Каденция

Юнги зашёл в лифт и нажал кнопку четвёртого этажа. Двери уже почти закрылись, как в щель просунулась тонкая рука с длинными пальцами и аккуратным маникюром. Лифт послушно распахнулся. Внутрь шагнуло нечто. Юнги внутренне подобрался. Перед ним стояла женщина. Во всяком случае, так это должно было выглядеть. Длинные вьющиеся волосы падали на плечи. Лицо — нежное, с большими глазами и пухлыми губами. Фигурка — тонкая талия, длинные ноги, выглядывающие из-под короткого шёлкового пеньюара нежно-сиреневого цвета. Пеньюара. В лифте. Среди бела дня. А потом незнакомка повернула голову, и Юнги увидел кадык. Не такой, как у тяжелоатлета, но и не тот, который можно списать на «особенности женской физиологии». Нет. Это был кадык. Настоящий. Мужской. Который чуть заметно дёрнулся, когда обладательница пеньюара сказала голосом, похожим на виолончель с басовым ключом: — Какой этаж? Юнги потерял дар речи секунды на три. — Четвёртый, — наконец выдавил он. — А я на пятый, — улыбнулось существо в сиреневом. И нажало кнопку. Лифт поехал. Медленно. Очень медленно. Юнги смотрел прямо перед собой и усиленно думал о Бетховене. О сонатах. О контрапункте. О чём угодно, кроме того, что рядом с ним в лифте стоит мужчина в женском пеньюаре с идеальным макияжем и серьёзным кадыком. Двери открылись на четвёртом. Он выскочил пулей. Юнги прислонился к стене коридора. «Трансы, — подумал он. — Уже и средь бела дня.» Он постоял так секунд десять, пытаясь привести мысли в порядок. Потом медленно выдохнул и зашагал по коридору к своему номеру. — Юнги! — донеслось из-за угла. Он вздрогнул. Из-за поворота вынырнул Чимин с телефоном в одной руке и стаканом кофе в другой. Следом, с видом человека, которого насильно оторвали от созерцания потолка, плёлся Сокджин. — Ты какой-то бледный, — заметил Чимин, вглядываясь в лицо пианиста. — Тебя укачало в лифте? — Всё нормально, — слишком быстро сказал Юнги и потянулся к дверной ручке. — Не нормально, — вмешался Сокджин. — Ты выглядишь так, будто увидел привидение. Или кого похуже. Юнги замер. — Я никого не видел, — сказал он чётко и открыл дверь. Они вошли в номер 412. Чимин сразу плюхнулся на кровать, Сокджин занял кресло у окна. Юнги остался стоять, прислонившись к стене. — Ладно, — сдался Чимин. — Не хочешь говорить — не говори. А мы вот видели, как из лифта выскочил мужик в пеньюаре и убежал на пятый этаж. Юнги уставился на него. И они тоже? — Что? — Ну да, — подтвердил Сокджин. — Мы как раз шли к тебе. Стояли у лифта, ждали, когда он спустится. А он открывается, оттуда вылетает какой-то тип в сиреневом шлафроке и — хоп — в сторону лестницы. Ты через пять секунд вышел. — Это был не мужик, — возразил Юнги. — Мы тоже сначала подумали, что это девчуля, — спокойно сказал Сокджин, — пока она не засветила яйца. Юнги подавился воздухом. — Что ты сказал? — Яйца, — невозмутимо повторил Сокджин, устраиваясь в кресле поудобнее. — Пеньюар короткий, а он вылетал быстро. Чимин потом сказал, что это была самая травмирующая секунда его жизни. — Я не говорил «травмирующая», я сказал «поучительная», — поправил Чимин. — Я теперь знаю, что даже в сиреневом шёлке можно сохранять мужское достоинство. Буквально. Юнги закрыл лицо руками. — Зачем вы мне это рассказываете? — Чтобы ты не чувствовал себя одиноким в своей травме, — ласково сказал Чимин. — Мы теперь все одна большая семья, которую преследует видение болтающихся генеталий в лифте. — Они не болтались, — возразил Сокджин. — Они просто присутствовали. Как элемент композиции. — Ты сейчас говоришь о человеческих яйцах как о натюрморте, — простонал Юнги. — А что мне о них говорить? Я виолончелист, а не уролог. Чимин захихикал. Сокджин сохранял каменное лицо, но в уголках его губ явно что-то подрагивало. — Ладно, — Юнги опустил руки и посмотрел на коллег с обречённостью приговорённого. — Давайте договоримся. Мы больше не обсуждаем этого человека. Мы не думаем о нём. Мы делаем вид, что его не существует. У нас концерт на носу, и я не собираюсь выходить на сцену с мыслями о пеньюаре и… и обо всём остальном. — Справедливо, — кивнул Сокджин. — Абсолютно, — согласился Чимин. Пауза затянулась секунд на пять. — А как ты думаешь, — вдруг спросил Чимин, — у него в номере такие же пеньюары висят в шкафу или это был разовый выход в свет? Юнги схватил подушку и швырнул в него. — Я сказал — не обсуждаем! — Молчу-молчу, — Чимин поймал подушку и прижал к груди. — Просто у него маникюр был красивый. Я такой же хочу. Сокджин закатил глаза. В этот момент дверь открылась. Без стука, потому что ключ у Чонгука был свой. — Извините, я в лобби задержался, кофе пил, — сказал он, входя и сразу падая на единственное свободное место на кровати рядом с Чимином. — А там такое творится! — Что творится? — лениво спросил Чимин, уже предвкушая новую порцию сплетен. — В лифте, — Чонгук сделал большие глаза. — Я только что поднимался. Заходит такой тип в