AU: Ложь как последняя нежность

В зоне вылета стоял аромат кофе и чьих-то духов, и этот запах заставлял зажмуриться и не открывать глаза. Чонгук поправил лямку рюкзака и обернулся к Техену. Тот стоял рядом, засунув руки в карманы толстовки, и улыбался – мягко и солнечно, совсем не так, как улыбаются на прощание. Эта улыбка говорила о том, что его будут ждать. — Три месяца, — произнёс Чон, и его голос слегка дрогнул. — Я буду звонить каждый день, слышишь? Ты даже соскучиться не успеешь. — блондин тихо рассмеялся и, шагнув ближе, заключил Чонгука в крепкие объятия. Он уткнулся носом в изгиб его шеи, вдыхая аромат геля для душа и легкий запах дома. Ким прикрыл глаза, словно стараясь запомнить этот момент, а по его коже пробежал лёгкий холодок, но он отнёс его на счёт кондиционера. — Пиши свой альбом, Чонгук-а, — произнес он, едва касаясь губами плеча. — Напиши так, чтобы у меня мурашки по коже побежали, когда я услышу. А здесь всё будет хорошо, обещаю. — Я люблю тебя, Тэ. Как только вернусь, сразу же приду к тебе. — Чонгук с улыбкой произнёс эти слова, и Техен кивнул, не сомневаясь в его искренности. Однако, когда фигура Чонгука исчезла за турникетом, его улыбка медленно угасла. Он постоял ещё пару минут, глядя на пустой коридор, и прижал ладонь к груди, испытывая глубокое разочарование. В последние две недели Ким часто испытывал странное ощущение, словно в груди что-то сжималось, будто невидимая нить скручивалась в узел. Когда это происходило, становилось трудно дышать. Парень объяснял эти чувства нервами, усталостью от репетиций и подготовки к концерту. «Нужно просто выспаться, и всё пройдёт», — думал он каждый раз. Взглянув на затемнённое окно, он улыбнулся своему отражению в тёмном стекле и отправился домой в одиночестве. *** Боли в груди не прекращались, и Техен, не в силах больше терпеть, обратился к специалистам. Через две недели был поставлен диагноз. Он прозвучал не как гром среди ясного неба, а как тихий, но настойчивый шёпот, который с каждой минутой становился всё громче, пока не заглушил все остальные звуки. Ким сидел в кабинете с холодными стенами и смотрел на врача, который с трудом подбирал слова, чтобы объяснить ему всю сложность ситуации. — Кардиомиопатия, начальная стадия, но она прогрессирует. Сердечная мышца уже не может справляться с нагрузками, которые раньше были для неё нормой. В таком случае нельзя заниматься интенсивными физическими упражнениями, такими как бег, танцы и активные выступления. Пение возможно, но с ограничениями, так как дыхательные нагрузки могут вызвать аритмию. — Но я же участник труппы! Всё, что вы сказали, относится к моей жизни в полной мере, — с горечью произнёс молодой человек. — Я понимаю ваше разочарование, мистер Ким, но это необходимо для вашего же блага. На ближайшие полгода-год вам придётся полностью отказаться от концертной деятельности. После этого вам предстоит пройти курс терапии и реабилитации. Возможно, через год врачи смогут пересмотреть свои запреты, но сейчас никто не может дать вам стопроцентной гарантии. — Техен слушал врача, но не слышал ничего, кроме одной фразы, которая звучала у него в голове: «Вы больше не сможете выступать». Врач сказал, что это не навсегда, но для человека, который жил на сцене, это слово звучало как бесконечность. *** Первая мысль была о сцене. Вторая — о Чонгуке. Сейчас он находится в Лос-Анджелесе, где полностью погрузился в мир музыки и занят написанием своего альбома. Его голос в трубке был полон детского восторга: «Тэ, здесь такие продюсеры! Ты бы слышал этот бит! Я придумал потрясающую тему, ты будешь в восторге, когда я тебе сыграю!». Техен с улыбкой слушал его, говоря «я горжусь тобой», а затем, сидя в темноте своей спальни, наблюдал за своими пальцами, которые ещё вчера уверенно держали микрофон, а теперь дрожали от слабости после обычного подъёма по лестнице. Он понимал, что если расскажет ему сейчас, то Чон сразу же отправится к нему первым же рейсом. Бросит свой альбом, оставит мечту и Ким никогда себе этого не простит. Лучше пусть он будет там, где сейчас, занимается своей музыкой, счастливый и ничего не подозревающий. А три месяца — это время, которое можно пережить, сделав вид, что ничего не случилось. Главное не позволить голосу дрожать, когда зазвонит телефон. И в первый месяц он старался изо всех сил. Посещал