Сад ненужных идей

      Вчера моя душа насквозь промокла. Это случилось утром, и пришлось весь день так сидеть за тусклым монитором, пить прогорклый кофе в офисной столовой, и с неважными мне людьми много говорить о неважных вещах, и в метро толкаться в толпе молчаливых взглядов. Не так уж страшно, разве что из-под одежды постоянно капало; но вокруг со всех капало — с раскрытых зонтов и запахнутых курток, с испорченных причёсок, даже из уголков глаз, так что никто на лужицу подо мной внимания не обращал. Было неприятно только, что натекло и в ботинки: каждый шаг раздавался тихим хлюпаньем под пятками. А к вечеру всё остыло, и ноги вдобавок промёрзли в сырости прилипших носков.       Когда поднимаешься по лестнице в подъезде с разбитой лампой вместо света, можно между гулких тук! тук! каблуками по ступенькам услышать протяжные звуки — так трутся друг о друга намокшие растянутые браны души внутри меня. И если вдруг замереть, посмотреть на свой живот, как он поднимается и опускается — вдох и выдох, — и прислушаться: между ударами сердца бум! бум! будет слышен скрип ткани внутри.       Моя квартира — это запах старой пыли и потного постельного белья, которое я стирала последний раз месяц назад. Его чувствуешь только первую минуту, а потом уже не замечаешь, и можно делать вид, что нет никакой затхлости, и грязи на полу нет, и паутин под кроватью. Душа от воды тяжёлая, так и тянет рухнуть в постель — прямо в одежде и не снимая обувь. Представляю, что сказала бы мать, будь она жива. Да ещё утром зашла бы в ванну без стука и сразу кричать. Она всегда так делала. Опять вся в этих самых, совсем с ума сошла, ну и всё такое. Раздувалась бы подбородком, как жаба — так сильно, сейчас возьмёт и лопнет будто воздушный шарик: хлопком взорвётся, и кругом валяться будут всякие кишки, ух, гадость. Ещё эта огромная родинка над глазом, так всё время и представляла, что из неё жижа какая-нибудь польётся, если надавить. И в свете тусклой лампочки всегда казалось, что её выпученные глаза вот-вот вывалятся из глазниц и укатятся куда-нибудь за старые тазы в углу.       Ей не нравились мои цветы, и каждое утро и каждый вечер она мне об этом говорила. Точнее, кричала. Считала, мне заняться нечем, вот я и развела их по всему телу. Если такая её ругань была обычным делом, то вчера — вчера состоялся бы праздник. Я стояла, вся поросшая цветами, в нашей ржавой ванне без занавески и поливала себя из лейки. Её лейки, из дешёвого пластика, которую она купила давным-давно по акции — решила тогда, что растения будет выращивать дома. Естественно, со дня покупки прошло несколько лет, и она ни разу к ней не притронулась, а потом я её взяла для своего дурацкого занятия — так у нас дома называлось то, что я делаю. Короче, моя жизнь.       Всё утро вчера я поливала себя из лейки — чтобы вырастить новое семечко. Я нашла его на кровати в маминой комнате. Большое и тёмное, оно отличалось от всех прочих, что попадались мне раньше. Я взяла его себе и решила во что бы то ни стало прорастить. Стояла так долго — три песни по радио, пять реклам, новости с прогнозом погоды; набирала воду и выливала себе на шею и плечи. Воды было столько, что и внутри вся намокла — и даже душу свою залила. Мама была бы в бешенстве, если б увидела. А я бы стояла перед ней голая, в ванне с бурыми стенками, и делала вид, что не обращаю внимания.       Моя мама умерла, как и хотела — на работе. Наверное, можно назвать ироничным, что она большую часть жизни проработала на кладбище и продавала искусственные цветы, которые на могилы кладут. А на меня, за настоящие, живые цветы, ругалась. Хотя понятно, конечно, что она не цветы ненавидела, а моё поведение — считала, что я это назло, чтобы нормальное ничего не делать, и это её бесило. И понять меня она была не в состоянии. Да и зачем оно ей надо. По её мнению, я слишком много спала и постоянно говорила об идиотских вещах. Всю жизнь сама она выбрасывала прочь любые случайные идеи: о смыслах, о богах, и особенно о смерти. Так что стоило на моём плече зацвести какой-нибудь хризантеме про жизнь после смерти или васильку про бессмертие элементарных частиц, она обливала меня злобой и ещё слюной брызгалась, которая у неё летела каплями сквозь кривые зубы.       