Монстр на белом Camaro

Чернильный мрак подвала пахнет чужой смертью и застарелым гниением. Горло перехватывает спазм: лёгкие отказываются впускать этот яд, провоцируя рвотный рефлекс. Резкий удар от столкновения с грязным полом прошивает ослепляющей болью колени. Джухун чувствует, как бетон сдирает кожу с его ладоней, оставляя рваные следы. В ушах звенит от собственного хриплого стона. Когда он резко оборачивается, животный испуг бьёт наотмашь — он теряет равновесие и заваливается на бок. Сквозь полумрак медленно, мучительно долго движется высокий, до боли знакомый силуэт. И он, явно растягивая момент, наслаждается его беспомощностью. Раны на теле Джухуна отступают на второй план — их глушит чистый ужас. Он пятится назад, скребя ладонями по полу, пока лопатки и затылок не врезаются в сырую, обжигающе холодную стену. Капкан с громким звуком захлопнулся. Бежать некуда. Теперь перед глазами Джухуна в воздухе висит кровавая надпись «game over». Огромная тень окончательно нависает сверху, заслоняя рваный свет. — Если бы ты тогда включил свои мозги хотя бы на секунду… думаешь, сложилось бы всё именно так? Этот тихий, почти нежный вопрос режет Джухуна без ножа. Осознание, кто перед ним, бьёт под дых сильнее, чем физическая боль. Мартин. Любимый Мартин. Мар-тин. Это имя создаёт иллюзию, будто раскалённый докрасна нож режет язык вдоль, заполняя рот не кровью, а невыносимой ментальной болью и горьким разочарованием. Сквозь эту дрожащую призму Джухун видит, как блондин красивым, но сокрушительным движением вскидывает секиру. Сталь хищно рассекает вязкую темноту, и… БАМ! Джухуна выламывает дугой. Конвульсивный толчок — и он летит на пол, увлекая за собой одеяло. Запутавшись в узле из простыней, Джухун несколько секунд просто задыхается, не понимая, где верх, где низ, и закончилась ли расправа. Пальцы судорожно скребут пол, ища следы крови, но натыкаются лишь на гладкий, прохладный паркет. Несколько секунд он не шевелится, прислушиваясь к бешеному стуку собственного пульса. Граница между кошмаром и явью истончается, пока из лёгких наконец не вырывается глубокий, судорожный выдох. Кое-как поднявшись на ноги, он трёт лицо руками. Мысли крутятся вокруг одного: такой бред ему ещё не снился. Сюжет кошмара кажется абсурдным, но фигура Мартина, заносящего над ним топор, до сих пор стоит перед глазами как живая. А как Мартин вообще оказался в этой конченой главной роли? Пытаясь прогнать липкий морок, Джухун спускается на первый этаж, шлёпая босыми ногами по ступенькам. В конце коридора угадываются фигуры уходящих родителей. — Будь осторожен и не садись к незнакомцам в машину, — доносится до него их голос. Звук кажется странным — плоским и далёким. Он ломается, двоится в коридорном эхе, словно предупреждение из другой реальности. Прежде чем Джухун успевает вдуматься в это ощущение, тяжёлая дверь закрывается. Глухой, плотный стук отрезает родителей от дома, обрубая их шаги так резко, словно их никогда и не было. Он переводит взгляд на тарелку, где хлопья медленно разбухают, впитывая молоко. Они раздуваются, превращаясь в бесформенную массу — точную копию его собственных мыслей, которые с каждой минутой становятся всё тяжелее. Горло перехватывает сухим, упрямым комом. Джухун брезгливым движением отодвигает завтрак. Аппетит, так и не появившись, пропадает. Экран телевизора привычно плюётся кошмаром, марая стены бледным, мертвенно-синим светом. Бесстрастный голос ведущей монотонно чеканит детали: новое изуродованное тело, очередная жестокая смерть в копилку этого захлёбывающегося в дожде города. Секунда — Джухун подскакивает, хватает пульт и щёлкает им, грубо вжимая красную кнопку. Кадр с фотографией знакомой девушки тут же уносится в темноту выключенного телевизора. В этой чёрной пустоте Джухун ловит собственное испуганное отражение. Зрачки медленно расширяются, заполняя почти всю радужку, а кожу облепляет бледный тон. Он вспомнил её. Мрак, пульсирующий прямо в венах, заставляет Джухуна осесть обратно на стул. Он медленно переводит взгляд на мутное, плачущее от дождя окно, и в этот момент в его черепной коробке с сухим стуком щёлкает пугающий тумблер. До него наконец доходит математика этого кошмара: любой, с кем он сталкивался хотя бы мимолётным взглядом за последние месяцы, вскоре оказывался трупом. Джухун отчётливо понимает: один неверный шаг или всего пара метров — и ещё одно место на кладбище будет занято его телом.

