From July to December

Жарко. Это первая мысль, проносящаяся в голове Рёмы, едва судья зычным голосом объявляет: «Гейм и матч. Сейгаку, Эчизен. Семь — пять», а стадион — спустя секунд десять — взрывается радостными победными воплями. Рёма на них внимания не обращает — на него разом накатывает всё остальное, да так резко, что ноги почти подкашиваются. Глаза и мускулы дико болят, во рту сухо, в ушах звенит — и единственное, чего хочется, — это испариться с этого проклятого раскалённого корта, очутиться под холодным душем, а потом упасть на кровать в тёмной комнате с кондеем и проспать часов эдак двенадцать. Рёма хрипло выдыхает и медленно плетётся в сторону скамейки, щурясь от лучей закатного солнца и видя перед собой только бутылку с водой. Пить, пить, пить. Для начала стоит сделать хотя бы это. Он с облегчением опускает тяжёлые веки, когда наконец-то чувствует прохладу на языке и в горле. Поздравления от тренера Рюдзаки, сокомандников, одноклассников, Сакуно и Томоки, похлопывания по спине и плечам, награждение, тяжесть медали на шее — всё это как в тумане или во сне. Далёкое, нереальное, едва слышимое и ощущаемое. Словно Рёма за толстым стеклом — или только-только отходит после наркоза. Он мотает головой, пытаясь очнуться, сжимает струны ракетки и даже слегка хлопает по щекам, но окончательно приходит в себя, когда внезапно обнаруживает рядом гигантскую тень, а затем слышит басистое: — Хорошая была игра. Я проиграл. Рёма поднимает голову — напротив стоит уставший и улыбающийся Санада с протянутой рукой. «Эм…» Он вскидывает брови — и быстро, чисто на автомате оборачивается, ища взглядом семпаев — мало ли, Санада обращается к ним, — но всех из Сейгаку уже плотным кольцом окружили Иноуэ, Шиба и несколько других репортёров, заваливая вопросами и фотографируя. Его же отсутствие, к сожалению или счастью, пока что не заметили — правда, вряд это надолго. Рёма поворачивается обратно и, чтобы Санада не начал думать, что он отказывается от рукопожатия, стискивает чужую ладонь, оказавшуюся тёплой и суховатой; огромной — по сравнению с его собственной. Маленькие светлые пальцы Рёмы практически тонут, и на губах мелькает улыбка. Это кажется забавным. — Ага. — Но, учти, Эчизен, — на Национальных такого не будет. Мы выиграем. Потому что у нас будет Юкимура. Рёма пожимает плечами. — А у нас — Тедзука. — Точно, — Санада хмыкает, а затем между ними повисает молчание. Рёма неловко топчется на месте — руки друг друга они по-прежнему не отпускают. — Ничего, что ты ещё здесь? Ваш капитан ведь сейчас на операции. — Там ребята из команды. И я к нему приду. Сегодня. Но сначала… Санада — слава богам — высвобождает свою ладонь, роется в кармане куртки, после чего протягивает Рёме что-то вроде рукописной… визитки? — Знаешь, Эчизен, я думаю, ты неплохой парень. Тут написаны мои номер телефона и электронная почта. Я буду рад общаться с тобой. Рёма моргает раз, другой, переводит взгляд с бумажки на загорелое лицо Санады и тупо пялится на него, пытаясь переварить услышанное и произошедшее. Вице-капитан Риккадай только что назвал его неплохим парнем и дал свои контакты. А ещё улыбается так, как будто делает это так же часто, как кричит «Тарундору!». В Америке это, конечно, обычное дело — банальная попытка завести дружбу. Рёма к такому привык. Но они в Японии — и тут, наверное, это, по меньшей мере, означает подкат? Возможно. Но, честно говоря, он вообще не уверен. Рёма до сих пор отвратительно разбирается в местных тонкостях взаимоотношений. — Кхм, — брови Санады чуть сдвигаются, он кусает себя за