Впервые на мне вырос цветок, когда я ещё училась в школе, в пятом или шестом. Шёл классный час, рассказывали про войну. У соседки по парте, её звали Аня Семёнова, вдруг выпала откуда-то из рукава идея — маленькая, ещё совсем детская — и покатилась прямо ко мне; я зажала её вспотевшей ладошкой. Всего за пару минут зёрнышко пустило корни сквозь меня: инородные вены расползались под кожей на тыльной стороне ладони, тёмного цвета и упругие на ощупь. Было почти не больно, только немножко прохладно как будто, и по всему телу пробежали мурашки. Не знаю, видел это хоть кто-то, кроме меня; все в основном в телефоны смотрели или на Светлану Геннадьевну, она воодушевлённо рассказывала что-то о подвигах и мужестве. А у меня на костяшке указательного пальца вырос маленький жёлтый цветок: «А что, если те — не полностью хорошие, а те — не полностью плохие?» Всего лишь мгновение, и лепестки уже летят вниз, под ноги, и со звонком их топчут, их в открытое окно несёт ветер, их сметает старая швабра.       Цветы, семена которых я с тех пор собирала, оставляли шрамы, как завянут. Я узнала это, когда начала встречаться с Сашей; мне тогда было двадцать. Через пару месяцев прогулок в парках и встреч в кафе она сообщила, что уезжает. Не помню — за счастьем, наверное, поехала; у неё оно всегда было где-то там. На этих её словах с моих волос соскользнуло зёрнышко и с эхом поскакало по каменному полу. Было стыдно, я даже покраснела в щеках. Она спросила: «Твоё?», я молча кивнула. «Я не хочу тебя отпускать. Хочу быть рядом. Да, видишь, получается, совсем не самодостаточная. Да, зависима». Неправильная, вредная, плохая идея. В ней всё было не так, как меня учили.       Но я всё же взяла и сжала её в руке крепко-крепко. Оставила себе. Только потом, после трёх месяцев зимы, когда вечер стал наступать уже дома, а не в дороге с работы, и когда лицо Саши в памяти превратилось в пару ярких черт на смазанном фоне, цветок осыпал всю пыльцу и отцвёл. И осталась на том месте рана, чуть повыше сердца. Запачкала мне куртку — недавно как раз на балконе её нашла: до сих пор подкладка пятнами в чёрной крови. Даже забавно.       Довольно часто я сажала семена новых идей специально, поливала и грела такие ростки, ждала, когда они вырастут и раскроют лепестки. Мне нравилось находить новые и неизведанные, те, которые отличались от всех других, и рассматривать их, когда зацветут. Всевозможных оттенков и форм. И запахов — мокрых варежек на чугунной батарее, и как пальцы ещё покалывает после улицы, и значит, сейчас позовут на обед. Или свежего летнего ветра, будто выходишь из поезда на случайном полустанке, а вокруг берёзовый лес и только-только дождь прошёл, и в лужу смотришь на своё отражение под гудок уходящего локомотива и думаешь — как же щемительно классно. Или как пахнет яблочный пирог с корицей, когда корицу ещё просыпала случайно прямо себе под ноги, и идёшь за тряпкой, но вдруг садишься на стул — и просто сидишь, смотришь; и осень за окном, серая и пустая, а у тебя на столе чай исходит дымком, и так ярко тут пахнет этой корицей; разве надо куда-то идти? Или запах рассвета на поле, когда босиком идёшь по влажной траве, а вокруг тихо ползёт туман, и в одной руке у тебя бутылка вина, а в другой — рука лучшей подруги; и эта мысль вдруг вспышкой: а может, поцеловать?       Идеи о жизни обычно пахли ярче всего: как сладкая вата в парке аттракционов, как солёная рыба, как пыльное советское пианино. Хрупкость момента пахла как тающий снег весной. А идеи любви — как новорождённый котёнок, теплом и звериностью.       