✁  ✁  ✁

Сидя в парке за небольшим пикниковым столом, Джухун наблюдает, как Конхо напротив с остервенением уничтожает кимпаб. Со стороны кажется, что тот участвует в конкурсе на скорость или искренне верит, что еду вот-вот отберут. — Блядь… — шумно выдыхает Сонхён, глядя на это зрелище с явным презрением. — Какое же ты чмо. Джухун переглядывается с Джеймсом, и оба тихо смеются. Напряжение, кажется, улетучивается, уступая место нормальной, спокойной атмосфере. Но идиллия рушится сразу, как только Конхо пустеющей рукой вытирает рот и распахивает его снова: — Походу, скоро поймают этого пидора. — С чего ты это взял? — тут же перебивает Джеймс, вскидывая голову с недоверчивым видом. — Да потому что какая-то ёбаная бабка видела, как с заправки выходил высокий ублюдок. Сел в чёрную тачку и уехал, — Конхо с чувством выполненного долга вальяжно откидывается на спинку скамейки. — Что бабка делала поздно ночью на заправке? — Сонхён недоумённо выгибает бровь. — Да она сама, походу, и захуярила девчонку, — вставляет Джеймс, не удерживаясь от ироничной ухмылки. Пока за столом продолжается пустой трёп, Джухун уходит в себя. Он отворачивается в сторону, подпирая подбородок рукой, пытаясь отгородиться от опасных новостей. В голове снова на повторе крутится образ Мартина. Тот манит его, как затянутая в чёрную плёнку посылка. До дрожи интригующая и опасная, но вместе с тем скрывающая внутри нечто безумно интересное. Одно присутствие этой тайны бьёт по нервам, но желание сорвать обёртку сильнее любого страха. Психика Джухуна проделывает с ним хитрый трюк, бережно сглаживая все острые углы в образе блондина. Свои смутные опасения он настойчиво переводит на язык сочувствия: эта странность Мартина — всего лишь опыт пережитого прошлого или просто черта его характера. Каждая иррациональная деталь в его поведении тут же заботливо препарируется Джухуном и превращается в «особенность сложной натуры», возводя вокруг него безупречную стену. Но несмотря на это, в Мартине есть всё: его холодная уверенность, непреодолимый магнетизм, в котором парадоксальным образом сплетаются нежность и чуткость к Джухуну, тёмный янтарь его взгляда и сильные руки, в которых нет ни одного лишнего движения. Мартин целиком, без остатка подчиняет Джухуна себе. Мысли лихорадочно возвращаются к недавнему разговору, и пазл в его голове почти складывается в чудовищную картину. Высокий. На чёрной машине. Перед глазами вспыхивает воспоминание: Мартин ведь тоже писал тем поздним вечером, что заезжает на заправку. В памяти мёртвой хваткой отпечатывается сканирующий взгляд той девушки по блондину. Вдруг Мартину это не понравилось и он… ? Сердце пропускает удар, проваливаясь в глухую паранойю. Джухун изо всех сил давит в себе эту догадку, отказываясь верить, что человек, который к нему так нежен — является бесстрастным убийцей. Это просто случайность, хаотичный бред. Джухун делает судорожный вдох и мотает головой, загоняя рождающийся ужас глубоко под кожу. — Джу, — Конхо пристально всматривается в его лицо. — Под описание твой Мартин похож, замечаешь? Джухуну кажется, что лакированный стол под его руками превращается в пласт льда. Онемение расползается по фалангам, лишая их чувствительности. Он резко отдёргивает кисти, прячет их на коленях и начинает нервно, ломая ногти, расчёсывать кожу на пальцах. Его собственная паранойя, только что обречённо метавшаяся в