Молчание между нами

      Как же она терпеть не могла этих скейтбордистов.       Каждый раз, когда кто-то из них проезжал по коридору, Пенелопа уже внутренне прицеливалась. Ей хотелось представить, как что-то тяжёлое летит вдогонку, попадает точно между лопаток, и хруст достигает ушей раньше, чем парень успел бы долететь до кабинета медсестры. В этой школе вообще травмоопасно из-за таких вот экземпляров, которые носились так, будто у них лишняя хромосома. Она раздражённо цокнула. Закрыла дверцу шкафчика, задвинув учебники на верхнюю полку. Шагнула в сторону выхода и замерла: прямо по курсу, набирая скорость, нёсся парень на скейте. Его тень скользнула по плитке за секунды до того, как тело должно было врезаться в неё. Она не успела бы отшатнуться. Не успела бы даже закричать. Оставалось только стоять и смотреть, как время замедлялось. Вокруг никто не двигался. Никто не крикнул «берегись». Коридор затаил дыхание — и Пенелопа вместе с ним. А потом откуда-то сбоку вылетела доска. Девушка не успела понять ни откуда, ни чья. Скейт врезался под колёса летящему. Скрежет дерева, резкий визг по полу — и парень всё же свалился. Ноги вперёд, рюкзак соскользнул с плеча, а тело рухнуло на бок с глухим ударом, от которого у Пенелопы самой заныли рёбра.       Доски разлетелись в разные стороны — одна ударилась о стену, другая со звоном о мусорку. Пенелопа медленно перевела взгляд туда, откуда прилетел чужой скейтборд.       Хлопок жвачки был почти издевательским.       Элис прошла мимо так близко, что прохладный воздух потянулся следом и коснулся Пенелопы. Запахло сладким бабл-гамом и свежей мятой. Элис бросила на неё холодный, скользящий взгляд. Без злости, без интереса, просто отмечая, что девушка в порядке. У Эмерсон внутри что-то дёрнулось. Она привыкла, что на неё смотрят дольше. С завистью, раздражением или вожделением. Но не так, будто она не стоит даже секунды чужого внимания.       Элис остановилась у своей доски, резко наступила на тейл — со знанием, куда и с какой силой надо нажать, чтобы дека рванула вверх. Пальцы плавно ухватились за край. Она глянула на парня, распластавшегося на полу. Он возился, пытаясь сесть, одна рука зажимала локоть. Её взгляд был достаточно красноречив. А потом она просто ушла. Не ждала благодарности. Элис вообще ничего не ждала — ни аплодисментов, ни простого кивка, ни суеты от жестокой остановки бедного-несчастного. Она сделала то, что посчитала нужным, как и всё, что делала в своей жизни. Но Пенелопа всё равно вспыхнула. Злой, колючий жар поднялся от груди к шее, к щекам. От того, что какая-то «крыска» посмела так дерзко спасти её, пригвоздив идиота к полу. Дважды… А потом даже не посмотрела в её сторону, когда уходила. Сделала дело и исчезла, будто Пенелопа Эмерсон была просто частью декораций.       Она считала, что ей должно быть абсолютно всё равно на Элис.       Именно поэтому Пенелопа начала ходить на ту свалку.       Она не задавала себе вопросов, зачем. Не позволяла мыслям сворачивать в ту сторону, где ответ мог оказаться слишком сложным. Просто однажды ноги принесли её туда — за школу, через две парковки, мимо ржавого забора с дырой, которую местные уже давно не замечали. Пенелопа обнаружила это место случайно. В первый раз — точно. Во второй — уже почти нет. На третий она перестала себе врать, но вслух всё равно не призналась бы ни за что.       Она наблюдала из старого разбитого фургона с выбитым боковым стеклом, который кто-то оставил там ещё годы назад. Сиденье внутри продавилось, пахло пылью, ржавчиной, корпус поскрипывал. Пенелопа забиралась вперёд, поджимала ноги под себя и смотрела через грязное лобовое стекло. Ей было неудобно, иногда холодно, иногда — особенно в первые недели — стыдно. Но она возвращалась.       Элис приходила каждый день после уроков. Снимала рюкзак, бросала его у края бетонной площадки и начинала строить. Таскала железные проржавевшие насквозь бочки — откуда в этой тростинке столько силы? — потом деревянные пласты и яркие, оранжевые конусы, которые выглядели нелепо посреди серого бетона и мёртвой травы. Пенелопа сжимала пальцы на коленях каждый раз, когда видела, как напрягаются мышцы на руках Элис под закатанными рукавами толстовки, и не понимала, почему не могла оторваться от этого зрелища.       Она говорила себе, что ей просто нравится наблюдать. Что она здесь из-за того, что дома скучно, а в школе душно. Но внутри, где-то за рёбрами, что-то сжималось каждый раз, когда Элис снимала своё безразмерное худи. Толстовка падала на рюкзак, и оставалась только тонкая, приталенная футболка, которая подчёркивала чужую стройную фигуру — острую в плечах и мягкую в изгибе талии. Она отводила взгляд. Потом снова возвращала. И ненавидела себя за это каждый раз.       