губу. Наверное, молчание затянулось, а Рёма смотрел слишком пристально, и теперь грозному вице-капитану неловко, а Рёме — самую капельку стыдно. Такое происходит с ним редко — и Рёме это никогда не нравится. Блин. — Sorry, я немного завис, — Рёма дёргает уголком губ и замечает, как морщинки на лице Санады немного сглаживаются. — Просто устал. И не ожидал. Мне казалось, я тебе не очень понравился. Санада снова хмурится, а в тёмных глазах на секунду мелькает удивление. Он едва заметно качает головой. — Сначала я посчитал тебя дерзким глупым мальчишкой, Эчизен. Когда ты бросил мне вызов и мы играли под дождём. Но. Теперь я так не считаю. Ты… достойный молодой человек, — с какой-то скрытой гордостью произносит Санада, и Рёма изо всех сил прикусывает кончик языка, чтобы не заржать — а то обидится ещё. — Мы можем сходить в суши-бар или раменную. Ренджи рассказывал мне, что ты любишь японскую кухню. Не могу не отметить, что я тоже. Рёма делает глубокий вдох-выдох и снова смотрит на бумажку, где ровным строгим почерком выведены буковки с циферками. — Ладно, — он кивает и осторожно забирает её из чужих пальцев, пряча в карман. В конце концов Санада тоже неплохой парень — надёжный, честный и, когда надо, максимально прямолинейный. Рёма ценит эти качества. — Я звякну тебе сегодня. И пришлю что-нибудь. Санада снова улыбается. — Я буду ждать. А потом их замечают — ну, как Рёма и думал, это был лишь вопрос времени. Шиба, кажется, пищит от восторга и уже несётся к ним с новенькой фотокамерой, а прямо за ней — Момо-чан с остальными. Лицо Санады мгновенно суровеет, он торопливо прощается и наконец убегает с трибун в больницу, а Рёма понимает, что, походу, ему одному тут придётся объяснять, о чём это они болтали. — Эчизен! Рёме до сих пор непривычно, что Момо, с которым они, кажется, друзья, — иначе бы тот не подвозил его на своём велике, не болтал бы не о теннисе, не жаловался бы на проблемы с Энн-чан, да и бургерами бы не угощал, верно? — зовёт его по фамилии и не видит в этом ничего странного. Ещё одна особенность японских взаимоотношений, к которой он навряд ли когда-нибудь привыкнет. Может, стоит быть как Кикумару и сказать прямо, что ему ок просто по имени? Или хотя бы прикольному прозвищу? «Почему бы и нет», — появляется в голове так же быстро, как и исчезает. Рёме слишком странно, что это нужно прям специально отдельно проговаривать, да и при мысли о том, что Момо начнёт его звать не просто Рёма или хотя бы Рё, а Зен-чан или Эчи-кун, хочется застрелиться. — Что у вас там с Санадой было такое? — Момо сжимает его в крепких «братанских» обнимашках и весело смееётся, трепля по волосам. — Он поблагодарил тебя за матч и вызвал на новую дуэль?! Рёма вздыхает. Он не знает, как объяснить семпаю, что вице-капитан Риккадай только что дал ему свою рукописную визитку и на протяжении всего диалога то и дело одаривал своими суровыми улыбками. Не знает, как тот это воспримет, будет ли странно коситься или просто захохочет. А ещё Рёма не знает, что Санада вообще от него ожидает. И был ли это всё-таки подкат — или попытка подружиться. Рёма размышляет примерно минуту, пока вокруг него скачет Кикумару, пытаясь то ли обнять, то ли задушить, и приходит к выводу, что, скорее, второе. Не то чтобы он много знает о Санаде, но, по информации Инуи, тот из очень традиционной японской семьи, занимается кендо в свободное от тенниса и учёбы время, проводит чайные церемонии, а ещё самую малость помешан на бусидо и самурайских традициях. Конечно, такие отношения между парнями кодекс не запрещает, но Рёма очень