愛していたのに。

Айван снова врезается в израненное тело Эндрю, наслаждаясь каждым толчком, даже не показывая этого. Он всегда умел сохранять невозмутимое выражение лица, даже в такой ситуации… как эта. Впрочем, скрывать что-либо было бессмысленно, ведь даже тот, кто находится под ним, не смог бы увидеть его в таком виде. Ах, да. Тот, кто находится под ним. Почему он думал об этом только сейчас? О своем близком друге. О том, которого он поклялся защищать. О том, кого он ценил больше всех на свете. И о том, кто восхищался им и практически боготворил его в ответ. Сейчас уже не так сильно, и не только из-за того, что произошло несколько мгновений назад, но… Ах, как быстро летит время. Если бы он был обычным человеком, хорошим другом, его бы стошнило при виде этого. Но этого не происходило. Ему не следовало делать то, что он, черт возьми, делал. Он остановился в тот момент, когда эти грязные мысли вторглись в его сознание. Обычно он был более сдержан в подобных вещах, но что-то внутри него сломалось после многих лет подавления. И вот он здесь. Ну, в конце концов, он это заслужил, верно? Оба они заслужили. После всех этих выходок друга, и в детстве, и повзрослев, получить хоть что-то взамен не так уж и плохо. Не так уж и плохо. Эндрю должен быть хорошим парнем и принять это. И вот, наконец, он на мгновение остановил свои отвратительно развратные действия и уставился на увиденное. Его друг, весь в крови, синяках и рваных ранах, и всё, что ещё могло напоминать о жизни, давно исчезло. Его лицо было в ужасном состоянии, слёзы, слюна и кровь на нём почти высохли. Его полуприкрытые карие глаза, которые теперь приобрели тусклый красный оттенок, не выражали ни горечи, ни обиды, ни привязанности, ни ожидания. Ничего, кроме пустой, мертвой пустоты, занявшей их место. На его безупречном лице появилось множество порезов и ран, хотя его тело рассказывало гораздо более ужасную историю. Более серьезные травмы изуродовали его — не только по количеству, но и по тяжести. Порезы и царапины превратились в рваные раны и увечья. Синяки там были определенно хуже, особенно вокруг шеи и поясницы. Его туловище было покрыто красной кровью от многочисленных ножевых ранений в грудь. Его фигура была совершенно безжизненной. Он даже не мог сопротивляться. Айван задавался вопросом, мог ли тот остаться в живых, когда он начал осквернять эту беззащитную сущность, но это уже не имело значения. К тому же, такая возможность была довольно маловероятной. Невероятная сила коктейля из наркотиков, которые он ввел в организм друга различными способами, удушение, когда тот каким-то образом пришел в себя и начал сопротивляться, платок, которым Айван вытирал слюну, бывший одним из главных орудий помимо голых рук, и, наконец, жестокое нанесение рваных ран — всего этого было бы достаточно. Передозировка наркотиков, удушение куском ткани, закрывающим рот и нос, асфиксия от того, что Айван решил раздавить ему трахею, тяжелые ранения острым предметом, то бишь топором, кровопотеря, сильный стресс, гиповолемический шок, полная органная недостаточность… что еще он мог назвать, чтобы убедиться, что тот обречен? Хотя Айван все равно солгал бы, если бы сказал, что не начал нападать на него еще до того, как убедился, что тот мертв или, по крайней мере, полностью потерял сознание. Он смотрел на труп перед собой, который он осквернил, в те самые глаза, которые больше никогда не смогут ответить ему взглядом. Он точно знал, чья это вина, но мягко прижал губы к холодным губам, испачканным засохшей кровью, оставившей слабый привкус соленого железа. Именно тогда он понял, что Эндрю вырвал ему в рот и, вероятно, подавился этим. Еще один пункт в списке. Он все еще продолжал касаться его лица и нежно целовать, чувствуя не вину, а тоску, пробуждающуюся в его жестоком сердце. И в тот момент Айван понял, что он совершенно больной, извращенный подонок, а уж тем более лучший друг. Может быть, Эндрю простит его в загробной жизни, если она существует. Может быть.