лёгкие репетиции, сидел в студии с чашкой чая, а не с микрофоном в руках, и давал советы своим молодым коллегам о том, как правильно дышать при исполнении сложных нот. Болезнь пока не проявляла себя слишком заметно. Лишь иногда он ощущал глухую тяжесть за грудиной, когда слишком активно жестикулировал или спорил с аранжировщиком. Он смеялся и говорил, что просто не выспался, и никто не замечал, что его прежняя энергия словно ушла куда-то вглубь и затаилась. Однако внутри него уже бушевала настоящая война, но не с телом, а с собственным образом. Кто он, если не танцор? Кто он, если не вокалист? Табличка «участник группы», которая висела над его кроватью, казалось, душила его по ночам. Техен просыпался от того, что его сердце билось неровно. Он лежал, прислушиваясь к собственному пульсу, и задавал себе вопрос: «Что останется от меня, когда исчезнет сцена? Полюбит ли меня Чонгук, если я больше не смогу петь с ним дуэтом? Не стану ли я обузой?» На второй месяц тело перестало притворяться. Однажды во время репетиции номера у Кима подкосились колени, мир сжался до крошечной точки, и он потерял сознание, рухнув на пол. Сердце не выдержало двухминутного танцевального куплета. Очнулся он уже на руках перепуганных коллег. Ему вкололи лекарство и надели кислородную маску. На это всё Ким лишь улыбнулся и прошептал: «Душно стало». Однако, когда менеджеры вызвали скорую помощь, он не стал сопротивляться. В больнице врач повторил те же самые слова, но в более строгой форме: необходим полный покой, даже репетировать вполсилы нельзя, а тем более волноваться. Блондин сидел на больничной койке, глядя на кардиомонитор, и чувствовал, как медленно и неотвратимо из него уходит та самая важная часть, которую он считал своей душой. Родителям он позвонил сам, уже дома. Мама, была не в силах сдержать слёз и тихо плакала в трубку. Отец же, как всегда, старался сохранять спокойствие, но его голос дрожал. — Чонгук знает? — спросил мистер Ким, и Техен, не в силах вынести этого вопроса, зажмурился. — Нет и вы не говорите ему пока. Ему осталось совсем немного времени, и он должен закончить свой альбом. Пожалуйста, это всё, о чём я прошу. — И они пообещали сыну, что так и будет. Техен оказался в одиночестве в своей квартире, окружённый тишиной, таблетками на тумбочке и монитором, который издавал ритмичные попискивания, словно метроном. Чонгук же звонил каждый день, иногда даже по два раза. Каждый разговор был для Кима словно маленький спектакль. Он старался говорить бодро, тихо включал музыку, чтобы скрыть одышку, шутил о соседском коте и расспрашивал о буднях в студии. Когда же разговор заканчивался, Техен отключал телефон и, свернувшись калачиком, лежал, слушая, как бьётся его сердце, спотыкаясь, словно в поисках потерянного ритма. Теперь его постоянно преследовал страх. Не страх смерти, ведь врачи заверили, что при соблюдении режима, жизни угрозы нет. Страх потерять свою ценность, страх, что, когда Чон вернётся, он увидит не того жизнерадостного парня с огоньком в глазах, а бледную тень, для которого под запретом всё, что они так любили делать вместе. Он боялся даже представить, как скажет: «Я больше не смогу танцевать с тобой, не смогу петь, не смогу даже гулять долго». Но он хорошо знает своего парня и уверен, что Чонгук обязательно обнимет его и скажет, что всё это не имеет значения, главное, чтобы он был в безопасности. Но действительно ли Техен поверит в это? Почувствует ли он, что ценен сам по себе, а не только благодаря своим достижениям на сцене? Этот вопрос не давал ему покоя каждую ночь. И самое сложное, он не знал, как найти на него ответ. Третий месяц стал для него переломным как в физическом, так и в эмоциональном плане. Техен почти не выходил из дома. Врачи настояли на постоянном мониторинге в домашних условиях, чтобы оценить степень тяжести состояния. Каждый день к нему приезжала мама, чтобы помочь и поддержать. Родители знали, что Чонгук скоро вернётся, но они хранили молчание, плотно сжав губы. Ким наблюдал за ними и мысленно отсчитывал дни в своём телефоне, давая себе слово каждый день: «Ещё немного. Как только он приедет, я сам всё скажу ему, перестану врать и попрошу прощения». Однако, когда настал этот день, блондин не смог поехать в аэропорт, потому что его тело не слушалось. С самого утра у него началась аритмия, и ему пришлось