Галлюцинации наяву

Монти упал на колени, и в тот же миг тишина маленькой квартиры взорвалась влажным, отвратительным звуком — словно рвали мокрую кожу. Первым пришёл голод. Не человеческий аппетит, а первобытный, чёрный, как нефть, инстинкт. А потом началась боль. Она началась с позвоночника. Позвонки парня с резким, сухим щелчком начали удлиняться, выпирая под кожей спины острыми, неровными пиками. Он закричал, но голос сорвался на рычание. Его пальцы на руках начали срастаться. Кожа на ладонях грубела, серела, покрываясь ороговевшими пластинами. Ногти — еще секунду назад обычные человеческие ногти — почернели, вытянулись, превращаясь в изогнутые, прочные как сталь когти. Его уши втянулись в череп, закрываясь плотными складками кожи. Самое страшное было с лицом. Череп Монти начал деформироваться с хрустом, который отдавался у него в зубах. Челюсть, с чавкающим звуком раздвигаясь в стороны, поползла вперед. Зубы крошились, выпадая один за другим, и на их месте мгновенно вырастали новые — длинные, как игольчатые кинжалы, способные дробить кость без всяких усилий. Кожа на лице лопнула в районе скул, обнажая не розовое мясо, а чешуйчатую броню, которая нарастала прямо на глазах, будто живая, пульсирующая лава. Глаза Монти закатились, зрачки сузились в вертикальные щели, а веки стали прозрачными, защитными мембранами. Последним был хвост. Он прорвался сквозь джинсы и одежду — тяжелый, массивный отросток, который ударил по бетонному полу с такой силой, что пошел трещиной. Монти больше не было. На полу, тяжело дыша и выпуская из ноздрей влажный пар, лежал трехметровый хищник. Его тяжелый хвост нервно подергивался, сметая с полок книги про исследования различных учёных, рамки с фотографиями и комиксы, которыми так вдохновлялся любознательный парнишка, а единственное, что связывало эту махину с человеком — это безумный, загнанный взгляд жёлтых глаз. Когда-то Коул-Хэвен называли промышленным сердцем восточного побережья. В середине прошлого века город был символом стабильности, экономического роста и американской мечты. Здесь располагались крупнейшие металлургические заводы страны, судостроительные верфи, локомотивные предприятия и автомобильные сборочные линии. Тысячи рабочих ежедневно заполняли улицы города, а фотографии ярко освещённых заводских кварталов печатались на обложках экономических журналов как пример успешной индустриализации. Коул-Хэвен никогда не был красивым городом в привычном понимании. Его улицы пахли бензином, раскалённым металлом и речной влагой. Небо почти всегда скрывал смог, а ночи окрашивались в оранжевый свет доменных печей. Но город жил. Сюда приезжали семьями. Не ради роскоши, ради уверенности в завтрашнем дне. Здесь человек мог десятилетиями работать на одном предприятии, купить дом в пригороде и быть уверен, что его дети будут жить лучше него. Сегодня от этого Коул-Хэвена почти ничего не осталось. Историки и экономисты до сих пор спорят о том, что именно стало началом конца. Одни обвиняют глобализацию и перенос производства за границу. Другие - коррупцию, кризис логистики и неудачные решения городских властей. Но жители Коул-Хэвена помнят всё гораздо проще. Сначала закрылся один завод. Потом второй. Затем третий. Через несколько лет тысячи людей остались без работы. К началу кризиса город потерял почти половину промышленного сектора. Вместе с предприятиями начали исчезать банки, торговые центры, школы и больницы. Районы, которые когда-то считались рабочими, постепенно превращались в зоны выживания. Муниципальные службы перестали справляться. В бедных кварталах мусор не вывозили неделями. Электричество отключалось целыми районами. Преступность росла с пугающей скоростью. К концу кризиса Коул-Хэвен фактически оказался разделён между десятками преступных группировок. Южные районы контролировали наркокартели, а также те невинные люди, что попали под эксперименты учёных. В городах стало небезопасно. Метро превратилось в опасную территорию, куда полиция старалась не спускаться без серьёзной необходимости. Коррупция проникла во все уровни власти. Бывший офицер полиции города, пожелавший остаться анонимным, в разговоре с нами описал ситуацию так: «— В какой-то момент мы перестали понимать, кто вообще управляет городом. Полицейские