Щенята

Людка из квартиры напротив всегда менялась в лице и по-бабски жалостливо своими обильными на слезы глазами  провожала этих двух щенят. Эти двое как будто всегда прижимались друг к другу, составляли одно целое. Саша был совсем маленький и хрупкий, с соломенными волосами и голубыми глазами. Он трогательно прижимался к Генке, который был на три года старше. Генка всегда оберегал Сашу и было отчего. Их мать, Светка, была совсем никчемная, о ребятах не думала. Светка была странным порождением последней волны советской индустриализации, когда множество некрасивых людей из деревень приехали и перемешались в новорожденных городах-близнецах и начали при выключенном свете, охая и и скрипя кроватями, очень нумело и неуклюже зачинать и  рожать очень красивых детей. Как это у них получалось, большая загадка, но Светка вышла действительно очень красивой. И как у всех красивых баб-новых горожанок судьба у нее не сложилась. Все было наперекосяк.Ее когда-то, в самое нужное время, недолюбили, а потому она до почти старости добирала эту любовь у самых разных мужиков, не первой свежести и не великого качества. Но оба сына у нее получились на загляденье, - разные, но по-ангельски красивые. Как дурное семя всех этих синяков, и полубичей выдало вот такие ангельские создания, было еще большей загадкой. Светке всегда было не до них, а потому они под дождями и ветрами учились выживать вместе, трогательно прижимаясь друг к другу. Теперь о Людке. Людка была бабой горластой, не очень приятной, но при этих двоих затихала. Ее оболтус Васька, ровесник Саши, пытался задираться на младшего брата в один из редчайших моментов генкиного отсутствия и получил от матери таких звездюлей, что обходил ребят за три километра. Людка братьев подкармливала, неизменно слыша генкино "Спасибо, тетя Люда". Людке вообще нравилось быть такой тетей Людой, какой ее вылепляли все те интонации, которые скрывались в генкином "спасибо". А потому она постоянно угощала их вкусненьким, наверное не из-за доброты, а из тщеславия, чтобы побыть вот такой, омываемой бездонными глазами Генки тетей Людой...Хотя кто ее Людку поймет. Их мать, Светка, не смогла даже как-то сразу и насовсем уйти из их жизни, например, как-нибудь безобразно или банально умереть, свихнуться. Скудеющих светкиных силенок хватало на то, чтобы...мерцать. Она то появлялась в их крохотной и вечно захламленной хрущевке, то опять куда-то пропадала. Время от времени на этих щенят обращало свое внимание государство, которому обычно было не до них. Приходили какие-то бумажки и даже какие-то люди. Людка принимала удар на себя, приходящие бумажки аккуратно копила, приходящих людей поила чаем. Когда Светка вдруг неожиданно обнаруживалась, Людка долго на нее орала. Светка в полузабытьи что-то подписывала, и жизнь продолжалась. Братьев не упекли в интернат. Светку на удивление даже не лишили родительских прав, и вот Генка уже дотянул до выпускного класса, а Саша был на подходе. За генкиной спиной был даже не школа, а скорее гимнастика выживания. Каким-то удивительным способом Генка умудрился так защитить Сашу, что тот продолжал любить маму. Генка исхитрялся предчувствовать светкины падения на дно. Он так вовремя уводил Сашу погулять, или укладывал его спать, или отвлекал чем-то особенным, что очень многие светкины непотребства Саша не видел. А Генка видел и мать любить не мог. Он поначалу очень старался, он как бы поднимал на свои хрупкие плечи многопудовую гирю светкиной судьбы. Он выжимал ее до изнеможения, до хруста в душевных бицепсах, но ничего не получалось. Получалось только вечно куда-то выносить или уводить Сашу. А любви больше не было, зато Генка вырос самым настоящим атлетом. И в мерцающий режим существования Светка перешла, когда Генка вдруг до хруста сжал какого-то ее ухажера-опойку и как пустой мешок вынес того в подъезд. Для самого Генки мать умерла окончательно, когда он, статный красивый парень, вдруг подметил липкий светкин взгляд на него украдкой. Обычно матери не смотрят так на своих сыновей. Генка все понял. Красивые люди вообще очень быстро учатся как-то уживаться со своей извечной неуместностью в нормальном мире, они всегда вызывают тревогу. Генка привык к тому, что при них с Сашей люди или затихали, или начинали наоборот как-то неестественно громко говорить. Генка как-то всегда прикрывал Сашу от липких и облапывающих взглядов принимая их на себя. Так что свою мать он хорошо понял, и она для него умерла. Светкино мерцание оставляло эдакие пазы