Вне льда // Off the Ice

      Глава 16. Элис       Будильник прозвенел в пять пятнадцать, но Элис уже не спала. Она лежала в темноте, наблюдая, как потолок меняет цвет с черного на глубокий синий, а затем — на первый бледный отблеск предрассветных сумерек. Всё её тело гудело от той особой бодрости, которую приносит предвкушение.       Это не было предматчевым возбуждением — то обычно острее, с привкусом адреналина и металла. Это чувство было теплее. Мягче. Бодрость от осознания того, что она скоро увидит Сиенну.       Элис заставила будильник замолчать и спустила ноги с кровати. В квартире было прохладно, окна всё еще хранили ночной холод, и половицы обжигали босые ступни. Она быстро оделась в темноте: легинсы, кофта с длинным рукавом, кроссовки. Привычным жестом стянула волосы в хвост и замерла.       Левое плечо поднялось без протеста. Подвижность почти полностью восстановилась, скованность сменилась легким нытьем, которое возникало лишь при предельных нагрузках. Восемь недель с момента травмы. Восемь недель рук Сиенны на её плече, эспандеров, пакетов со льдом и медленного, изматывающего терпения реабилитации.       На этой неделе она должна была вернуться на лед. Уже через два дня. Четверговая игра. Мара подтвердила это вчера коротким кивком и фразой: «Не натвори глупостей».       Два дня. От этой мысли в груди прошел электрический разряд — смесь восторга и ужаса. Восемь недель вне игры. Восемь недель наблюдения за тем, как Лекс занимает её позицию с той взрывной гениальностью, что сразу попадает во все нарезки лучших моментов. Элис смотрела каждый матч со скамейки, сидя рядом с Сиенной. Их бедра соприкасались, а сердце Элис разрывалось на части: одна половина рвалась туда, на лед, а другая отчаянно хотела остаться прямо здесь.       Но последние пара недель изменили всё.       Она перемещалась по квартире в серых сумерках, собирая в сумку то, что приготовила с вечера. Термос с кофе. Две чашки. Контейнер с выпечкой из пекарни на Третьей улице — миндальные круассаны и лимонная слойка, которую так любила Сиенна. Клубника. Плед, который она выстирала и сложила с большей заботой, чем когда-либо складывала вещи в своей жизни. Последние две недели были самыми счастливыми в её взрослой жизни. Она мысленно взвесила эту мысль, проверяя её на преувеличение, но та выдержала проверку. Счастлива так, как никогда не ожидала и чему не до конца доверяла — такое полное счастье было для неё в новинку, а опыт подсказывал, что когда всё настолько хорошо, это не длится долго.       Но она старалась об этом не думать. Она старалась быть «здесь и сейчас», как училась этому Сиенна. Как они обе учились позволять себе это иметь.       Секс был экстраординарным. Это слово казалось слишком мелким. С той первой ночи на диване они были вместе еще пять раз, и каждый раз всё было иначе; каждый раз Элис видела, как Сиенна открывается еще больше, расцветает, доверяет. Женщина, которая была настолько зажата, что едва могла издать звук, теперь была чуткой, отзывчивой и беззащитной в своей страсти — так, что у Элис щемило в груди от нежности.       Но дело было не только в сексе. А в том, что происходило потом, по утрам. Это Сиенна, заваривающая чай на кухне Элис, с очками, сдвинутыми на макушку, и босыми ногами на плитке. Это совместный сон на диване под документалку о морской биологии, от которой Сиенна была в восторге, а Элис ничего не понимала. Это переписка в течение дня — глупые сообщения ни о чем, фото океана после утреннего заплыва Сиенны, жалобы Элис на кофе из автомата, череда всё более изощренных оправданий, почему Сиенне «необходимо» осмотреть плечо Элис именно этим вечером.       Это были отношения. Настоящие, живые, работающие отношения двух взрослых людей, которым не плевать друг на друга. У Элис никогда не было ничего подобного.       Она закинула сумку на плечо и выскользнула из квартиры. В подъезде было тихо, дом спал. Снаружи воздух был прохладным и соленым, небо над крышами — густо-синим. Океан слышался раньше, чем показался в поле зрения — низкий, мерный гул волн, разбивающихся о берег в двух кварталах отсюда. Уличные фонари еще горели, отбрасывая янтарные круги на тротуар, и эвкалипты вдоль дороги стояли неподвижно в безветрии.       