пеньюаре сиреневом, волосы длинные, лицо красивое. Я думаю — женщина. А потом он говорит. — Говорит? — переспросил Сокджин. — Голосом, — Чонгук понизил голос до драматического шёпота. — Низким таким. Я аж вздрогнул. Гляжу — а у него кадык! Настоящий! Юнги, стоявший у стены, медленно сполз по ней вниз и сел на пол. — И это ещё не всё! — Чонгук даже привстал от возбуждения. — Пеньюар короткий, а он потянулся. Ну и… — Яйца, — закончили за него хором Чимин и Сокджин. Чонгук замер. — Откуда вы знаете? — Потому что мы теперь все одна большая семья, которую преследует видение болтающихся… — Не болтались, — устало перебил Сокджин. — Присутствовали. — …гениталий в лифте, — договорил Чимин, совершенно не сбившись. Чонгук переводил взгляд с одного на другого, потом посмотрел на Юнги, который сидел на полу и тихо ненавидел этот отель, этот лифт и всю индустрию развлечений. — То есть вы тоже его видели? — спросил Чонгук. — Все, кроме, возможно, дворника, — ответил Сокджин. — И тот, наверное, видел. Чонгук моргнул раз, другой. — Не знал, что порнозвезд селят в обычные, людские отели. Чимин поперхнулся воздухом. Сокджин, который до этого выглядел скептиком всего сущего, вдруг выпрямился в кресле. Юнги медленно поднял голову от колен и уставился на Чонгука. — Что ты сказал? — переспросил Юнги голосом, в котором смешались надежда и ужас. — Порнозвезд, — повторил Чонгук, как будто это было самое обычное слово в мире. — Ну, я сразу его узнал. Только не мог понять, где видел. А потом вспомнил. — Ты его узнал? — Чимин сполз с кровати и подполз к Чонгуку ближе. — Ты знаешь, кто это? — Конечно, — Чонгук пожал плечами. — Это же Ким Тэхён. Из «Мальчиков Бетховена». У папы Бетховена. Очень популярный. Тишина в номере стала абсолютной. Её можно было резать ножом и намазывать на хлеб. — Откуда ты его знаешь? — спросил Сокджин с интонацией прокурора. Чонгук замялся. — Ну… интернет. Случайно. — Случайно, — повторил Юнги с каменным лицом. — Совершенно случайно, — подтвердил Чонгук, начиная краснеть. — Я вообще не такое искал. Я искал мастер-класс по Вивальди. А тут… баннер всплыл. Ну я и кликнул. — По ошибке, — подсказал Чимин. — По чистой случайности, — поправил Чонгук. — Конечно, — кивнул Сокджин. — Все мы иногда по ошибке смотрим порно с пианино. — Там не было пианино! — выпалил Чонгук и тут же закрыл лицо руками. — То есть я не смотрел. Я закрыл сразу. Но запомнил лицо. Потому что оно… ну… запоминающееся. Юнги, который всё это время сидел на полу, медленно встал. Он выглядел как человек, которого только что ударили по голове фактом, а факт оказался увесистым. — Значит, — сказал он, подбирая слова, — тот тип в пеньюаре… с кадыком… и с… — он запнулся, — …с тем, что там было, — продолжил Юнги, сверкнув глазами, — это порнозвезда? — Звезда, — уточнил Чонгук, не убирая рук от лица. — Топ-1 в рейтинге. У него там награды. И трость. В некоторых сценах он с тростью. Юнги подошёл к окну, выглянул во двор, потом резко развернулся. — Я хочу, чтобы вы все сейчас сказали мне, что это шутка. — Какая шутка? — искренне удивился Чонгук. — Я серьёзно. Вот, смотрите. Он достал телефон, быстро что-то набрал и показал экран. На нём была фотография. Тот самый человек. Только не в пеньюаре, а в чёрном костюме, с идеальной укладкой и серьёзным выражением лица. Красивый. Дорогой. И совершенно неузнаваемый по сравнению с тем, что вылетел из лифта. — Это он, — сказал Чимин, вглядываясь. — Точно он. Только без макияжа. — И без пеньюара, — добавил Сокджин. — У него там есть серия, — продолжил Чонгук, уже не в силах остановиться, — где они обыгрывают оперные мотивы. «Травиата». Очень артхаусно. Я слышал. — Ты слышал, — мрачно сказал Юнги. — Мне друг рассказывал, — торопливо добавил Чонгук. — Конечно, друг. Юнги отвернулся к окну. Снаружи уже смеркалось, а внизу, у служебного входа, курили двое мужчин в чёрном и обсуждали что-то, активно жестикулируя. — Ладно, — сказал Юнги, не оборачиваясь. — Допустим, это правда. Допустим, мы заселились в один отель с порнозвездой. И что с того? Мы здесь по работе. У нас концерт. — У него тоже работа, — заметил Чимин. — Молчать. — Но у него тоже Бетховен, — добавил Сокджин. — Правда, продюсер. — Я сказал — молчать! — Ладно, — Чимин откинулся на кровати, заложив руки за голову. — Я всё понимаю, мы не обсуждаем, мы делаем вид, но чисто из академического интереса... как вы думаете, он сверху или снизу? Юнги, который как раз собирался сесть за стол, замер с полусогнутыми коленями. — Что? — Ну, — Чимин пожал плечами с видом профессора, читающего лекцию, — в порно же есть амплуа. Кто-то верхнюю позицию занимает, кто-то нижнюю. У каждого свои... предпочтения. — Я сейчас ударю тебя партитурой, — сказал Юнги. — Это не ответ. Сокджин, до этого момента сидевший в кресле с закрытыми глазами, вдруг открыл один глаз. — Судя по тому, как он вылетел из лифта — быстро, энергично, не глядя по сторонам, — он