Оставайтесь, отдохните

На ладонях живого места нет: бледные и красноватые, словно воспалённые, шрамы, затянувшиеся и совсем свежие порезы. Кого из светящих ни возьми, у всех будут такие руки: иногда в сражениях с туманом приходится проливать кровь — одного лишь внутреннего света не хватает. Пьеру не к лицу нежность, и не за нежностью к нему приходят — за исцеляющими узорами, в которых он мастер. Но этот светящий, с неизменными синяками под глазами и надрывным отчаянием в тени, смотрит с мольбой, всегда смотрит с мольбой, сгорбившись, съёжившись в кресле напротив. И Пьер, обведя кончиками пальцев шрамы, мягко спрашивает: — Снова всю ночь отгоняли туман, Ваше Преосвященство? Он знает — как же не знать: это местный епископ, по совпадению тоже Пьер, и каждую ночь его церковь открыта для всех, кто не верит в защиту обычных домов, хотя — ох и богохульна, должно быть, эта мысль! — церковь по сути своей такой же дом: три просторных этажа, первый — самый высокий, чтобы следующие два были как можно дальше от земли, по которой стелется туман. Разрастись так, чтобы все этажи охватить, он неспособен, подняться по лестницам — тоже: туман неразумен, это всем известно. И всё ж таки каждую ночь в церкви собирается толпа и — кто спит на разложенных постелях, кто встревоженно, не смея потерять бдительность, проводит время за разговорами. Может быть, людям просто спокойнее под защитой епископа-светящего, который даже на первый этаж старается туман не пустить. Пьеру… было бы спокойнее, будь он младше или контролируй хуже свои чувства; а так — давно решил: чем больше трясёшься, тем меньше сил остаётся, чтобы плести узоры, с тенями разбираться — в общем, жить эту жизнь. — Отгонял, конечно, что ж ещё делать! — огрызается епископ. Морщится, опускает голову и выдыхает: — Прошу прощения, я третью ночь не сплю, от усталости убивать готов. Сегодня к тому же пришлось детей спасать — решили погулять ночью, уверенные, что убегут от тумана; безмозглые, сил моих нет. Не отвлекаясь от плетения — движения отработаны, следить за собой нет нужды, — Пьер мимолётно касается его тени. Гудит голова, ломит виски, противно зудят свежие порезы — Ваше Преосвященство, да как вы ещё держитесь? Он вздрагивает и сжимает зубы, не позволяя себе судорожно закрыться. В один из первых раз, когда епископ пришёл таким же вымотанным, они договорились: Пьер, не спрашивая разрешения, будет прощупывать его состояние и доплетать в узор нужные линии, чтобы исцелять не только изрезанные руки, а он постарается не отшатываться, едва ощутив прикосновение, — потому что напрямую, словами через рот, он ни за что в недомогании не признается. Пьер обматывает узором его кисти; поднявшись с кресла, оплетает голову и напряжённые плечи — и видит, сразу же видит, как разжимаются стиснутые зубы, а по щекам скатываются слёзы облегчения. «Правда ли вы не спали всего три дня, а, Ваше Преосвященство?» — Вы, как всегда, мастер, — с вымученной улыбкой благодарит епископ, прислоняясь к спинке кресла, всё ещё напряжённый, как бы ни пытался расслабленным казаться. Пьер изучает его измождённое лицо: резкие морщины на лбу, опухшие веки, искусанные губы — и думает: как красив он, должно быть, когда у него светятся глаза. «Я твой свет, я разгоняю туман, смотри на меня и вспоминай». Впрочем, он и сейчас, несмотря на усталость, красив, Пьер с первой встречи любуется его тщательно прилизанными (и всё равно кое-где упрямо стоящими дыбом) волосами, светлыми глазами, в которых никогда не отражается гнев, как бы ни ворчал он на всех попадающих в пасть тумана, израненными ладонями и пальцами с под корень обрезанными ногтями (предосторожность, чтобы на нервах руки не разодрать?). И — недопустимая мысль! — в его взглядах, бросаемых украдкой, чудится такое же любование. Он же епископ, разве позволено ему?.. «Но что ты, Пьер, знаешь о епископах?» Епископ поднимается с кресла, поводит плечами, вздыхает удовлетворённо, но, конечно, устало, всё ещё устало, ему бы проспать полдня и, желательно, всю ночь: пусть кто-нибудь другой дежурит у церкви и спасает убежавших из дома детей. Поэтому Пьер, наступив на горло своим представлениям о нравственности, касается его плеча и предлагает: — Оставайтесь, Ваше Преосвященство, отдохните у меня. Здесь тихо и никто не станет вас искать; отоспитесь за три бессонные ночи — или хотя бы за сегодняшнюю. Да и что безнравственного в этом предложении? Перестелить постель, оставить одного в спальне — никаких дурных устремлений! Он смотрит в ответ несколько долгих секунд, словно на осознание требуется больше сил, чем у него есть, и кивает. — Можно просто Пьер. — И, улыбнувшись искренне, кончиками пальцев касается косы Пьера, перекинутой через плечо.