Сиенна ждала на углу набережной. Темный силуэт на фоне серого неба: легкая куртка поверх беговой формы, распущенные волосы на плечах. Она смотрела на воду, и от вида её фигуры в предрассветной тишине — прямая осанка, но расслабленные плечи, руки в карманах — грудь Элис наполнилась нежностью, которая всё еще удивляла её саму.       — Доброе утро, — сказала Элис.       Сиенна обернулась. В полумраке лицо её казалось бледным, и, увидев Элис, она улыбнулась. Не той сдержанной, профессиональной улыбкой из медблока, а настоящей. Той самой, от которой в уголках глаз собираются морщинки, челюсть расслабляется, и она выглядит на десять лет моложе.       — Ты притащила сумку, — заметила Сиенна, глядя на поклажу на здоровом плече Элис.       — Я принесла завтрак. Тебе придется мне довериться.       — Я тебе доверяю.       Слова были простыми, Сиенна произнесла их без всякого пафоса, но они прошли сквозь Элис, как теплая волна. Она наклонилась и поцеловала Сиенну в губы — мягко, мимолетно, чувствуя вкус кофе и зубной пасты. Рука Сиенны коснулась бедра Элис — легкий, машинальный жест, пальцы прижались сквозь ткань легинсов, даря одновременно чувство опоры и близости.       Они пошли. Спустя несколько шагов рука Сиенны нашла её руку, тонкие пальцы переплелись с пальцами Элис. Теперь это было естественно — автоматический рефлекс всякий раз, когда они были достаточно близко, чтобы коснуться друг друга, и достаточно далеко от стадиона, чтобы их никто не видел. На работе они были осторожны. Не скрытны, но сдержанны. Рука Сиенны на плече Элис во время процедур была сугубо профессиональной. Взгляды в медблоке — мимолетными. Переписки удалялись из командного Wi-Fi.       Но здесь, в предрассветной тьме, они могли просто быть двумя женщинами, идущими за руку.       Тропинка вдоль пляжа уходила к югу, мимо закрытых кафе, темных террас ресторанов и пустых скамеек, на одной из которых несколько недель назад случился их первый поцелуй. Небо перед ними светлело, густая синева растворялась, превращаясь в полосы фиалкового и розового на горизонте. Океан был темным и гладким, почти неотличимым от неба, если бы не тонкие белые линии прибоя. Мимо пробежал спортсмен, покачивая налобным фонариком, и они снова остались одни.       — Как плечо этим утром? — спросила Сиенна. Врач в ней никогда не засыпал до конца.       — Хорошо. Даже лучше, чем хорошо. Почти полный объем вращения. При подъеме над головой еще немного тянет, но в четверг это меня не остановит.       — «Не остановит в четверг» — это не то же самое, что «полностью зажило».       Элис толкнула Сиенну плечом.       — Если ты сейчас скажешь, что не допускаешь меня, я напомню, что ты сама дала добро три дня назад.       — Я допустила тебя к постепенному возвращению в контактный спорт. А не к тому, чтобы ты бросалась в полноскоростные тренировки в первый же день.       Элис сжала её руку.       — Я буду осторожна.       Сиенна ответила крепким рукопожатием.       — Ты будешь следовать протоколу.       Элис усмехнулась. Это привычное перетягивание каната — профессиональная осторожность Сиенны против спортивного азарта Элис — стало их ритмом с первых дней и не исчезло, даже когда они начали спать вместе. Сиенна по-прежнему диктовала, что Элис может и чего не может делать со своим плечом, Элис по-прежнему спорила, и обе получали от этих пикировок больше удовольствия, чем готовы были признать.       — Куда мы идем? — спросила Сиенна, когда тропинка свернула от главного пляжа и петляла между невысокими дюнами, заросшими кустарником.       — Тут есть бухта. За мысом. Туда можно попасть только в отлив или по верхней тропе. Я бегала здесь, когда только переехала в Феникс-Ридж. До команды, до Лекс... когда пыталась понять, правильное ли решение я приняла.       Кусты зашуршали под ветром, источая резкий травянистый аромат.       — И как, правильное?       — Лучшее решение в моей жизни. Это место дало мне всё. — Она взглянула на Сиенну. — Включая тебя.       Щеки Сиенны порозовели, что было заметно даже в тусклом свете.       — Спасибо, — сказала она.       Эти два слова повисли между ними с какой-то странной весомостью. Словно они стоили Сиенне больших усилий. Словно она их тренировала. Элис не стала настаивать. Она снова взяла Сиенну за руку, и они прошли остаток пути в уютном молчании, прерываемом лишь хрустом гравия под ногами и нарастающим шумом океана внизу.       Бухта открылась перед ними, когда тропа поднялась на невысокий мыс. Полумесяц бледного песка, укрытый с трех сторон темными скалами, и открытый океан с четвертой. Был отлив, и берег казался широким и пустынным. На востоке горизонт уже полыхал: полосы золота и меди поднимались сквозь розовое и фиалковое, край солнца только начал показываться из воды. Свет упал на мокрый песок, превращая его в медь. Скалистые стены бухты хранили тепло уходящей ночи и защищали от ветра; воздух был неподвижным и по-соленому теплым.       — О-о... — выдохнула Сиенна.       — Знаю. — Элис повела её вниз по песчаному спуску к самому берегу. Она расстелила плед на сухом песке выше линии прибоя, под защитой южной скалы, и села. Сиенна устроилась рядом, так близко, что их бедра соприкасались.       Восход был медленным и величественным. Золото разливалось, густело, и когда первый настоящий луч коснулся бухты, всё вокруг окрасилось в теплые тона.       Элис распаковала сумку. Термос, чашки, выпечка, клубника. Она разлила кофе и протянула Сиенне лимонную слойку. Элис наблюдала за её лицом: вот Сиенна откусила кусочек, издала тихий вздох удовольствия и смахнула крошки с нижней губы тыльной стороной ладони.       — Это идеально, — сказала Сиенна.       Элис поставила свой кофе на песок и повернулась к ней:       — Ты идеальна.       Сиенна посмотрела на неё. Румянец снова пополз вверх от воротника. Но она не стала спорить. Не стала переводить тему. Она выдержала взгляд Элис и произнесла:       — Спасибо. — На этот раз тише. Словно слова давались ей всё легче.       Сиенна смахнула последнюю крошку с губы.       — Расскажи, о чем ты думаешь.       Элис уставилась на воду, где рассвет рисовал на поверхности длинные золотые полосы.       — Думаю о том, что четверг меня пугает.       Сиенна взглянула на неё. В её глазах промелькнуло профессиональное участие, быстрая оценка врача, но теперь всё это перекрывалось личной тревогой.       — Твое плечо готово. Я бы не дала допуск, если бы это было не так.       — Дело не в плече. В остальном. Семь недель вне игры. Лекс была невероятна. Что, если я вернусь и буду уже не тем игроком? Что, если я больше не нужна команде так, как раньше? — Она замолчала. — Ты не понимаешь. Ты уже знаешь, кто ты. У тебя за плечами целая карьера. Дипломы, специализация, годы осознания того, что ты профи в своем деле. Мне тридцать. Хоккей — это всё, чем я когда-либо занималась. Если он закончится, я не знаю, что останется.       Сиенна молчала. Паузу заполнял шум океана.       — Когда мне было тридцать, я второй год проходила стажировку по спортивной медицине и до смерти боялась, что совершила ошибку, бросив теннис. Я не чувствовала почвы под ногами. Мне казалось, что я начинаю всё с нуля.       Элис посмотрела на неё с удивлением:       — Правда?       — В тридцать лет я не могла бы сказать, кто я такая, если бы в предложении не было слова «врач». Так что да. Я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь.       Большой палец Сиенны очертил круг на колене Элис.       — Ты нужна команде.       Элис взяла клубнику и надкусила её; сок отозвался на языке резкой прохладой.       — Ты обязана так говорить. Ты со мной спишь.       — Я говорю это потому, что наблюдаю за этой командой полтора года и знаю, как они выглядят с тобой и без тебя. Без тебя они были хороши. С тобой они будут лучше. Другие навыки. Другая энергия. — Рука Сиенны осталась на её колене. — Ты не соперничаешь с Лекс. Ты её дополняешь.       Элис накрыла руку Сиенны своей ладонью. Тревога никуда не делась, но стала тише — от тепла пальцев Сиенны под её кожей.       