаясь незамеченным. Это был последний раз, когда Саладин видел его лицо, а не грубый металл маски. В последующие шесть лет лишь изредка они встречались на поле боя, еще реже — сидели друг напротив друга в зале для переговоров. Они никогда больше не оставались наедине. Октябрь, 1187 год. Небеса плотно затянуты тёмно-серыми облаками. Моросит лёгкий, пока ещё тёплый дождь. Дождь пытается смыть грязь с улиц и разрушенных домов, залитых кровью, словно само небо силится вернуть достойный вид Святому граду. Но ничто не смоет возгласы тысяч людей, отчаянные крики, скорбные плачи, вой испуганных животных и громкие, ничем непоколебимые молитвы христиан, потерявших Иерусалим. Балдуин IV Иерусалимский обрёл покой более двух лет назад. Вместе с ним умерла последняя надежда христиан, последняя причина Саладина откладывать завоевание Святой земли. В тот день, когда известие о смерти главного врага дошло до султана, в нем что-то переменилось. Он не проронил ни одной слезы, нет, таким, как он, не положено плакать, но он знал, что никогда не сможет забыть единственного врага, способного дать ему отпор. Скорбь от потери была способна утешить лишь одна мысль: там, в мире без войны и боли, Балдуину спокойно. Он, как никто другой, заслужил оставить собственное тело, ставшее обузой, и наконец перестать страдать. Дождь усиливается. В окружении ближайших соратников, воодушевленных победой, Саладин, разделяя их настрой, медленным шагом направляется в сторону Аль-Аксы. Слишком часто он представлял себе этот момент, слишком долго мечтал о завоевании, об освобождении Святого города. Он уже не пытается делать вид, что принимает участие в разговоре окружающих его мужчин, слишком много мыслей роятся в голове, сбиваются в кучу. Из бесконечного потока раздумий султана вырывают протяжные рыдания, перемежающиеся со вскриками. Молодая светловолосая девушка, сидящая в узком переулке прямо на голой земле, прижавшись к стене, держит на коленях умирающего мужчину, содрогаясь в плаче. — Ne me quitte pas! Je t'aime, s'il te plaît ne me quitte pas! Je t'aime! Je t'aime! Je t'aime! Снова и снова повторяя одну и ту же фразу, она, проглатывая слезы, кажется, даже не видит проходящих мимо людей. Саладин оборачивается, смотрит на девушку, пока не скрывается за поворотом. Еще некоторое время до него доносятся ее рыдания, а слова, полные отчаяния, почему-то въедаются в голову. Султан догадывается о значении этих слов. Ему даже кажется, что он где-то слышал их. Теперь, весь оставшийся путь до мечети, его мысли занимает не только долгожданная победа, но и размышления о том, где и когда он слышал такие слова. На входе в святыню он оставляет своих спутников, ступая под золотистые своды. Из окон льётся тусклый свет, все пространство изнутри словно окутано мягкой дымкой. Саладин проходит по лепесткам роз, лежащим на полу. В один миг на него нисходит абсолютное спокойствие. Но тут же, слишком резко, в голове проносится до боли знакомый, ласковый шёпот: «Je t'aime. »