А потом начинались трюки, от которых у Эмерсон перехватывало дыхание. Элис разгонялась, прыгала, скейт крутился под ногами. Она хватала деку в воздухе, прижимала к себе, и на секунду казалось, что девушка летит. У Пенелопы сердце грохотало, когда Элис отрывалась от земли, а потом успокаивалось, когда колёса снова касались бетона. Иногда она садилась на перевёрнутый ящик, доставала отвёртку из рюкзака и начинала закручивать подвеску. Движения были спокойными, почти медитативными. Она никогда и ни в чём не спешила. Из телефона всегда играла музыка. Поначалу Пенелопа мысленно называла её дебильным инди. Там были гитары с затянутым звуком, голоса, похожие на полусон, ритмы, которые не хотелось считывать. В её собственном плейлисте никогда не было ничего подобного. Но со временем она поняла, что эти песни — единственные, которые подходят Элис.       Всё в этой девушке было полярно Эмерсон. Любимый цвет — глубокий чёрный. Хобби — экстремальный скейтбординг. А ещё одиночество, которого сама Пенелопа лихорадочно боялась. Она собирала вокруг себя людей, как коллекцию, потому что тишина пугала её. А Элис этой тишиной жила. Поппи было интересно, как эта хрупкая на вид девушка была настолько сильной внутри? Пенелопа не находила ответа, но продолжала возвращаться.       Элис же считала, что ей должно быть абсолютно всё равно на Эмерсон.       Именно поэтому она следила за ней в коридорах.       Она делала это не специально. По крайней мере, так она думала, даже несмотря на то, что взгляд сам находил тёмные волосы в толпе у шкафчиков. Ноги сами замедлялись, если Пенелопа оказывалась где-то рядом. Пальцы сами цепляли старенькую камеру и направляли её на Эмерсон. Всё это было просто совпадением. Простой привычкой замечать то, что движется ярче всего остального.       На камеру, которую она нашла на комиссионке за пятнадцать долларов, снимались эмоции, что люди обычно прятали под масками, когда думали, что никто не смотрит. И в какой-то момент Элис поймала себя на том, что объектив слишком часто поворачивается в одну сторону. В сторону Пенелопы и того, что плескалось в её зрачках не для всех.       Вот яркая улыбка подругам с наклоном головы, а в глазах скука, такая глубокая, что больно смотреть. Вот она проходит мимо учителя, который поставил ей тройку, — губы сжаты, подбородок поднят, но в уголках глаз усталость, которую она не разрешает себе показывать. Вот она стоит у окна, когда думает, что её никто не видит, и на секунду лицо становится мягче.       Элис щёлкала затвором в эти моменты, не задумываясь, и не признаваясь себе, зачем.       А потом случился этот дурацкий Эрик на своём дурацком скейте, разогнавшийся как дурак, и Пенелопа, застывшая на месте с расширенными глазами. Страх на лице Пенелопы, который Элис успела заметить за секунду до столкновения, исчез. И Элис выдохнула. Потому что страх и боль — не те эмоции, которые она хотела бы видеть в глазах Поппи. И уж тем более не те, которые она хотела бы снимать.       Если бы кто-то зашёл в её проявочную, то подумал бы, что Элис одержима Пенелопой. Фотографии висели на прищепках вдоль верёвки: крупные планы, портреты, случайные кадры. Пенелопа смеётся. Пенелопа злится. Пенелопа смотрит в окно. Элис и сама не знала, сколько их накопилось за последние месяцы. Она перестала считать после того, как поняла, что не может выбросить ни одну. Но дело было не в одержимости, а в том, что во всём этом грёбаном городе, полном одинаковых лиц и одинаковых улыбок, только Эмерсон была настолько нечестна сама с собой. Все вокруг носили маски, но маски Пенелопы были самыми красивыми и самыми треснувшими. Только её глаза кричали о правде, которую скрывала едкая усмешка. Только в ней было столько слоёв, что Элис могла разглядывать их бесконечно. Это было занимательно. Не больше, не меньше. Так она убеждала себя по ночам, лёжа в темноте и представляя её лицо.       Через глаза Пенелопы Элис могла бы прочесть эмоцию, которую та скрывала лучше всего. Но проблема была в том, что Элис думала, будто Поппи абсолютно всё равно на «крыску». На тихоню со скейтом. На девчонку, которая вечно торчала на заброшенной свалке и фотографировала чужие эмоции, потому что боялась показывать свои. Элис всегда опускала взгляд первой. Проходила мимо, делая вид, что не замечает тёмных шелковистых волос. Ускоряла шаг, если чувствовала сладкие духи Эмерсон поблизости.       Если бы Пенелопа позволила себе искать глазами Элис ещё и в школе, то заметила бы, что объектив чужого фотоаппарата всегда направлен на неё. Что Элис смотрит дольше, чем нужно. Что её «безразличие» имеет слишком много граней. Но проблема была в том, что Поппи думала, будто Элис абсолютно всё равно на «королеву школы».       Они обе думали, что играют в одну игру — каждая делает вид, что другой не существует.