Они завтракали в прибывающем свете. Клубника была сладкой и холодной; Сиенна ела ягоды по одной, перекусывая пополам, и её губы окрасились в красный. Кофе был крепким и обжигающим, пар поднимался над чашками тонкими спиралями, растворяясь в неподвижном воздухе. Пеликан пролетел мимо входа в бухту, низко над водой, едва касаясь поверхности своей тенью.       — Я хочу кое-что тебе дать, — сказала Элис. Она поставила чашку на песок и устроилась позади Сиенны. — Сними куртку.       Сиенна обернулась:       — Что ты задумала?       — Моему плечу лучше. Теперь я могу работать обеими руками. А ты вечно тратишь всё время на заботу о чужих телах. — Она потянула Сиенну за воротник. — Позволь мне позаботиться о твоем.       Сиенна поколебалась, но затем сбросила куртку с плеч, оставшись в тонкой беговой майке. Элис придвинулась вплотную, обхватив бедрами бедра Сиенны, и положила ладони ей на плечи.       Мышцы были зажаты. Трапеции с обеих сторон, мышцы вдоль позвоночника, фасции между лопатками. Сиенна носила всё свое напряжение «высоко» — в шее и плечах. Элис чувствовала узлы под большими пальцами, когда надавливала на ткани. Она работала медленно, используя основание ладони, пальцы, костяшки. Она научилась этому за годы обмена массажами в раздевалках и на воркшопах Кайли по спортивному массажу, которые посещала во время реабилитации.       — Это... — Сиенна уронила голову вперед. — Боже, как хорошо.       Элис улыбнулась, уткнувшись в затылок Сиенны. Она вонзила пальцы в мышцы по обе стороны позвоночника и почувствовала, как напряжение уходит каплями, как узлы сдаются под размеренным давлением. Дыхание Сиенны замедлилось. Плечи опустились. Из её горла вырвался тихий, благодарный звук, на который тело Элис отозвалось мгновенной вспышкой жара.       Она приподняла беговую майку Сиенны, просунув ладони под край ткани и ведя по обнаженной коже спины. От этого прикосновения живот Сиенны невольно сократился.       Кожа под руками Элис была теплой от утреннего солнца и гладкой; тонкие мышцы перекатывались под ладонями в такт дыханию Сиенны. Она вела пальцами вдоль позвоночника, надавливая на болевые точки, а ладонями накрывала её ребра. Технически это всё еще был массаж.       Но затем её губы нашли затылок Сиенны.       Поцелуй был мягким — просто прикосновение к теплой коже там, где расходились волосы. Дыхание Сиенны сбилось. Элис поцеловала ниже, вдоль линии плеча, а руки переместились на талию Сиенны, прижавшись ладонями к животу и притягивая её спиной к своей груди. Голова Сиенны откинулась на плечо Элис, глаза закрылись, губы приоткрылись — вся она стала мягкой и доверчивой в руках Элис.       — На массаж это уже не очень похоже, — прошептала Сиенна.       — Это комплексная терапия.       Смех Сиенны был прерывистым; его вибрация прошла сквозь её тело и передалась Элис. Руки Элис двинулись вверх, под майку, по ребрам, большие пальцы очертили контуры груди. Сиенна выгнулась навстречу, прижимаясь к Элис, и напряжение начало расти — медленное горение массажа стремительно перерастало в сосредоточенную, острую нужду.       Элис стянула майку через голову Сиенны. Бюстгальтера под ней не было. Утренний свет упал на обнаженную грудь Сиенны, соски затвердели от прохладного воздуха. Элис накрыла обе груди ладонями; голова Сиенны снова упала ей на плечо, и из её горла вырвался звук, от которого пульс Элис забился в бешеном ритме.       — Здесь? — выдохнула Сиенна. — А если кто-то увидит?       — Никто не увидит. Бухта скрыта от глаз. Едва пробило шесть. Сюда никто не заходит так рано.       Элис поцеловала Сиенну в шею, не закрывая рта, чувствуя вкус соли, солнцезащитного крема и теплый, чистый аромат её кожи. Она ласкала её соски — сначала нежно, затем тверже, когда дыхание Сиенны стало рваным, а бедра задвигались на пледе. Одна рука осталась на груди, а другая скользнула вниз, по животу, за пояс легинсов. Там она замерла. Кончики пальцев на резинке.       — Да, — сказала Сиенна прежде, чем Элис успела спросить. Слово прозвучало твердо и хрипло, пройдя сквозь тело Элис, словно зажженная спичка.       