Но ещё чаще идеи прорастали на мне сами по себе, будто из ниоткуда — прилетали по ветру или, может, выпадали из книжек и разговоров. Бывало, проснёшься, а вся рука в рыжих бархатцах, от лопатки и до самых кончиков пальцев; щекотно, если дотронуться. Говорила с мамой во сне. Говорила так, как в жизни никогда не бывало: о том, что волнует. О том, что важно. Например, о погоде, когда ветер приносит первые осенние листья прямо под ноги, и чувствуешь, как меняется что-то в твоей жизни со сменой сезонов; или о том, как складываются точечки шрамов на коже в большие созвездия, можно сидеть с шариковой ручкой и соединять их линиями, словно на небе — ведь родилась у кого-то мысль, что можно прямой соединить две точки. Или говорила о том, что ненавижу её…       Зерно на ключице разбудило меня среди ночи: я лежала под пледом на мокрой простынке, среди комков пыли и порванных лепестков. Боль тлела маленьким огоньком, но разгоралась так быстро. И так сухо было во рту, несмотря на всю эту воду вокруг. Мне стало смешно, так смешно, что я захохотала во весь голос и не могла остановиться. Идея развилась в теорию. И осознание ошеломило.       Тончайшей иглой боль пронзила всё тело, заставив отпрянуть к стене, и я вмиг протрезвела ото сна. Корни ростка рвались внутри меня, сплетались с моими жилами, прорастали сквозь тонкие кости и с хрустом дробили суставы. Стало трудно дышать. Будто ударили меня в шею. Поперёк трахеи выросла ветвь, разрывая сосуды.       В секунды — или, может, в тысячелетия — я деревенела, покрывались корой мои сердце и печень, лезли из носа и горла тяжёлые зрелые почки, и ноги врастали в ковёр на полу. Я раскинула руки в стороны, и больше не смогла ими двигать. Раскрыла рот — так широко, как умела, и закричала.       Я закричала — и не услышала своего голоса.       Было не страшно, лишь сковывало всё тело; не двинуть даже глазами. Жёсткий скелет из боли, от которой будто можно избавиться, если только ножом её вырезать. Прочный каркас пронизывал меня, он был во всём во мне: в реках вен и нитках нервных окончаний, стягивал сухожилия, прочной плёнкой обволакивал изнутри лёгкие и желудок. Я стала структурой. Я стала могучими корнями, стала сильным и крепким стволом, верхушкой кроны своей я царапала небеса, и листья на мне шелестели от лёгкого ветра. Я стала значимой.       Как удивительно: я выросла во что-то стройное. Большое, раскидистое, с конкретной и строгой формой. Это тепло во мне, оно давало мне теперь уверенность и веру, давало силы жить. И только грустно стало, что мне не шелохнуться, не сломавшись.       Настолько грустно, что из глаз полились слёзы, заскользили по шершавым щекам и падали на пол. Кап. Кап. Листья мои зашумели и затряслись. Заскрипели глубоко внутри нити мокрой души, и воды из меня лилось всё больше. Ручьями. Реками.       Я кричала — и нёбо моё сливалось с небом.       И вкрикивалась моя пасть — в пропасть.       Переломила себе хребет. Сломалась в позвоночнике. И когда убеждение рухнуло, я открыла глаза. Снова стала вдруг лёгкой и незначительной. Всё, что было — килотонна воды, лилась из меня проливным дождём. Я раскрыла свой зонт, запахнула куртку и побежала на улицу.       Моя мама постоянно выбрасывала прочь любые идеи, что попадали ей в руки: о смыслах, о богах, и особенно о смерти. Говорила, что смерть — это её работа, она в ней понимает получше остальных, так что и нечего ей рассказывать небылицы и выдумки. И вот, с испорченной причёской и потёкшей тушью, я стою теперь здесь, где она проросла из земли могильной плитой и парой искусственных венков. И роняю слёзы с уголков моих глаз.       Вчера моя душа насквозь промокла. От дождя и от слёз. Я нашла для сада новое семечко: Что, если это вовсе не ненависть? Что, если это любовь?       Для сада ненужных идей.