работали на банды, банды - на политиков, а политики - на тех, кто платил больше.» По данным независимых исследований, уровень тяжких преступлений в те годы вырос почти втрое. Количество убийств достигло рекордных показателей, а многие районы официально признавались “непригодными для постоянного проживания”. Массовый отток населения только ускорил разрушение города. Именно тогда в городе появилась организация, позже изменившая его судьбу. Официально корпорация позиционировала себя как международный фонд по восстановлению городской инфраструктуры. Они инвестировали деньги в электросети, ремонтировали дороги, открывали бесплатные медицинские центры и обеспечивали охрану районов, где полиция больше не работала. Для жителей города они быстро стали символом надежды. В течение первого года корпорация восстановила несколько жилых кварталов, вернула освещение на улицы центра и организовала масштабную программу помощи населению. Уровень преступности действительно начал снижаться. Однако вместе с этим росло и влияние самой организации. Через несколько месяцев корпорация получила доступ к городским системам безопасности. Позже к финансированию полиции и муниципальных служб. Сегодня многие эксперты считают, что именно тогда Коул-Хэвен окончательно перестал принадлежать государству. Настоящий перелом произошёл после появления дарителей. Первые сообщения о людях с необычными способностями начали появляться около десяти лет назад. Тогда это воспринималось как городские слухи или интернет-мистификация. Однако вскоре корпорация официально представила программу “Дарителей”. Согласно их заявлениям, это были добровольцы, прошедшие экспериментальные медицинские процедуры ради защиты города от организованной преступности. Их ДНК смешивали с ДНК животных, отчего они обладали невероятной физической силой, животными повадками и звериным внешним видом. Так сказать, гибриды. Также эти эксперименты наделили дарителей ускоренной реакцией, регенерацией или способностями, которые до сих пор не получили научного объяснения. Корпорация активно использовала их образ в медиа. По всему городу появились рекламные плакаты, интервью и телевизионные репортажи о “новых защитниках города”. И жители действительно начали чувствовать себя безопаснее. Преступность резко сократилась. Ночные улицы вновь стали оживлёнными. Многие жители впервые за долгие годы смогли спокойно выходить из дома после захода солнца. Несмотря на официальную картину, вокруг деятельности корпорации продолжает существовать множество слухов и теорий. Поговаривают, что некоторые дарители начинали звереть, вдруг на один миг они одичали. Дарители нападали на горожан. Те, кто умирал, их больше не вернуть. Те, кто оказался счастливчиком и выживал, наделялись теми же способностями, что и гибриды. Одичавшие животные существа могли питаться человеческой плотью. Большие похищения и пропажи людей преобладали в городах с маленькой численностью населения. Правозащитные организации неоднократно поднимали вопрос об исчезновениях людей. По неподтверждённым данным, за последние годы без вести пропали сотни человек. Корпорация все обвинения отвергает. Тем не менее жители продолжают рассказывать о странных событиях в метро, заброшенных районах и подземных коммуникациях города. Современный Коул-Хэвен - это город контрастов. Центральные районы снова сияют неоном, дорогими клубами и небоскрёбами. Туристы фотографируются возле восстановленных улиц и посещают новые торговые комплексы. Но стоит свернуть чуть дальше центра и город меняется. Разрушенные кварталы, закрытые станции метро, подпольные клубы, наркоторговля и вооружённые группировки всё ещё остаются частью повседневной жизни тысяч людей. Для одних корпорация стала спасением. Для других новой формой власти, от которой невозможно скрыться. И пока над центром Коул-Хэвена каждую ночь светится гигантский белый логотип организации, жители продолжают задаваться вопросом: город действительно был спасён? Или просто сменил хозяина? — « Коул-Хэвен: от города-мечты, до вотчины криминала и Родины корпораций»... Ну и бред. Пробубнил себе под нос парнишка, убирая телефон в карман и лениво облокачиваясь на стекло вагона метро. Статья была занимательной, спору нет. Но Монти искал совсем не