определённо не из тех, кто ждёт указаний. — То есть верхнюю? — уточнил Чонгук, уже забыв, что минуту назад пытался спрятать лицо. — Я не закончил, — Сокджин поднял палец. — Но с другой стороны, сиреневый пеньюар и маникюр — это классический инструментарий тех, кто предпочитает... как бы помягче сказать... — Принимать? — подсказал Чимин. — Быть ведомым, — дипломатично закончил Сокджин. — То есть нижнюю? — Я этого не говорил. — Ты сказал «быть ведомым». — Это синоним, — вставил Чонгук. — Это не синоним, это смежная категория, — Сокджин явно вошёл во вкус. — В музыке, например, есть ведущий голос и сопровождающий. Это не значит, что сопровождающий хуже. — Ты сейчас сравнил позиции в порно с голосоведением в симфонии? — Юнги смотрел на них с выражением лица, которое обычно бывает у людей, застрявших в лифте с пьяным клоуном. — Музыка везде, — философски заметил Сокджин. — Это не музыка. — Это ритм. А ритм — основа музыки. Чимин и Чонгук переглянулись и синхронно кивнули, признавая правоту виолончелиста. — Я вас ненавижу, — сказал Юнги, падая в кресло и закрывая лицо руками. — Я ненавижу этот отель, этот лифт, этот разговор и всех вас. — То есть ты не хочешь высказать предположение? — уточнил Чимин. — Нет! — А зря. У тебя хороший музыкальный слух. Мог бы определить по тембру голоса. — По тембру голоса нельзя определить позицию в порно! — взорвался Юнги. Чимин, Сокджин и Чонгук переглянулись с видом людей, которые только что получили важную информацию. — То есть ты подумал об этом, — медленно сказал Чонгук. — Что? — Ты подумал о том, можно ли определить по тембру голоса. Значит, ты тоже задался этим вопросом. — Я не задавался! — Ты только что сказал «по тембру голоса нельзя определить». Чтобы это сказать, нужно сначала подумать, а можно ли. Юнги открыл рот, закрыл его, потом открыл снова. Ни одного звука не вылетело. — Сдаётся мне, — сладко пропел Чимин, — наш великий пианист не так уж равнодушен к сиреневому пеньюару. — Я ухожу, — Юнги вскочил. — Куда? — В другой отель. — Уже поздно, — сказал Сокджин. — И все номера заняты. Я слышал, на пятом вообще аншлаг. — Не напоминай мне про пятый. Юнги схватил куртку и направился к двери. — Ты куда на ночь глядя? — спросил Чонгук. — Дышать. Свежим воздухом. Без вас. — Смотри, — сказал Чимин ему в спину, — в лифте опять не застрянь. Дверь хлопнула.

🎬🎬🎬

Юнги проснулся с тяжёлым предчувствием. Солнце лезло в окно, за окном чирикали птицы, и весь этот идиллический пейзаж вызывал тошноту. Он не хотел идти на завтрак. Он вообще не хотел выходить из номера. Но Чимин стоял над душой с семи утра и ныл: — Там вафли с кленовым сиропом. И маленькие сосиски. И сыр с плесенью, ты любишь сыр с плесенью. — Я люблю, чтобы меня оставили в покое, — ответил Юнги в подушку. — Сыр с плесенью или покой. Выбирай. Юнги выбрал сыр с плесенью. Потому что он не идиот. Они спустились вчетвером. Чонгук уже предвкушал десерты, Сокджин нёс в себе молчаливое достоинство человека, который спит по четыре часа в сутки и всё ещё выглядит как модель из каталога, а Чимин вертел головой по сторонам, как локатор. Шведский стол располагался в зале с большими окнами. Пахло кофе, беконом и свежими круассанами. Было раннее утро, народу мало — несколько пар, деловой мужчина с ноутбуком, и в самом углу, у окна, сидела компания из пятерых. Юнги узнал их сразу. Не потому, что хотел. Просто у них была особая аура. Громкие, яркие, слишком красивые для восьми утра. Одна девушка с розовыми волосами пила смузи через соломинку и листала глянец. Двое парней в спортивных штанах обсуждали что-то с анимацией в руках. А посередине сидел он. Ким Тэхён. Сегодня без пеньюара. Чёрная футболка с вырезом, волосы собраны в низкий хвост, лицо расслабленное, почти сонное. Он пил зелёный чай и лениво ковырял вилкой какой-то салат. — Садимся подальше, — скомандовал Юнги. — а чего так? — ухмыльнулся Чимин. — Я хочу есть в тишине. Они сели за столик у противоположней стены. Юнги — спиной к компании Тэхёна, Чимин — напротив, получив идеальный обзор. Чонгук и Сокджин заняли места по бокам. Взяли еду. Юнги уставился в омлет. Но уши работали сами. — …я вчера пересмотрел материал, — это был голос одного из парней, возбуждённый и довольный. — Тэхён, ты красавчик. Всё прошло как по маслу. — Ни одного неудачного дубля — добавила розоволосая. — А какая световая гамма получилась! — продолжил парень. — Оператор сказал, что лучшего кадрового решения у него не было за последние полгода. Тэхён зевнул и потянулся. — Я вообще молодец, — сказал он с ленивой улыбкой. — Мне бы премию выписать. — Тэхён! — засмеялась розоволосая. — Ты мог бы быть скромнее. — А зачем? Я вчера вытащил эту сцену на своих плечах. Новичок дрожал как осиновый лист. Я его и словами успокаивал, и технически направлял. Я герой. — Ты нарцисс, — сказал один из парней, но без злобы. — Нарцисс с идеальной статистикой, — парировал Тэхён и отпил