сомневается, что Санада решил стать для него нэн-дзя — так что с вероятностью ноль точка девяносто девять — дружба. Правда, легче от этого не становится. Рёма не особо понимает, что он может предложить Санаде кроме тенниса — а, если речь действительно бы шла только о теннисе, Санаде не нужно было бы так улыбаться и уж тем более — звать его в рестик. Рёма морщится, на секунду зажмуриваясь и представляя, что однажды такие посиделки могут затянуться до позднего вечера, а Санада живёт в Канагаве, до которой от Токио — если, конечно, Его Величество Атобе aka Обезьяний Король вдруг не решит одолжить свой вертолёт — трястись больше двух часов с двумя пересадками. И тогда, разумеется, Рёме ничего не останется, кроме как пригласить Санаду домой — а ему, честно говоря, даже думать об этом тошно. У Санады спальня напоминает монашескую келью, в холодильнике хранится домашняя еда, а в самом доме есть ещё родители и строгий дед. И, возможно, другие родственники — эту информацию Инуи добыть пока что не удалось, но это неважно, потому что, держа в голове уже имеющуюся, Рёма чётко осознаёт, что показывать свой дом, где его ждут только Карупин и вроде как очень любящий, но безумно инфантильный папаша-извращенец, где гостиная завалена порножурналами, теннисными мячами, коробками из-под лапши и сухого корма, а в комнате самого Рёмы орёт на проигрывателе Нирвана, он не хочет никому — тем более, Санаде. Это было бы слишком… просто слишком. Ему не хочется объяснять, почему американский «Плейбой» у них лежит «домиком» на одном из золотых кубков Большого Шлема, почему свою дверь Рёма исписал граффити, почему он иногда кричит на папашу, а тот курит прямо в кровати, отлынивает от обязанностей монаха, а ночью, когда все приличные люди спят, может разбудить Рёму, чтобы поиграть в теннис, — и Рёма всегда идёт. Не хочется объяснять и то, что да, кузин и кузенов у него и у папаши нет, братьев — Рёга не считается, Рёма даже не знает, что с ним и где он сейчас, — и сестёр — тоже; что про бабушек и дедушек он ничего не знает; что мама его не умерла и не уехала в отпуск, а рассталась с папашей, едва забеременела, и Рёму в итоге родила не потому, что хотела, а потому что папаша умолял оставить ребёнка и обещал не требовать алиментов и сделать всё, что та попросит, а она просто назначила цену — и уехала, едва выписалась из больницы. Папаша так и не сказал, куда именно, а Рёма не особо горит желанием знать — как и называть её мамой. — Не выдумывай, Момо-семпай. Он сказал, что ему понравилось со мной играть, это было круто. Но типа Национальные всё равно выиграет Риккадай. — Что-о-о?! — рот Момо забавно округляется, а в глазах вспыхивает возмущение вперемешку с азартом. — Ха! Размечтался! — Вот именно, ня! Очиби, задай этому Санаде и в следующий раз! — Эйджи, мы же ещё не знаем расстановку… — Ребята, давайте скорее! — Кавамура, стоящий наверху, прерывает их; машет рукой. — Мой отец уже ждёт нас! Сегодня будет настоящий пир! — Ох, и правда! — Момо, тотчас забыв про Санаду, гладит себя по животу, страдальчески вздыхая. — Я ужасно голодный, надо поторопиться! — Тогда шевелись, идиот! — Что?! А ну повтори, змей! — Ребята, ну хватит!.. Рёма, пользуясь моментом, выпутывается из объятий Момо, хватает сумку и, привычным жестом натянув кепку на глаза, бежит вверх по лестнице за остальными, уже мысленно прикидывая, сколько баночек виноградной газированной Понты в него влезет, если он будет закусывать не только суши с угрём, но и с лососем. Пристального взгляда Атобе, стоящего на другом конце стадиона за сеткой, он не замечает.