это. Ему хотелось найти ответы о тех самых существах, о которых в сети либо молчали, либо писали как о городской легенде. А вместо этого везде повторялось одно и то же: «Кризис. Коррупция. Криминал. Корпорация.» Будто кто-то специально переписывал одну историю разными словами. Его расследование окончательно зашло в тупик. Хотя, если честно, возвращаясь в родной город спустя несколько лет, Монти ожидал чего угодно, но точно не того, что в первый же день его попытаются ограбить, а спустя почти три года проживания в родном городе он едва не станет ужином для странной твари в тоннелях метро. —Блять! Хватайся! Голос парня раздался по пустой лаборатории, хватая за руку непутёвого незнакомца. Громкие быстрые шаги зашумели по полу, но старый деревянный пол дал о себе знать, начиная проваливаться под ногами бегущих юношей, который один из них так старательно пытался во время кепку, что слетала с головы Бонни. —Это может быть единственная загвоздка! Что ты делаешь?! Отпусти меня! Испуганно произнёс Монти, скрывая лицо под капюшоном худи. —Жить надоело? Беги давай. Кепка не выдержала и слетела с головы мужчины, показывая Монти то, что он пытался скрыть: длинные фиолетовые кроличьи уши моментально поднялись наверх, демонстрируя юноше, что он тоже жертва страшных и могущественных существ. Бонни никогда не думал, что свяжется с наркотическими вещами. Когда-то, в первые месяцы жизни отдельно от родственников, он был почти примером для подражания. А потом… потом он и сам уже не помнит, как пакетик с белым порошком оказался у него в кармане. Сначала отрицание. Потом «всего один раз». Потом первый срыв. Потом второй. А потом уже потерялся счёт. Ужасно? Возможно. Но Бонни давно привык не драматизировать собственную жизнь. Нужно веселиться, пока не сдохнешь. По крайней мере, так она говорила себе каждый раз когда смотрела на очередную дорожку. — Just string me up, two or three! Just string me up, down by the trees! Just by my pants, I’m such a freak! I’m such a freak! I’m such a freak! Тихонько подпевал Бонни едва заметно покачиваясь на месте. Сделав музыку в наушниках громче, мужчина прошёл мимо толпы, избивающей какого-то парня, ему и так помогут, ведь теперь есть спасители, подкинул монетку уличному музыканту и направился к выходу из метро. Большинство жителей города давно перестали замечать хаос вокруг. Бонни тоже. Хотя поначалу этих защитников он даже не воспринимал всерьëз. — Корпорация по ликвидации дарителей? Мы что, в клишированном фильме? Тогда я чур массовка. Не люблю я эти драмы с корпорациями. Примерно так он говорил до конца не веря. Чтобы в мире существовали люди-гибрибы? Такой скептик как Бонни не мог с этим смириться. До встречи с чем-то необычным и страшным. Хотя каждый человек для него был словно отдельная мелодия, которую нужно дослушать до конца. Он буквально жил музыкой. Об этом говорили мозоли на пальцах, потрёпанный чехол от гитары валяющийся сейчас дома и вечный шум в наушниках. Музыка была его религией. Не Иисус, не Будда, не Аллах - только звук, ритм и чувство свободы между аккордами. Именно поэтому даже этот умирающий город иногда казался ему красивым. Особенно ночью. Особенно под музыку. Размышляя о том, где бы ему найти хоть какие-то зацепки касаемо дарителей или хотя бы дешёвые струны, мужчина параллельно прокручивал в голове список дел на сегодня. Не то чтобы он любил что-то планировать чаще жизнь просто несла его по течению, а он не особо сопротивляся. Но некоторые вещи всё-таки нельзя было откладывать. Например, купить корм для кошки. Или еду. Или наконец сменить струны, которые уже звучали так, будто гитара умирает вместе с этим городом. Сделав музыку в наушниках ещё чуть громче, ушастый лениво брёлипо улице, не обращая внимания на очередной шум где-то в переулке. Коул-Хэвен давно приучил людей смотреть только себе под ноги. С проблемами есть кому разобраться, не стоит в это лезть лишний раз. До музыкального магазина он добрался без особых приключений, если не считать того, что его едва не сбила машина на переходе. Впрочем, виноват была скорее сам Бонни - плохое зрение, музыка в ушах и привычка задумываться в самый неподходящий момент создавали поистине смертельную комбинацию. Показав водителю средний палец и наигранно