чай. — Выспался? — спросила розоволосая. — Выспался, — кивнул Тэхён. — Соседи сверху не стучали. Соседи снизу тоже. Чудо какое-то. Чимин под столом пнул Юнги ногой. — Он про нас, — прошептал он. — Мы не стучали, — сказал Юнги сквозь зубы. — Он всё равно про нас. Чонгук тихо хихикнул. Сокджин сохранял невозмутимое лицо, но бровь его чуть приподнялась. — А вчерашний новичок, — продолжил парень. — Он сказал, что у него никогда не было такого плавного опыта. Ты его прям за ручку водил. — За ручку, — фыркнул Тэхён. — И за ручку, и за плечи, и за голову. — А говорят, порно — это просто, — засмеялась розоволосая. — Кто говорит, пусть попробует, — ответил Тэхён. — Там такое количество движений надо скоординировать, что дирижёр оркестра обзавидуется. Чимин подавился кофе и закашлялся настолько, что привлек внимание. Тэхён, услышав кашель, на секунду повернул голову в их сторону. Посмотрел. Не на Чимина конкретно, а на всю их компанию — как смотрят на случайных людей, которые случайно громко выдохнули. Без интереса. Без узнавания. Просто скользнул взглядом и отвернулся. Чимин замер с красным лицом и салфеткой у рта. — Он посмотрел, — прошептал он, когда Тэхён вернулся к разговору со своими. — Он посмотрел, потому что ты кашлял как умирающий тюлень, — сказал Сокджин. — Но он мог не смотреть. — А ты мог не кашлять. Чонгук тихо захихикал. Юнги не поднимал головы от тарелки. Тэхён тем временем допил чай, поставил чашку и откинулся на спинку стула. Никуда не торопился. Его команда тоже не собиралась уходить — кто-то листал телефон, розоволосая что-то увлечённо рассказывала, парни перешучивались. — …а он ей говорит: «Я думал, ты вчера уехала». А она: «Я уехала, но вернулась, потому что забыла у тебя свои серёжки». — Это рассказывал один из парней, тот, что в спортивных штанах. — И он такой: «Какие серёжки? У меня ничего нет». А она полезла под подушку и достала оттуда… — Не надо, — лениво перебил Тэхён. — Я не хочу знать, что она достала из-под подушки твоего партнёра. — А зря. Это было смешно. — Если это смешно, расскажешь после съёмок. А сейчас давайте без подробностей. — Ладно, — парень хитро прищурился. — Скажу только, что это был не её размер. Розоволосая фыркнула. Второй парень засмеялся. Тэхён прикрыл глаза и покачал головой, но уголок его губ дёрнулся вверх. Чонгук, который в этот момент отправил в рот кусок вафли и слушал вполуха, вдруг понял шутку. Вафля ещё не была проглочена, но он уже начал смеяться — сначала тихо, потом громче, а потом поперхнулся и закашлялся, давясь и смеясь одновременно. — Чонгук, твою мать, — прошипел Юнги, хватая салфетку. — Ешь нормально. Получилось громко. Слишком громко для восьми утра в тихом зале шведского стола. Компания Тэхёна разом замолчала и повернула головы в их сторону. Чонгук замер с вафлей во рту, красный как рак. Чимин уставился в свою тарелку с видом человека, который внезапно решил изучить структуру омлета на молекулярном уровне. Сокджин медленно поднял чашку кофе и сделал глоток, не пролив ни капли — подвиг самообладания. Юнги продолжал смотреть в свою тарелку. Он не поднимал головы. Он вообще перестал дышать. Тэхён посмотрел на их столик. Не строго. Не зло. Скорее с лёгким удивлением — как будто в зоопарке обезьяна внезапно показала фокус. — Слышали шутку? — спросил Тэхён нейтрально. Повисла тишина. Её можно было нарезать ломтями и подавать с тем самым сыром с плесенью. Чимин издал звук, похожий на писк мыши, которую внезапно заставили выступать на сцене. Чонгук продолжал жевать вафлю, потому что остановиться значило признать своё существование. Сокджин медленно поставил чашку на блюдце с таким расчётом, чтобы звяканье прозвучало весомо и загадочно. Юнги сделал единственное, что умел лучше всего в кризисных ситуациях — он сделал вид, что не говорит по-корейски. То есть он уставился в тарелку и с выражением глубокого философского сосредоточения нарезал омлет на полоски шириной 0,5 сантиметра. Если бы существовал чемпионат мира по притворству глухонемым пианистом, Юнги взял бы золото. — Я спросил, — голос Тэхёна стал на полтона ниже и вкрадчивее, — слышали шутку? Или у вас с едой какие-то сложные отношения? Один из его парней — тот, что в спортивных штанах — хихикнул. Розоволосая прикрыла рот ладошкой. — Слышали, — неожиданно для самого себя сказал Чимин. Голос его прозвучал тонко и неестественно, как у подростка на экзамене по вокалу. — Очень смешно. Ха-ха. Тэхён приподнял бровь. Всего на пару миллиметров, но этого хватило, чтобы Чимин почувствовал себя голым. — Рад, что вам весело, — сказал Тэхён, и в его голосе зазвучали нотки, которые Юнги определил бы как «профессиональное обаяние, включённое на минимальную мощность». — А то мы тут переживали, что слишком громко шутим. — Нет-нет, — замахал руками Чимин. — В самый раз. Мы просто... мы музыканты. У нас слух обострён. Мы все шутки слышим. Даже те, которые не для нас. — Особенно