вызвать врача. Лежа в кровати под одеялом, он смотрел на часы, кусал губы и представлял, как Чонгук выходит в зал прилёта и ищет его глазами. Он представлял, как парень растерянно проверяет свой телефон, как набирает номер матери Техена, потому что сам он не может говорить, потому что его руки слишком сильно дрожат. *** И вот, спустя несколько часов, по квартире разнёсся рингтон на мамином телефоне, а затем и её голос. Техен услышал обрывки фраз из гостиной: — Да, Чонгук, приезжай к нам. Техен дома. Нет, он не встретит тебя. Мы должны тебе кое-что рассказать. — блондин закрыл глаза, понимая, что его тайна вот-вот будет раскрыта. Чон приехал через сорок минут, видимо гнал на такси. Внизу дома было слышно, как хлопнула входная дверь, затем быстрые шаги по полу. После этого наступила пауза, вероятно, родители остановили его в гостиной. Голоса звучали приглушённо, но Ким мог различить отдельные слова. — Чонгук-а, милый… Присядь, пожалуйста. Нам нужно тебе кое-что рассказать. — Что произошло? — спросил парень с тревогой в голосе. — Где Тэ? Почему он не отвечал на звонки? Он же обещал встретить меня! Я пытался дозвониться до него раз двадцать! — Техен дома, в своей комнате, — медленно произнёс мистер Ким, и в его голосе было столько тяжёлой, немужской нежности, что у Техена сжалось горло. — Но сейчас ему трудно ходить. Чонгук, сынок, ты должен выслушать нас спокойно. Он… серьёзно болен. — Болен? — слово прозвучало как удар грома. — Как… болен? Чем? — глаза темноволосого округлились, а дыхание перехватило. Миссис Ким, не сдержавшись, всхлипнула. — У него проблемы с сердцем. Кардиомиопатия. Врачи диагностировали её почти сразу после твоего отъезда. Ему нельзя заниматься никакими физическими нагрузками: ни танцевать, ни петь, ни выступать, даже репетировать. Он не говорил тебе об этом, чтобы ты мог закончить свою работу, — произнесла женщина. В гостиной воцарилась тишина. Затем Чонгук вздохнул, и в этом вздохе смешались неверие и ужас. — Три… месяца? Подождите… три месяца? — его голос сорвался на хрип. — Вы шутите? Вы точно шутите? Мы разговаривали с ним каждый день. Каждый день он смеялся и говорил, что всё хорошо, что он репетирует, что снова кормил соседского кота… Вы хотите сказать, что всё это время… — темноволосый не договаривает, но все понимает. — Он не хотел, чтобы ты бросил альбом и вернулся сюда, — мягко перебил отец, но в его голосе звучала боль. — Мы и сами не сразу узнали, он просил нас молчать. Думал, что справится, что станет легче… А когда ему стало хуже, всё равно не разрешал говорить тебе. Боялся, что ты бросишь всё и приедешь, а потом пожалеешь. — Пожалею? — почти вскричал Чон, и его голос был полон страдания. — О чём мне жалеть? Какой альбом, если он… Если ему плохо, если он здесь один, наедине с таблетками, со всем этим… — Голос Чона дрогнул, и раздался громкий удар, он с силой ударил ладонью по столу. — Он, моя единственная семья, вы это понимаете? Какая музыка без него? Какая мечта без него? Разве он совсем не знает меня? — после этих слов в комнате стало очень тихо. Было слышно только, как мать всхлипывает и шепчет что-то утешительное. —— Где он? Можно к нему? — спросил Чонгук и, не дослушав, направился наверх. Его шаги, быстрые и нетерпеливые, замерли у двери в комнату Техена. Блондин же крепко зажмурился, готовясь к любому развитию событий. Его сердце бешено колотилось, но в этом ритме звучало не только волнение, но и облегчение. «Чонгук знает, и он всё равно стремится ко мне, а не уходит прочь». Дверь в комнату открылась осторожно, словно за ней никого не было. — Тэ… — с облегчением выдохнул Чон, застыв на пороге. — Почему? — прошептал он, шагнув вперёд и опустившись на колени прямо перед кроватью. Его взгляд был прикован к Техену. — Почему ты ничего не сказал? Я бы всё отменил, всё бросил. Разве нужен мне этот альбом, если ты здесь один… — Ким посмотрел на Чона, после чего сео на кровать и наклонился вперёд, взяв лицо любимого в свои ладони. Его пальцы были прохладными и слегка дрожали, то ли от слабости, то ли от волнения, он и сам не знал. — Нет, — произнёс он тихо, но с уверенностью в голосе. — Не говори так, пожалуйста, не обесценивай то, что ты создал. Этот альбом, твоё творение, отражение твоей души. Я не хотел быть причиной, по которой ты откажешься от своего истинного «я». — Но я это