ее отсутствия, в которые Генка методично забивал клинья бесконечных подработок, перехватов денег и прочих важных упражнений их  с Сашей выживания. Генка защищал Сашу от всех и даже от себя. Подработок случалось не так много , а предложений по мере генкиного взросления становилось все больше. Предложений липких, непристойных, грязных. Когда Саше требовалось что-то новое в школу, а Саша начал стремительно расти превращаясь в высокого, невероятно стройного, как ботиччелиевские пажи, юношу, и это ангельское создание просто нельзя было одеть в лохмотья, Генка, патологически не умевший просить, соглашался. Он на время уходил куда-то очень далеко, а потом возвращался. Генка не стыдился этих своих грязных  тайн, ему не хватало времени и сил на то, чтобы даже осознать всю глубину своих вынужденных грехопадений, и он всегда прямо и спасаясь смотрел в сашины глаза. После такого он вообще мог смотреть только в сашины глаза, потому что все, что было на саше одето, имело какую-то липкую, жирную, невидимую печать. Сам Генка чаще всего был одет опрятно, но как-то никак. Генке все шло, о себе он особенно не думал., что-то такое как-то почти само появлялось. Гораздо комфортнее Генке было в одежде собственного тела на спортплощадке на дворе. Саша очень хорошо учился, был вежливым, почти идеальным, эта его идеальность была результатом какой-то большой внутренней работы, о которой никто больше знал. Саша как бы приносил в благодарность Генке самого себя. Он очень старался, и у него получалось. Если бы кто-то посторонний понаблюдал за братьями всего лишь день, он удивился бы тому, что братья почти не разговаривают друг с другом, но его барабанные перепонки взорвались бы от грома...нет не  грома...звука...нет...вибраций этого вечного зрительного диалога двух братьев. Людка уже больше не защищала братьев. Она часто о чем-то советовалась с Генкой. Вообще многие обо многом советовались с Генкой. Когда после егэ Саша спросил у Генки о планах поступления, Генка как бы очнулся. А и правда, что-то нужно было решать, но впервые решил не он, а Саша. Он куда-то отправил генкины результаты, а через три месяца вдруг привел насупленного Генку в универ, где Генка вдруг начал припоминать о том, что всегда любил историю. Но учился Генка все равно как бы между делом. Его работой была жизнь Саши, который немножко учился еще и за самого Генку в универе. Саша учился за обоих и как-то оживал на глазах от осознания своей полезности.Из-за универа хватка Генки немного ослабла, а Сашу просто невозможно было не любить, а потому Генка как-то вдруг обнаружил, что Саша возвращается из школы с каким-то другим человеком. Его изумило даже не появление какого-то другого и незнакомого ему человека, а то, что Саша по-юношески оживленно что-то говорит, говорит долго, обильно жестикулируя. Говорит, говорит, тот ему что-то отвечает. К Саше прибивались еще какие-то люди. Они были разными. Уже в 11 классе как-то чаще всего Генка стал замечать одного парня. Он даже запомнил его имя. Сергей. Это был тип строгого юноши, степенного, уверенного в себе, чуждого позерству. Сергей сразу казался надежным, немного отстраненным. Сашин 11 класс накрыл Генку всевозможными тратами, а потому Генке однажды опять пришлось уйти далеко. Когда Генка вернулся домой, то увидел на диване странную сцену - совершенно голый Саша спал с блаженной улыбкой на лице, по-ангельски раскинув свои руки-крылья, а Сергей сидел смотрел куда-то в даль, смотрел пристально, не отрываясь. Он не услышал приход Генки, а Генка какое-то время наблюдал за этой очень странной сценой. Потом он подошел к Сергею, поднял его как пушинку и до хруста сжал в своих стальных руках, пристально глядя в его глаза. Сергей не отвел взгляда и с вызовом смотрел на Генку. Генка умел читать взгляды. Так они безмолвно разговаривали. Вдруг Генка осекся и разжал свои стальные тиски. Он понимающе улыбнулся Сергею и вручил ему ключ от квартиры, а сам вышел на улицу. Генка шел по пустому тротуару. Он иногда заглядывал в освещенные окна чьих-то квартир, вдыхал свежий майский воздух, читал светящиеся вывески, иногда повторяя прочитанное шевеля губами. Генка заново знакомился с миром. Генка точно знал, что у Саши все будет хорошо, что он, Генка, всегда будет неподалеку, что у самого Генки впереди какие-то новые люди, может быть даже новые  города и страны, новые звуки и вкусы, новые краски и ароматы, у него впереди что-то большое и очень интересное...Генка понимал, что ему предстоит заново научиться жить.