те, которые не для нас, — добавил Сокджин с каменным лицом и допил кофе. Тэхён посмотрел на него чуть дольше, чем на остальных. Виолончелист сидел с идеальной осанкой и выражением человека, который только что решил судьбу мира и остался недоволен результатом. — Музыканты, — повторил Тэхён, пробуя слово на вкус. — Это объясняет... многое. — Что именно? — спросил Юнги, не поднимая головы. Он всё ещё нарезал омлет. Омлет уже превратился в соломку, но Юнги продолжал, потому что остановиться значило посмотреть Тэхёну в глаза. — Чувство ритма, — ответил Тэхён. — У вас у всех отличное чувство ритма. Я заметил, как вы кашляете. Синхронно почти. — Как будто вы репетировали. Прямо дирижёрская палочка просится. Чимин издал сдавленный звук, который должен был изображать смешок, но получился похожим на всхлип утопленника. Чонгук наконец проглотил вафлю и теперь сидел с видом человека, который только что избежал смерти, но не уверен, что смерть не вернётся. — Мы не репетировали, — сказал Юнги всё ещё в тарелку. — Мы просто… синхронизируемся эмпатически. — Эмпатически, — Тэхён попробовал слово на вкус и, кажется, остался доволен. — Красиво. Я тоже умею эмпатически. Например, чувствую, что вы сейчас хотите провалиться сквозь землю, но не можете, потому что отель дорогой, а пол здесь мраморный. — Точно, — выдохнул Чимин. — Мрамор. Я сразу заметил. — А вот я не заметил, — парировал Тэхён, не сводя глаз с Юнги. — Потому что я смотрел на людей. В частности — на вашего коллегу, который уже пять минут режет омлет как нейрохирург. Юнги медленно поднял голову. Их взгляды встретились. — У меня тонкая моторика, — сказал Юнги. — Пианист. — Знаю, — кивнул Тэхён. — Я сразу понял, когда увидел пальцы. Длинные. Сильные. Умные. Чимин поперхнулся уже своим дыханием. Сокджин, который до этого момента сидел неподвижно, как статуя командора, вдруг опустил чашку на блюдце с таким звоном, что несколько человек за соседними столиками вздрогнули. — Вы разбираетесь в пианистах? — спросил Сокджин нейтральным тоном, но в нейтральности этой чувствовалась сталь. — Разбираюсь в пальцах, — поправил Тэхён. — У нас, знаете, тоже пальцы — важнейший инструмент. — Не сомневаюсь, — сказал Сокджин, и в его голосе зазвучало то самое, от чего Юнги всегда хотелось спрятаться под стол. — А в чём ещё вы разбираетесь? В музыке, например? Тэхён чуть склонил голову. Хвост качнулся. — Достаточно, чтобы отличить Бетховена от Моцарта, — ответил он. — Моцарт — для лёгкого утра, Бетховен — для тяжёлого вечера. Угадал? — Не совсем, — сказал Сокджин. — Но близко. — Я всегда близко, — улыбнулся Тэхён. — Это моя работа. Один из его парней — тот, что в спортивных штанах — хмыкнул и что-то шепнул розоволосой. Та прыснула в смузи. — Ладно, — сказал Тэхён, внезапно теряя интерес. — Развлекайтесь дальше со своим омлетом. А нам пора. Он повернулся к своей команде, которая уже привычно засобиралась. Розоволосая допила смузи, парни поднялись из-за стола, кто-то поправил ремень, кто-то зевнул. — Возвращаемся в номер, — скомандовал Тэхён. — У нас через сорок минут выход на площадку, а я ещё не в образе. — В каком сегодня? — спросил парень в спортивных штанах. — В том, где я молчу и много работаю, — ответил Тэхён, бросив последний взгляд на Юнги. — Увидимся, пианист. Он усмехнулся и направился к выходу. Его свита потянулась следом. Розоволосая на прощание махнула рукой всем четверым музыкантам — просто так, вежливо. Чимин машинально махнул в ответ, потом одёрнул себя, но было поздно. Тэхён заметил, хмыкнул, и дверь за ним закрылась. Стало тихо. — Ушли, — выдохнул Чонгук. — В свой номер, — добавил Сокджин с облегчением. — Туда им и дорога. Юнги отложил вилку. Омлет был уничтожен. Он посмотрел на пустую тарелку, потом на дверь, потом на коллег. — Больше никогда, — сказал он твёрдо. — Никогда не завтракаем в это время. — А в какое нам завтракать? — спросил Чимин. — Когда их там не будет. — А когда их там не будет? Ты видел, они едят как слоны — долго и много. — Тогда будем заказывать еду в номер, — отрезал Юнги. — Я заплачу. Сокджин поднял бровь. Это было щедрое предложение от человека, который обычно подсчитывал каждую копейку. — Ты серьёзно. — Абсолютно. — Потому что не хочешь больше видеть сиреневый пеньюар? — Потому что хочу доесть завтрак без комментариев про мои пальцы, — ответил Юнги и встал из-за стола. Чимин и Чонгук переглянулись, но ничего не сказали. А Сокджин, глядя в окно на пятый этаж, тихо произнёс: — Доигрался Бетховен с «Мальчиками». Только не говорите, что я вас не предупреждал. Юнги сделал вид, что не слышал. Но когда они выходили из зала, он на секунду задержался у двери и посмотрел на лифт. Табло показывало «5». Пятый этаж. Туда, где сейчас, наверное, снимали пеньюар, доставали сценарии и обсуждали «не её размер». Юнги передёрнул плечами и пошёл к лестнице. Лифтом он сегодня больше не пользовался. И завтра, наверное, тоже.