Элис просунула руку внутрь, под ткань белья. Сиенна была влажной, скользкой и горячей. От этого ощущения у Элис перехватило дыхание. Она прижалась лицом к шее Сиенны и начала медленно, изучающе двигать пальцами, и бедра Сиенны подались вперед, навстречу руке. Она ласкала клитор круговыми движениями, находя тот самый ритм, который выучила за последние две недели — то самое давление и скорость, от которых тело Сиенны натягивалось, а дыхание менялось.       Возбуждение Сиенны чувствовалось в каждой точке их соприкосновения. В напряжении её бедер, прижатых к ногам Элис. В том, как её пальцы впились в предплечье Элис. В участившемся дыхании и коротких вздохах, которые становились всё чаще.       Солнце окончательно взошло, заливая бухту золотым светом, и кожа Сиенны сияла в этих лучах — раскрасневшаяся и теплая. Элис прижимала её к себе, губами касаясь её шеи, и продолжала ласкать её с размеренным, нарастающим нажимом. Бедра Сиенны теперь двигались в такт руке, она толкалась навстречу пальцам Элис, и звуки, которые она издавала, становились громче, растворяясь в шуме прибоя.       — Я уже скоро... — прошептала Сиенна. Голос сорвался. Её ногти впились в руку Элис, оставляя на коже следы в виде полумесяцев. Всё её тело дрожало.       — Я с тобой.       Элис ввела два пальца внутрь, направляя их вверх, в то время как большой палец продолжал ритмично ласкать клитор. Из этого положения угол был другим, более глубоким; Сиенна выгнулась всем телом от этого проникновения, её спина изогнулась дугой, а из горла вырвался резкий вздох, эхом отозвавшийся от скал.       — О боже... О боже, Элис...       Элис не сбавляла ритма. Её пальцы двигались внутри Сиенны уверенными, дразнящими толчками, а губы целовали и посасывали чувствительную кожу за ухом. Напряжение нарастало. Тело Сиенны натянулось, движения стали требовательными, а вздохи перешли в непрерывный, восходящий стон.       Сиенна достигла пика с криком — открытым и необузданным. Всё её тело замерло в руках Элис, каждая мышца напряглась, и Элис чувствовала мощные, ритмичные сокращения внутри. Сиенна инстинктивно вскинула руку к губам, но тут же уронила её; звук её наслаждения был громким и свободным, он улетал к скалам и над водой. Её бедра бились о руку Элис, спина выгибалась, оргазм длился и длился, не желая отпускать. Элис крепко держала её, обхватив за талию, и её пальцы теперь двигались нежно, помогая Сиенне медленно вернуться назад.       Волны утихли. Сиенна обмякла в объятиях Элис — тяжелая, теплая и расслабленная. Дыхание было сбивчивым. Глаза закрыты, губы приоткрыты, щеки пылают. В утреннем свете поблескивал пот на её ключицах. Элис медленно убрала руку и обняла Сиенну обеими руками, прижимая к себе. Она поцеловала её в макушку, где серебряные нити в темных волосах ловили лучи солнца.       — Не могу поверить, что ты устроила пикник только ради того, чтобы соблазнить меня на пляже, — проговорила Сиенна сорванным голосом. В нем слышалась улыбка.       — Слойки были настоящими. Соблазнение — приятный бонус.       Сиенна развернулась в её руках. Её карие глаза были мягкими и сияющими; в них читалось то, что Элис видела всё чаще за последние две недели: взгляд человека, который начинает верить, что счастье может задержаться надолго. Она обхватила лицо Элис ладонями и поцеловала её — долго и основательно. Элис чувствовала вкус кофе, клубники и легкую соль их близости.       — Спасибо, — выдохнула Сиенна ей в губы.       — Ты всё время это говоришь.       — И каждый раз я это чувствую.       Они сидели на пледе, термос стоял между ними, океан мерно шумел впереди. Сиенна прижалась к плечу Элис, а та положила подбородок ей на макушку. Бухта окутывала их теплой, пахнущей солью тишиной. Баклан сидел на камне у кромки воды, расправив крылья для просушки, и снова вернулся пеликан, скользя низко над зеркальной гладью.       Два дня до выхода на лед. Два дня до того момента, когда она докажет Маре, команде и самой себе, что её место по-прежнему там. Нервозность никуда не делась, она ворочалась где-то внизу живота, но теперь с ней можно было совладать. Потому что Сиенна была здесь. Потому что плечо было крепким. Потому что она провела семь недель в темноте и вышла на свет вместе с Сиенной.       Она поцеловала Сиенну в волосы и прижала к себе крепче. Утро пахло солью и принадлежало только им.