***

С Санадой общаться на удивление просто. Рёма ловит себя на этой мысли, когда торчит в ванной, выбирая, какую бы соль сегодня использовать, и думает, как будет классно потом запрыгнуть в уютное компьютерное кресло и настрочить Санаде длиннющее письмо: про лагерь, из которого он только вчера вернулся, про медведя, про то, как Качиро грохнулся в реку и семпаям пришлось его спасать, про тренировочные матчи с Хётей — и, конечно, про то, как его бесил Обезьяний Король и как они сыграли вничью. Рёма закусывает губу и решает остановиться на той, что с ароматом клубники и сливок. Ему нравятся ягоды. И молочка. Тем более, Инуи ещё в апреле сказал, что он должен выпивать две бутылки коровьего в день. Интересно, может, такая соль для ванны тоже пойдёт в зачёт? А то Рёма пока вливает в себя максимум полторы, а признаться семпаю не решается. Рёма тяжело вздыхает и включает воду, предварительно высыпая кристаллики на дно. Национальные соревнования начнутся уже через четыре дня — и, если никто не облажается, Сейгаку имеет все шансы взять золото. Они станут чемпионами Японии — ну круто, круто же? Рёма стаскивает с себя боксёры и забирается в ванную. Ага. Очень круто. Правда, какого-то особого волнения он не чувствует. Может, потому что играет с двух лет и соревнования-призы-звания не вызывают у него уже каких-то вау-эмоций, а может, потому что слишком много думает о другом. Например, как легко они сблизились с Санадой за эти почти три недели и как ему комфортно от их общения. Или об Атобе. Рёма зажмуривается и плещет себе в лицо водой. Не то чтобы он считает, что Обезьяний Король заслуживает того, чтобы Рёма о нём думал, — лучше уж он сыграет с папашей, вычешет Карупину шерсть, позовёт Момо на бургеры или припрётся к Санаде в Канагаву! — но после их столкновения — первой встречи — на уличных кортах и четвертьфинала Канто мысли об этом странном высокомерном придурке стали появляться сами собой, будто невзначай, а с момента их матча в горах окончательно стали регулярными гостями в рёминой голове. Ему это не нравится. Когда Санада подошёл после игры и завязал этот разговор с улыбками, визитками и предложениями сходить поесть японской еды — было странно и непривычно. Но всё-таки Рёма справился и разобрался, хотя до сих пор иногда не особо вдупляет, как себя вести, — и поэтому ведёт себя как придурок. Впрочем, у Санады такая же проблема — это успокаивает. И сближает. Рёма всерьёз подумывает о том, что хочет нормально познакомить его — не с папашей, конечно, но хотя бы с Момо. Но не сейчас. Лучше после Национальных. Когда же они разговаривают с Атобе, Рёма пребывает в недоумении — причём ситуация не меняется из раза в раз, а иногда кажется, что вообще становится только хуже. Рёма не может сказать, что общался с ним прям много — но с Санадой, да и с Момо тоже, хватило буквально пары-тройки бесед, чтобы почувствовать себя как минимум относительно спокойно и начать более-менее понимать, что говорить и что они вообще друг от друга ожидают. Может, дело в том, что Обезьяний Король немного из другого мира? Рёма зябко ведёт плечом, хотя вода в ванной абсолютно точно горячая. У папаши, конечно, денег просто завались, хоть жопой жуй, да и родители Момо тоже вроде норм зарабатывают, а Санаду бы в жизнь не отправили учиться в Риккадай, если бы у семьи были финансовые проблемы. Но Атобе… Атобе ездит на лимузинах, щёлкает пальцами, предпочитает исключительно шёлковые халаты, имеет с десяток — как минимум — своих личных подчинённых, носит часы Патек Филипп и белые Кей-Свисс Классик. Уже напряжно. Но даже это не так плачевно, как его манера общения — по крайней мере, его манера общения с Рёмой. В первую их встречу он даже не особо удостоил его каким-то полноценным диалогом, а после у Атобе при разговоре с ним начало включаться одно из четырёх состояний: либо он филигранно хамил, намекая на то, что сомневается в том, что Рёма сможет быть преемником