🎬🎬🎬

Ночь опустилась на отель тяжёлым, душным одеялом. Концерт прошёл, зал аплодировал стоя, критики написали хвалебные рецензии, а Бетховен, надо полагать, перевернулся в гробу от гордости. Или от ужаса — учитывая, что творилось этажом выше. Юнги уснул с чистой совестью и лёгким чувством выполненного долга. Чимин дрых без задних ног, раскинувшись звездой. Чонгук свернулся калачиком и тихонько посапывал. А в два часа ночи это началось снова. «А-а-а… О-о-о… Да-а-а…» Юнги сел на кровати как ошпаренный. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, потом спустилось в пятки и оттуда принялось отплясывать чечётку. — Опять, — простонал он в потолок. — Опять, — эхом отозвался Чимин, который, оказывается, тоже не спал. — Третий раз за ночь. У него там что, марафон? — А сколько он уже? — сонно пробормотал Чонгук, не открывая глаз. — По моим подсчётам, серия из трёх частей, — сказал Чимин, который за прошедшие дни успел стать экспертом по звукам сверху. — Сейчас будет антракт, а потом гранд-финале. — Откуда ты знаешь? — спросил Юнги. — У меня абсолютный слух на стоны. Профессиональная деформация. Сверху донеслось особенно громкое и протяжное «Да, да, да!», после которого наступила тишина. Благословенная, обманчивая тишина. Юнги ждал. Чимин ждал. Чонгук, кажется, снова уснул. Минута. Две. Пять. — Всё, — констатировал Чимин. — Закончил. Можно дышать. — Нельзя, — сказал Юнги и встал с кровати. — Потому что через полчаса он снова начнёт. Я это чувствую. — Откуда? — У меня абсолютный слух на идиотов. Он натянул джинсы поверх пижамных штанов, накинул толстовку и направился к двери. — Ты куда? — Чимин приподнялся на локтях. — На пятый этаж. На пятом этаже Юнги дошёл до нужной двери и постучал. Коротко. Три удара. Ответа не было. Тогда он занёс кулак для более решительного стука, но дверь распахнулась сама — видимо, даже не была заперта. И Юнги всё понял. На пороге стоял Тэхён. Голый. Абсолютно, полностью, без единой нитки, если не считать чёрных ажурных чулок — мокрых, блестящих, местами порванных, которые доходили до середины бёдер. Его бёдра и блестели. Влажно, маслянисто, неприлично — так, что свет из коридора отражался полосами на гладкой коже. На лице ни тени удивления. Только тяжёлый, мутный взгляд и улыбка человека, который уже всё решил за двоих. Тэхён протянул руку, схватил за пояс джинсов — даже не за запястье, даже не за знаменитые пальцы, а за пояс, как мешок с картошкой — и дёрнул внутрь. Юнги влетел в номер, споткнулся о разбросанную одежду и рухнул на что-то мягкое. На кровать. Которая пахла сексом, солёной кожей и сиренью. Дверь закрылась сама — или Тэхён закрыл её ногой, Юнги не успел заметить. Чимин и Чонгук переглянулись. Даже Сокджин, который делал вид, что спит, открыл один глаз. — Думаешь, его убили? Чимин хихикнул, но тут же замер — из коридора донеслись звуки. Тяжёлые шаги. Стон. Не тот, что раньше, а другой — приглушённый, сдавленный, больше похожий на «пусти» или «не надо», произнесённые шёпотом. — Это Юнги, — сказал Чонгук и сел на кровати. Все трое прислушались. Шаги приближались. Дверь в номер распахнулась — без стука, без ключа, потому что дверь была не заперта, а Юнги, видимо, забыл о таких мелочах, как замки, когда убегал от порнозвезды в чулках. Он влетел внутрь, споткнулся о собственные ноги и упал на пол. Толстовка была на нём, но джинсы — расстёгнуты, волосы стояли дыбом, а на щеке алел след от губной помады. Сиреневой. — Ты чего? — спросил Чимин, свешиваясь с кровати. Юнги поднял на него взгляд. В глазах плескалась бездна. Там были ужас, восторг, отвращение, любопытство и что-то ещё — то, что Чимин не смог идентифицировать, потому что не был психиатром. Или потому что боялся узнать. — Он, — прошептал Юнги, — он делает это ногами. — Что делает? — не понял Чонгук. — Всё, — сказал Юнги. — Он делает всё ногами. И чулками. И этими своими... пальцами. У него пальцы