мыслях, внезапно обретает чужие голоса. — Что за бред ты несёшь? — он пытается выдать порцию искреннего возмущения. — Не хочу тебя задеть, правда, — встревает Сонхён, перехватывая его панику. Его слова звучат как тяжёлое, но заботливое предостережение. — Но от него и правда исходит такая энергетика… Угрожающая, что ли. Будто он в любую секунду готов перерезать кому-то глотку. Джухун смотрит на парней, и этот взгляд полон скрытого отчаяния. Сердце стучит в бешеном, рваном ритме, вторя его внутренним терзаниям и кричащей интуиции. — Слушайте, вы мне надоели уже. Хватит хуйню нести, — встревает Джеймс, ломая эту удушающую атмосферу. — Тебе, Конхо, парик нацепить и подошву помассивнее, ты тоже вылитый подозреваемый будешь. Один в один прям. — Ага! — Конхо с грохотом наваливается грудью на стол, готовый яростно отбиваться от шуток Джеймса. — Меня эта блядская практика съедает с лекциями вместе, извилины плавятся, а ты говоришь… — Ты весь в учёбе? — удивлённо и неприкрыто смеётся Джеймс, перебивая его защитную речь. — Тебя отчислят скоро за твои пропуски. Учится он, ага. Конхо на это заявление только обиженно фыркает и демонстративно отворачивается. — Он хорошо относится к тебе, Джу? — Джеймс смягчает тон и переводит на него внимательный взгляд. Джухун только неловко кивает, чувствуя, как немеет шея. — Тогда не беспокойся, — Джеймс тепло улыбается и по-дружески закидывает свою тяжёлую руку ему на плечо. Вихрь вновь вспыхнувших неприятных мыслей постепенно гаснет, уступая место стыду. Джухун тут же чувствует за собой вину — как он мог так нагло и беспочвенно подозревать Мартина?

✁  ✁  ✁

В салоне тесной машины стоит жаркий воздух. Стёкла запотели, и если провести по ним пальцем, останется след, медленно стекающий каплей вниз. Джухун чувствует, как мышцы сводит от неудобной позы, а внизу живота разливается невыносимая, тягучая тяжесть. Мартин буквально вжимает его в пассажирское кресло, нависая сверху. Его поцелуи становятся агрессивнее, язык глубоко исследует чужой рот, пока ладони бесцеремонно сжимают хрупкое юное тело. Джухун утыкается пальцами в широкие плечи блондина, тихо постанывая от тепла его рук. От этих искренних звуков у Мартина почти сносит крышу. Возбуждение бьёт в голову, и он понимает: ещё немного — и он точно потеряет контроль. — Нам нужно остановиться, Джуни… — рвано, почти умоляюще выдыхает блондин в его влажные губы. — Иначе я не сдержусь… — Да… — кивает Джухун. Мартин нежно прижимается губами к его лбу и неохотно отстраняется. — Ты.. — блондин тяжело дышит, подбирает слова. — Сводишь меня с ума. Мартин чувствует, как джинсы невыносимо сдавливают от жёсткой, болезненной эрекции. Он ни капли не стыдится своего желания, но прекрасно понимает, насколько диким и опасным сейчас выглядит его животный напор. Не желая напугать Джухуна этой откровенной картиной, он глубоко наклоняется вперёд и упирается лбом в руль, шумно и тяжело выдыхая. Из-за этого движения Джухун машинально опускает взгляд ниже и видит это отчётливое, внушительное чужое очертание под тканью. Густо краснея, он резко отворачивается к окну, пряча пылающее лицо. Эти сумасшедшие искры между ними вспыхнули от одних только поцелуев. Но что Мартин сделает с ним, когда они окажутся в звенящей тишине уединённого дома и последние барьеры между ними наконец рухнут? Домой Джухун заходит на цыпочках. Он ступает настолько тихо, что даже