Тедзуки — как будто бы речь не о школьном теннисном клубе, а сраном императорском престоле, не меньше, — либо косвенно признавал его силу, как после недавнего матча, но всё равно умудрялся вести себя невероятно высокомерно, либо щёлкал пальцами и дальше каким-либо образом хвастался своими богатствами, либо тупо стебал из-за роста — по-другому это назвать у Рёмы язык не поворачивается. Короче говоря, если вкратце — вёл себя как типичный Обезьяний Король Обыкновенный. Рёма замечает, что вода вот-вот перельётся через край, и выключает краны, а затем мочит волосы, немного откидываясь назад и сползая по стенке. Честно говоря, он совершенно не понимает, что привлекательного в нём находят все его фанатки — и фанаты. Да, у Атобе смазливое личико, много денег, хорошие оценки, ну и подачи со смэшами классные, но разве этого достаточно? Они вообще думали о том, как общаться с ним? Как позвать на свидание — нормальное свидание. Ну, типа, в Гейм Центр. Или в караоке. Или в Якинику. Не все ж в этой академии настолько богаты, что будут сразу предлагать отправиться покататься на лыжах в Альпы, правда? Рёма раздражённо выдавливает шампунь на ладонь и начинает яростно намыливать голову. Как будто бы это должно помочь перестать рассуждать о потенциале Атобе как парня — который Рёма, разумеется, оценивает как крайне низкий — и об Атобе в принципе. Не помогает. Рёма тщательно вымывает всю пену и думает, что, может, на самом деле, Атобе только с ним так по-идиотски себя ведёт? В плане, он, конечно, со многими общается как зазнавшийся и зажравшийся засранец, но, возможно, с Рёмой он это делает как-то изощрённо, прикладывая особые усилия для вызова рвотных позывов и раздражённого цоканья? Рёма без понятия. И всё равно считает, что даже так терпеть Атобе — крайне сомнительное удовольствие. Он выдёргивает пробку из ванной, быстро споласкивается, кутается в огромный халат — слава богам, не шёлковый — и топает к себе в комнату, уже предвкушая, как сначала распишет Санаде события, случившиеся в лагере, а потом расскажет во всех подробностях, почему Атобе — тот ещё Обезьяний Король. Рёма ухмыляется, зная, что Санада непременно скажет, что Атобе совсем тарундору.

***

Национальные проходят нормально — если, конечно, не учитывать то, что из-за тренировок с папашей у него случилась теннисная амнезия — как выразился Фуджи, — которую экстренно лечили с помощью матчей его сокомандники и соперники, включая Санаду и Атобе, а затем Юкимура попытался сделать его инвалидом прямо во время их финальной игры, лишив всех пяти чувств. Ну, а так — да. Нормально. В конце концов он ведь вернул память, выиграл у Юкимуры. И Сейгаку взаправду стали чемпионами Японии — а значит, переживать не о чем. Наверное. Рёма так думает, но на следующий день всё равно почему-то покупает билеты в Нью-Йорк — и сбегает, хотя, кажется, бежать ему не от кого и не от чего. Разве что от себя — и удушливого токийского лета. Рёма решает, что именно от последнего. В Нью-Йорке тоже не то чтобы сильно прохладно, но, по крайней мере, можно какое-то время существовать в комнате без кондиционера. Он снимает номер в рандомном мотеле — и около двух недель проводит на уличных кортах, зарабатывая себе на гирос, сэндвичи и новые прикольные теннисные штуки. Ещё он шарится на каком-то блошином рынке, находит там пластинку Хормоунинг практически в идеальном состоянии за сотку баксов — и, не раздумывая, берёт. Рёме нравится в Америке. Здесь нет чокнутого Юкимуры, миллиона суффиксов и бесячего Атобе. Правда, очень не хватает Карупина. И Момо с Санадой. И папаши — чуть-чуть. А в остальном — весьма неплохо. Он даже думает задержаться — может, ещё на месяц-два. Конечно, скоро начнётся школа — но как будто бы Рёме есть до этого дело. И, как оказалось, — не ему одному. Эчизен-кун, ты приглашён в лагерь U-17, по итогу которого будут отобраны игроки в японскую национальную сборную для участия в чемпионате мира. Нанджиро