Пока бьется сердце

Эйтан Он проснулся за два часа до будильника. В общежитии было темно и душно — июль в Тель-Авиве начинался как удар мокрым полотенцем по лицу. Кто-то храпел на верхней койке, кто-то бормотал во сне. Эйтан лежал на спине, глядя в потолок, и перебирал пальцами левой ноги. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Все шевелились. Хорошо. Он делал это каждое утро последние пять лет. С тех пор как в пятнадцать лет рухнул посреди парка, как подкошенный, и полчаса не мог пошевелить левой половиной тела. Врачи разводили руками: «редкое неврологическое расстройство», «доброкачественная семейная предрасположенность», «приступы могут не повторяться годами». А могут — завтра. Никто не знал. Эйтан знал одно: если об этом узнают в Лишкат гиюс его мечта превратится в пепел. Вместо зелёной формы, тяжелого автомата и чувства, что ты не бесполезен, белый халат врача, штамп «ПТОР» (непригоден) и билет домой с позором. Он не переживёт этого. Он сел на кровати, сжал кулаки, разжал. Пальцы слушались. Позвоночник гудел привычной, фоновой усталостью — ничего страшного. Сегодня важный день. Сегодня он войдёт в здание на улице Ха-Арбаа и выйдет оттуда солдатом. Даже если для этого придётся солгать. ... Лишкат гиюс встретил его запахами — казённого мыла, жареных семечек из автомата и чужого пота. В вестибюле толпились такие же восемнадцатилетние: взволнованные, сонные, с папками, прижатыми к груди, как бронежилеты. Кто-то громко разговаривал по телефону с мамой («Да всё нормально, ничего сложного»), кто-то молча жевал бутерброд с трясущимися руками. Эйтан ни с кем не заговаривал. Он нашёл свободный стул у стены, сел так, чтобы спина опиралась на прохладный пластик, и закрыл глаза. «Ты обычный парень. Ты здоров. У тебя никогда ничего не болело». Он повторял это как мантру, пока очередь медленно ползла вперёд. Сердце стучало ровно, руки не дрожали. Первый этап — оформление документов — прошёл как во сне. Девушка-сержант с усталыми глазами проверила его удостоверение, сверила адрес, щёлкнула клавишами. — Тело у тебя чистое, Харель. Врача сейчас посмотришь, потом психотехника, потом к офицеру на собеседование. Иди прямо, третья дверь налево. — Спасибо. Он пошёл. Каждый шаг давался легко. Левая нога не подводила. Но он знал, что самое страшное — впереди. ... Кабинет врача оказался маленькой душной комнатой с плакатом «Здоровый образ жизни в ЦАХАЛе» и запахом спирта. Врач — мужчина лет пятидесяти с мешками под глазами и равнодушным лицом — листал его распечатанную историю болезни, которую Эйтан передал заранее. Настоящую историю болезни. Ту, где не было ни слова о параличах. Эйтан три месяца готовил этот момент. Он обзвонил три больницы, уговорил семейного врача «потерять» одну справку, попросил маму не соваться не в своё дело. Мама, конечно, совалась. Мама плакала. Мама говорила: «Ты убьёшь себя, Эйтан». Но она подписала все бумаги, потому что он сказал ей: «Если меня не возьмут, я уйду из дома и сяду на иглу. Серьёзно. Я не выживу гражданским». Это было жестоко. Это была правда. — Харель Эйтан, — врач зевнул, даже не прикрыв рот, и скользнул взглядом по первой странице. — Жалобы? Болезни? Операции? — Здоров, — ответил Эйтан. Голос не дрогнул. — Переломы? — Ни разу. — Обмороки? Судороги? Потери сознания? Вот оно. Эйтан посмотрел врачу прямо в глаза. Лицо пожилого резервиста ничего не выражало. Он уже видел сотого новобранца за сегодня. Он хотел домой, к ужину и телевизору. Он не хотел копаться. — Нет, — сказал Эйтан. И улыбнулся. Легко, открыто, по-мальчишески. — Я вообще редко болею. У меня мама медсестра, она меня с детства закаляла. Врач кивнул, поставил печать в двух местах, что-то чиркнул в графе «заключение». — Раздевайся до пояса, сядем на кушетку. Померяем давление, послушаем лёгкие. Эйтан стянул футболку. Под ней — гладкая кожа, узкие, но сильные плечи, никаких следов, никаких подсказок. Он сел на шуршащую клеёнку, вытянул ноги. Левая нога ровно лежала на правой. Никто не знал, что он мысленно выкручивает пальцы на ней до хруста, проверяя — работают ли. Работали. Врач слушал лёгкие холодной мембраной фонендоскопа, мерил давление, заглянул в уши. Его движения были механическими, будничными. Он не искал проблем. Он просто выполнял работу. — Дыши глубже. Ещё. Хорошо. Одевайся. Эйтан оделся. Его руки не дрожали. Давление — сто двадцать на семьдесят, пульс — шестьдесят пять, идеальный. Он знал, что пока тело в порядке, приступ не начнётся внезапно — всегда был продромальный период, то самое покалывание, отвратительное, как мурашки, ползущие изнутри. Его не было. Всё чисто. Врач дописал последнюю строчку, взял его карточку и поставил в углу круглую печать. — Профиль — 97. Годен к строевой. Следующий. Эйтан взял карточку. Пальцы не дрожали. Он вышел из кабинета, прошёл два шага по коридору, прислонился к стене и выдохнул. Воздух обжигал лёгкие. В голове звенело от напряжения, которое он не замечал последние полчаса. «Ты сделал это. Ты прошёл. Ты чист». Но в ту же секунду где-то глубоко внутри левой ноги — или ему только показалось? — мелькнуло то самое, нехорошее покалывание. Будто организм обиделся: «Ты меня отрёкся? Ты сказал, что я здоров? Ну смотри». Он замер, прислушиваясь к себе, как сапёр к мине. Тишина. Покалывание исчезло, растворилось в общем гуле усталости. Эйтан выпрямился, сунул карточку в папку и пошёл дальше — на психотехнические тесты, к офицеру по распределению, в свою новую жизнь. Он обманул систему. Он чувствовал себя богом и преступником одновременно. И ни на секунду не сомневался, что поступил правильно. ... Вечером, в общежитии, когда сосед уже спал, Эйтан писал в тетрадь — привычка из детства, которую он никому не показывал. Он не вёл дневник. Он записывал факты. «12 марта. Лишкат гиюс. Всё прошло. Я чист. Годен к строевой. Первый шаг сделан». Он закрыл тетрадь, спрятал её под матрас и лёг на спину. Пальцы левой ноги шевелились. Все пять. Значит, завтра будет ещё один день обмана. А послезавтра — ещё один. И так — три года службы, если повезёт. Три года бесконечного притворства, трёхсекундных проверок «всё ли работает», ночных паник, когда вдруг покажется, что онемение вернулось. Три года жизни на грани разоблачения. Эйтан улыбнулся в темноте. Он не знал, что уже через несколько месяцев его секрет раскроет человек, чьи глаза будут холоднее льда и горячее пожара одновременно.