улыбнувшись ему вслед, тот воскликнул в ответ на оскорбления в свой адрес: — И тебе хорошего дня, мудак! Решив больше не тратить время, он чуть ускорил шаг и свалил с места происшествия. Не хватало тратить время на какого-то алкаша. В конце концов фиолетовый гибрид всё-таки добрался до магазина. Новые струны обошлись почти в половину его оставшихся денег. Остальное ушло на самый дешёвый набор продуктов и корм для кошки. Дом встретил Бонни привычной тишиной, лёгким запахом пыли и ленивым мяуканьем из комнаты. Скинув пакеты на кухню, Бонни первым делом плюхнулся на диван, устало потирая глаза. День был каким-то бесконечно серым, даже по меркам Коул-Хэвена. Перевернувшись на спину, мужчина лениво сполз на пол с характерным монотонным стоном и потянулся к бас-гитаре сидя на полу. Спустя пару минут квартиру наполнила музыка. Взмах медиатором вниз, и вырвался не аккорд, а судорожный, панический электрический выдох вместе с первыми строчками песни. — Do you have the time to listen to me whine? Три удара по струнам: даун-даун-ап. Потом левая рука скользнула на два лада ниже, и снова три резких, угловатых движения, словно гитара бьётся в припадке. — About nothing and everything, all at once... Пауза. Всего на долю такта и возврат к первой позиции, но теперь акцент смещён, врезается в ритм как лихорадочный озноб. — I am one of those melodramatic fools... Пальцы правой руки работали сухо и в то же время мягко, кисть двигалась плавно срезая воздух. Четыре повторения этой ломаной фразы, и вот уже нога притопывает в такт, а всё тело подхватывает пульс. Рифф не мелодичен, он скорее болен чем-то. Он дёргается, как тик, как бессонница, как комок тревоги, застрявший в груди. — Neurotic to the bone, no doubt about it... Песня перестала быть монологом тревожного подростка, а превратилась в исповедь. Вокал Бонни.. Специфичный. Вместо чистого, почти фальцетного «Do you have the time...» раздался хриплый, полусорванный шёпот. Первая строфа звучала так, будто он только что плакала курил и смеялся одновременно: голос дрожит на грани срыва. В пред-припеве «Sometimes I give myself the creeps» его голос резко поднимается, становясь назойливым и навязчивым, словно он спорит с кем-то невидимым. Фразу «creeps» он растягивал в грязное, визгливое «крии-и-и-пс», а в слове «goes» добавил не музыкальный, а чисто человеческий всхлип. Голос тонул в обратной связи гитары, мужчина специально заглатывал окончания слов. Ено голос сейчас… это было не просто пение. Это был крик, вырвавшийся из самой глубины, из места, где боль и усталость сплетаются в единый дикий узел. Казалось, что он не поёт, а скорее разрывает себя на части, выплескивая наружу всё, что накопилось в нём за годы в городе. Как бы он ни прикрывался спокойствием или наркотиками, но даже такой человек рано или поздно взорвётся от скопленных внутри эмоций. Может не сейчас, не завтра, но когда-нибудь точно. Своего рода чайник. Просто нужно дождаться точки кипения. Сейчас же он пытается выплеснуть эмоции чтобы было и добавить хоть какие-то краски в этот день. Его вокал был шершавым, надтреснутым, как старая виниловая пластинка. Он то взмывал вверх, пронзительный и надрывный, словно птица, попавшая в ловушку, то опускался в низкие, хриплые ноты, полные какой-то первобытной тоски. Иногда казалось, что Бонни вот-вот задохнётся, что голос сорвётся окончательно, оставив лишь безмолвный крик. Но он держался, пусть и искажённый, но сильный, отражая его собственное смятение и бунт. В нём была какая-то дикая, неприрученная свобода, которая одновременно пугала и завораживала. И вот оставался последний куплет и припев, но телефон завибрировал в кармане сбивая Бонни с ритма. Буркнув себе что-то под нос, ушастый лениво вытащила его, ожидая увидеть очередное уведомление от банка с напоминанием о почти пустом счёте, но вместо этого на экране всплыло короткое сообщение. «Товар на месте. Тайник старый.» Бонни несколько секунд молча смотрела на экран. — Да вы издеваетесь... Именно там его превратили в чудище. Совпадение? Возможно. Но перспектива остаться без дозы раздражала его куда сильнее, чем перспектива снова встретить какую-нибудь городскую жуть. Так хотя бы весело. Тяжело выдохнув, Бонни всё-таки поднялся с дивана. — Ну зато прогуляюсь...