ты! — воскликнул Чон, сжимая его запястья, по его щекам потекли слёзы. — Я это ты, глупец. Какая мне разница, сколько у меня песен, три или десять, если тебе плохо? Неужели ты действительно думал, что музыка для меня важнее, чем ты? — блондин смотрел на него, и в его глазах тоже стояли слёзы. Но это были не горькие слёзы отчаяния, а горячие от облегчения, что обман наконец-то раскрыт и больше не нужно притворяться. — Я думал… Что если я больше не смогу быть тем, кого ты полюбил, — его голос дрогнул, и он прошептал. — Тем, кто поёт и танцует, тем, кто горит на сцене… То вдруг я перестану быть тебе нужен… Я боялся не болезни, Гук, я боялся потерять тебя из-за того, что потерял себя. — темноволосый вздрогнул, а затем медленно и осторожно, словно хрупкую драгоценность, обнял Техена, прижав его к себе и уткнувшись лбом в его плечо. — Ты действительно такой глупый? — его голос дрожал, но звучал упрямо и решительно. — Ты думаешь, я полюбил тебя из-за сцены? Да я полюбил тебя за то, как ты смеёшься в подушку по утрам. За то, как споришь с пультом от телевизора. За аромат твоего чая! Сцена это лишь место, где ты был. А ты — это ты. И мне всё равно, сможешь ты танцевать или нет. Главное, чтобы ты был. Слышишь? Был. Жил. Бил меня подушкой по голове за то, что я опять не выключил свет на кухне. — Техен тихо всхлипнул от этого признания и прижался к Чону ещё сильнее. Они сидели так долго, пока тревожный писк монитора не сменился на ровный и спокойный ритм. — Прости, что не сказал, — прошептал. — Я думал, что так будет лучше. Что я смогу справиться сам. — Никогда больше так не поступай. — Чонгук поднял заплаканное лицо и серьёзно посмотрел на него. — Мы с тобой одна семья, в любой ситуации: будь то болезнь, здоровье, сцена или вне её. Ты моя семья, и я никогда не оставлю тебя. Понимаешь? — Ким слабо улыбнулся, и впервые за эти месяцы улыбка коснулась его глаз. — Понял. *** После этого они долго лежали рядом в постели. Одеяло сбилось, подушки валялись в беспорядке, а монитор тихо светился зелёным светом. Чонгук рассказывал о своём альбоме, о треках, о том, как одна мелодия приснилась ему в самолёте. Техен слушал его, нежно гладя по волосам, и чувствовал, как внутри медленно исчезает тугой узел, который сжимался там с самого аэропорта. — Знаешь, — начал Чон, повернувшись к нему. — Я назвал свой альбом в твою честь. Но теперь я думаю… Пусть это будет только начало. Ты будешь поправляться, а я буду писать песни, которые ты сможешь слушать без одышки. Тихие и красивые мелодии, под которые можно просто закрыть глаза и расслабиться. И я обещаю, что больше никогда не оставлю тебя одного. — он взял его за руку и переплёл свои пальцы с его. — Я и не один теперь, и я подумал…Возможно, пока врачи не разрешат мне танцевать, я попробую заняться чем-то другим? Я всегда любил музыку, не только как исполнитель, но и как её ценитель. Может быть, мне стоит начать преподавать? Не выступать на сцене, а помогать другим правильно дышать или писать тексты для твоего следующего альбома? — блондин говорил с энтузиазмом, активно жестикулируя руками. — Я пока не уверен, но я больше не хочу думать, что без сцены я ничто. Потому что когда ты пришёл и сказал всё это… Я понял, что я, нечто большее, по крайней мере, для тебя. — Чонгук улыбнулся и чмокнул его в плечо. — Вот видишь! Ты уже нашёл новый путь, а я готов тебе помочь. Хочешь, стану твоим первым учеником? Кстати, у меня есть некоторые проблемы с диафрагмой, — весело произнес темноволосый юноша. Техен тихо рассмеялся в ответ, но его смех был полон жизни. За окном шумел вечерний город. В комнате размеренно попискивал кардиомонитор, но теперь этот звук не вызывал страха. Он служил напоминанием о том, что сердце всё ещё бьётся и работает, а жизнь продолжается. Пусть и не так, как раньше, но в ней всё ещё есть место для любви, для тихих разговоров, для новых планов и для надежды. Через несколько недель Техен впервые вышел на дневную прогулку с Чонгуком. Они отправились в небольшой парк рядом с домом, всего на полчаса. Техен, опираясь на руку Чонгука, глубоко вдыхал свежий весенний воздух. И вместо прежнего страха в его душе зародилась простая и ясная мысль: «Я справлюсь. Потому что я не один. Потому что я, это не только моя профессия. Я — человек, которого любят. И этого достаточно, чтобы начать всё сначала».