половицы не издают ни звука. В полумраке коридора он привычным жестом разувается, аккуратно вешает куртку на крючок и бесшумно проходит через тёмную, дышащую прохладой гостиную. У окна, в свете уличного фонаря, громоздкой тенью стоит его отец. Заметив движение в дверном проёме, мужчина медленно поворачивает голову. Его строгий, налитый свинцом взгляд режет темноту. — Ты время видел? — голос отца звучит пугающе тихо, но в этой тишине отчётливо вибрирует огромная, подавленная агрессия. По спине Джухуна мгновенно пробегает ледяной разряд мурашек. — Я задержался, но я же совершенноле… — Ты, видимо, плохо соображаешь для своего возраста. Совершеннолетний, — на губах мужчины проступает холодная, злая ухмылка. — Для меня ты всё ещё малолетка. Забыл, что вокруг творится, а? Отец поворачивается к нему всем телом и делает несколько тяжёлых, размеренных шагов. Джухун инстинктивно пятится назад. По телу тут же расползается отвратительная, тошнотворная вибрация. Он чувствует себя оскорблённо, словно его отчитывают как ребёнка, лишая всякого права даже на вдох. — Друг из универа? — отец выгибает бровь. Джухун цепенеет. Мозг отказывается обрабатывать информацию, в ушах зарождается глухой белый шум. Он молчит, окончательно теряя нить происходящего и не понимая, к чему ведёт этот допрос. — Я тебя спрашиваю! — отцовский голос срывается на жёсткий, металлический хрип, а выражение его лица становится свирепее, искажаясь яростью. Мужчина шагает почти вплотную, обдавая Джухуна тяжёлым дыханием. — О чём ты?.. — Джухун растерянно моргает. — Со всеми друзьями обсасываешься возле родительского дома? Не стыдно?! — каждое слово отца бьёт наотмашь. Реальность вокруг Джухуна трескается и осыпается осколками. На него накатывает волна дикого, парализующего шока. Сердце делает болезненный кувырок и, кажется, перестаёт биться. Отец всё видел. Внутренности скручивает тугим, горячим узлом, к горлу подступает горькая паника. Хлёсткая, оглушительная пощёчина прилетает без предупреждения. Звук удара взрывается в пустоте гостиной. Голову Джухуна с силой отбрасывает в сторону, шею прошивает резкая, стреляющая боль, а в суставе челюсти что-то неприятно хрустит. Правая щека моментально вспыхивает невыносимым, обжигающим жаром, словно к ней приложили кусок раскалённого железа. Джухун едва не падает на пол, судорожно хватаясь пальцами за пылающее лицо. В глазах тут же начинает невыносимо жечь от подступивших слёз, но сквозь эту пелену он упрямо, сквозь боль, медленно поворачивается на отца. Из спальни тут же выбегает мама. — Что ты творишь?! Прекрати! — срываясь на крик, женщина буквально вклинивается между ними. Тяжело дыша, она ограждает Джухуна своей спиной от мужа, вставая живым щитом. — Чтобы больше я не видел тебя рядом с ним, — сквозь зубы цедит отец. Он резко разворачивается и уходит вглубь коридора, тяжело, с грохотом хлопая дверью спальни. Наступает звенящая тишина. Мама подходит ближе к Джухуну, пытается поймать его отрешённый взгляд, осторожно тянет дрожащие пальцы к его лицу, чтобы утешить. Но Джухун этого уже не замечает — весь мир для него теряет краски, объём и звуки. В ушах стоит сплошной, невыносимый ультразвуковой звон, заглушающий реальность. Руки бьёт крупная, неконтролируемая дрожь, а собственное тело кажется чужим, ватным и совершенно онемевшим. Первоначальный шок медленно, но необратимо сменяется леденящим опустошением.