как у паука. Как у восьминогого паука-акробата. — Это фигурально? — спросил Сокджин. — Это дословно, — ответил Юнги и закрыл лицо руками. Чимин сполз с кровати и сел рядом. Потом обнял Юнги за плечи. Потом сказал то, что должен был сказать любой хороший друг в такой ситуации: — Рассказывай всё. Без утайки. Мы заплатим за терапию позже. — Я не могу, — простонал Юнги из-под ладоней. — У меня психика не выдержит пересказа. — Тогда вкратце, — настаивал Чимин. Юнги убрал руки. Посмотрел на потолок, на светильник, на стену — куда угодно, только не на друзей. — Он меня затащил, — начал он тихо. — Я не успел опомниться. Кровать пахла... ну, вы знаете. Чулки были мокрые. Он сказал: «Ты думал, что придёшь жаловаться на шум?» Я сказал: «Да». А он... — Юнги запнулся и сглотнул. — Он засмеялся. И сказал: «Тогда жалуйся». Чимин приоткрыл рот. Чонгук покраснел до корней волос. Сокджин сел на кровати, скрестив ноги, и приготовился слушать с видом экзаменатора на устном зачёте. — И что ты сделал? — спросил Сокджин. — Я попытался объяснить, что у нас концерт, что мне нужен сон, что это возмутительно и антисанитарно. — Антисанитарно? — переспросил Чимин. — Ты сказал порнозвезде, что его стоны антисанитарны? — Я был в стрессе! — взорвался Юнги. — У меня на глазах только что стоял мужик в чулках и... и... — И что? — тихо спросил Чонгук. Юнги закрыл лицо руками снова. С его губ сорвался звук, похожий на сдавленное рыдание, но Чимин, хорошо знавший Юнги, опознал в этом звуке начало истерического смеха. — Он сказал, — выдавил Юнги сквозь пальцы, — он сказал: «Ты такой милый, когда злишься. Продолжай». Чимин замер. Чонгук издал странный звук — не то вздох, не то хрип. Сокджин медленно кивнул, как будто что-то подтвердилось в его личной картотеке наблюдений за человеческой природой. — А потом? — спросил Сокджин. — А потом я сказал, что уйду и вызову полицию. — И? — И он спросил: «На каком основании? На основании того, что я слишком громко занимаюсь любовью? Это не преступление. А вот вторжение в чужой номер без приглашения — преступление». И он улыбнулся. Вот так. Юнги растопырил пальцы перед лицом и скорчил жуткую улыбку. Это было совсем не похоже на Тэхёна, но Чимин понял — жест отчаяния. — У тебя помада на щеке, — сказал Чимин. — Я знаю, — ответил Юнги. — Он меня поцеловал. Когда я вырывался. В номере повисла тишина. Её нарушал только звук работающего кондиционера и где-то далеко — лифта, который, казалось, смеялся над ними всеми. Чимин первым обрёл дар речи. — Поцеловал? Куда? — В щёку, — глухо сказал Юнги. — В левую. Помадой измазал. — Сиреневой, — констатировал Сокджин, разглядывая след. — Цвета пеньюара. Художественный замысел. — Или просто маркер территории, — добавил Чонгук, который почему-то начал гуглить «сиреневые оттенки помады для мужчин». — Знаешь, как волки метят... — Я не волк, — перебил Юнги, поднимая голову. — И он не волк. Он... я даже не знаю, кто он. Он порнозвезда в чулках, который цитирует мне Уголовный кодекс и называет мои пальцы умными. — Пальцы, — мечтательно повторил Чимин. — Он сказал «длинные, сильные, умные». Это почти как признание в любви. По версии уролога. — По версии порноактёра, — поправил Сокджин. — Там свои стандарты романтики. — Вы невыносимы, — простонал Юнги, пытаясь встать с пола, но ноги не слушались. — Я сейчас вернусь к нему и скажу... — Что? — перебили все трое хором. Юнги замер. Действительно, что? «Не целуй меня больше»? «Сними чулки, они мокрые и холодные»? «Ты неправильно оцениваешь мои пальцы, они не умные, они гениальные»? — Я ничего ему не скажу, — наконец выдавил он. — Я лягу спать. Завтра у нас репетиция. А послезавтра мы уезжаем. И я больше никогда в жизни не заговорю с мужчинами в сиреневом. — А если он сам заговорит? — спросил Чонгук. — А если он постучит в дверь? — добавил Чимин. — А если он сейчас стоит под дверью и слушает? — философски заметил Сокджин.

🎬🎬🎬

Чимин проснулся от того, что кровать Юнги была пуста. И холодна. И заправлена с такой идеальной складкой, будто на ней никогда никто не спал. — Он ушёл, — сказал Чимин в потолок. — Кто? — сонно пробормотал Чонгук. — Пианист наш. Опять. Сокджин, который спал в кресле с маской для сна на глазах (эстетика превыше всего), снял маску и посмотрел на часы. — Полшестого утра, — констатировал он. — Он пошёл на свидание. — Не может быть, — возразил Чимин, садясь на кровати. — Он сказал: «Я никогда больше не заговорю с мужчинами в сиреневом». А потом ушёл к мужчине в сиреневом. В шесть утра. — В шесть утра сиреневый цвет особенно коварен, — философски заметил Сокджин. — Маскируется под рассвет. Чонгук нашарил телефон и быстро набрал сообщение Юнги: «Ты где?» Ответ пришёл через минуту: «В лобби. Пью кофе. Один. Всё нормально». — Он врёт, — сказал Чонгук, показывая экран. — Если он пьёт кофе один, зачем тогда врать про «одного»? Человек, который действительно один, не пишет «один». Он пишет «окей». — Ты слишком много думаешь для семи утра, — заметил Чимин. — А ты слишком мало. Поэтому я сейчас одеваюсь, и мы идём в лобби. — Мы не можем просто так взять и пойти в лобби, — возразил Сокджин. — Это нарушение личных границ. — Каких границ? — возмутился Чимин. — Он наш друг! Мы имеем право знать, с кем он пьёт кофе в шесть утра! — С порнозвездой, — спокойно сказал Сокджин. — Мы уже знаем. Вопрос закрыт. — Нет, не закрыт! — Чонгук уже натягивал джинсы. — Потому что если они просто пьют кофе, почему он не сказал: «Я с Тэхёном, пьём кофе, не ждите»? Почему он сказал «один»? — Потому что стыдится, — предположил Сокджин. — Или потому что его уже похитили и заставили писать под дулом пистолета, — добавил Чимин, который всегда выбирал самую драматичную версию. — Дуло пистолета или нечто иное, — многозначительно поднял бровь Сокджин, но спорить не стал. Тоже начал одеваться. Через десять минут они втроём спустились в лобби. Пусто. Абсолютно. Даже портье дремал за стойкой. Только в углу, у окна, стояла чашка с недопитым кофе — ещё тёплая, судя по пару. И сиреневая помада на краю. — Они здесь были, — констатировал Чимин, проводя пальцем по следу. — Недавно. — И куда делись? — спросил Чонгук. Ответ очевиден. Все трое синхронно подняли головы вверх. К потолку. К пятому этажу. — Он повёл его к себе в номер, — выдохнул Сокджин. — В шесть утра. После кофе. — Это не кофе был, — мрачно сказал Чимин. — Это был предлог. Они кинулись к лестнице. Лифт не стали вызывать — слишком долго, слишком официально, слишком много шансов, что в кабине снова окажется кто-то в пеньюаре. Пятый этаж встретил их тишиной. Но тишина была странная — не сонная, не утренняя, а та, которая бывает за закрытыми дверями, когда внутри что-то происходит, но снаружи не слышно ничего. Коридорная ковровая дорожка вела к номеру 512. Из-под двери пробивалась полоска света. — Стучи, — прошептал Чонгук Чимину. — Сам стучи. — Ты старший. — Ты скрипач. — Я виолончелист, — сказал Сокджин и громко постучал костяшками пальцев — три размеренных удара, как перед началом адажио. Никакого ответа. Но за дверью что-то зашуршало. И кто-то очень тихо, очень низко сказал: «Не открывай». — Это Юнги, — узнал голос Чимин. — Он сказал «не открывай». — Значит, открывать, — решил Сокджин и нажал на ручку. Дверь не была заперта. Она распахнулась внутрь, и картина открылась всем троим во всей своей шокирующей, нелепой, абсолютно нецензурной красе. Кровать была разворочена. Простыни сбились в комок на полу. Подушки валялись в разных углах. А посередине всего этого хаоса… Тэхён сидел на Юнги сверху. Да, именно так. Даже Скакал. В прямом смысле этого слова. Верхом. В чём мать родила — если не считать тех самых чёрных ажурных чулок, которые теперь были порваны уже не местами, а практически по всей длине. Юнги лежал под ним, в одних носках, почему носки остались — загадка, с выражением лица человека, который только что подписал контракт с дьяволом, и дьявол оказался очень доволен. — Помогите, — сказал Юнги, увидев друзей. И закрыл глаза. То ли от стыда, то ли от удовольствия — непонятно. Тэхён, услышав звук открывающейся двери, не остановился. Даже не сбавил темпа. Только повернул голову, посмотрел на троицу в дверях и улыбнулся той самой улыбкой — хищной, довольной, хозяйской. — О, — сказал он, всё продолжая движение. — А мы вас не ждали. Вы к нам? Или к нему? — К... к нему, — выдавил Чимин, глядя в потолок. — Забежать... потом... мы... — Уходим, — закончил за него Чонгук, у которого лицо по цвету сравнялось с чулками. — Не уходите, — Тэхён наклонился и поцеловал Юнги в шею, тот издал сдавленный звук, похожий на писк. — Мы почти закончили. Первый раунд. Юнги, милый, ты как? Ещё есть силы на второй? Или сначала гости? — Я... — начал Юнги, но договорить не смог, потому что Тэхён сделал какое-то особенно сложное движение бёдрами, и у пианиста перехватило дыхание. — Он согласен, — перевёл Тэхён. — Вы можете идти. Или остаться. Как хотите. Стеснительных у нас нет. Сокджин, сохранив остатки достоинства, аккуратно закрыл дверь. С той стороны послышался приглушённый смех Тэхёна — и снова тот самый стон Юнги, уже не похожий на «помогите». В коридоре троица переглянулась. — Я это видел, — сказал Чонгук, глядя прямо перед собой. — Я это видел, и теперь это будет сниться мне по ночам. — Всем нам будет, — поправил Сокджин. Чимин прислонился спиной к стене и медленно сполз на пол. Сидел, обхватив колени, и смотрел на дверь 512 с выражением человека, который только что защитил диссертацию по предмету, которого не существует. — Он скакал, — произнёс Чимин голосом, лишённым всяких эмоций. — На Юнги. В чулках. Наш пианист. Который два дня назад не мог отличить порнозвезду от женщины в лифте. — Теперь он отличает, — философски заметил Сокджин. — Методом глубокого погружения. А Бетховен, если и переворачивался в гробу, то уже не от ужаса, а от любопытства. Потому что даже классика иногда нуждается в сиреневом пеньюаре.