сказал мне, что ты сейчас в Нью-Йорке — возвращайся скорее. Лагерь начинается через три дня. Тренер Рюдзаки. Рёма читает это сообщение поздно вечером — когда выходит из душа, поправляя сползающее с бёдер полотенце, и берёт мобильник. С тех пор, как прилетел в Нью-Йорк, он им практически не пользовался — папаша знает про его отпуск, Карупин самостоятельно позвонить не смог бы при всём желании, а Санаде и Момо Рёма написал, что хочет «побыть в тишине». Восприняли парни это нормально — Момо только хлопнул по плечу и сказал, что, если что, будет на связи, а у Санады как-то странно загорелись глаза, и он пожелал ему удачи. Должно быть, подумал, что Рёма решил постигать дзен и очищать разум с помощью медитаций на горе Фудзи. Рёма решил, что не будет его расстраивать, и в подробности вдаваться не стал. Но в любом случае сообщений от кого-то ещё он точно не ожидал — и уж тем более от тренера Рюдзаки, которой он свой номер не давал. Может, Момо спалил? Рёма цокает языком и падает на кровать животом, держа мобильник в руках, вытянутых впереди себя. Лагерь… лагерь… Наверное, там будет неплохо. По крайней мере, он уверен, что Санаду и Момо туда тоже позвали, а значит, можно будет играть вместе в теннис. И даже псих Юкимура и Обезьяний Король — Рёма понимает, что, к сожалению, этих двоих, скорее всего, также пригласили — вряд ли смогут им сильно помешать. Ну, в крайнем случае, Рёма позовёт Фуджи и Кикумару с Ойши. И попросит Кайдо пошипеть, Кавамуру — устрашающе покричать, а Инуи — подлить этим придуркам овощной сок в кофе. И позвонит Тедзуке. От этого Атобе точно напряжётся. Он переворачивается на спину и печатает короткий ответ, прежде чем спрыгнуть с матраса и пойти запихивать вещи в сумку. Всё понял, завтра приеду. Р.Э.

***

Рёма думает, что у организаторов лагеря, наверное, есть проблемы с головой. Не то чтобы он в шоке — Рёма уже давно заметил, что большинство реально крутых теннисистов имеют свои причуды. В конце концов один его папаша чего стоит. Но, конечно, отправлять половину участников тренироваться в горы к пьяному алкашу, у которого одно сакэ на уме, — это какой-то новый уровень. Рёма сидит у маленького костра рядом с обрывом и жарит маршемеллоу, которые он стащил во время особого задания с Ташини и Кеньей и которые Мифунэ — в отличие от колбасы и ветчины — не спалил. Они все здесь уже около двух недель — и сегодняшний день был последним. Конечно, сам Мифунэ не говорил им об этом — но Рёма случайно подслушал его телефонный разговор с другим тренером и узнал, что завтра их наконец-то отпустят. Больше никаких ястребов, спецопераций по добыче бухла и орущего от ужаса Кирихары. Рёма чувствует облегчение. — Я думал, ты уже спишь. Он оборачивается и встречается взглядами с Геничиро. Улыбается, чуть расслабляя плечи. — Не-а. Не хочу. Ты голодный? — Рёма машет веточкой с маршмеллоу, и у Геничиро в глазах вспыхивает какой-то огонёк. — Не откажусь. Рёма двигается вбок, освобождая место на низком брёвнышке, и Геничиро садится рядом. Он огромный и тёплый, а ещё тепло идёт от костра, а маршмеллоу — горячие и сладкие. Становится неожиданно уютно. Рёма заваливается вбок и упирается в плечо Геничиро, а тот приобнимает его, касаясь пальцами рёбер. Пожалуй, единственным плюсом этого лагеря стало то, что Рёма, кажется, по-настоящему сблизился с Санадой — теперь они зовут друг друга по именам — и, как и хотел, нормально познакомил его с успевшим начать ревновать Момо — слава богам, они тоже подружились. Ещё Момо спросил, может ли он называть Рёму по имени, и добавил, что хочет, чтобы тот звал его просто Момо, без семпая. Рёма, конечно же, согласился. И… ах, да. В горы Атобе с Юкимурой не отправили. Ещё один приятный бонус. — Рёма, — голос Геничиро глубокий, низкий и спокойный. Рёме он нравится. Он на полном серьёзе раздумывает понаглеть и попросить Геничиро, когда они вернутся в Токио и Канагаву, звонить ему перед сном — рассказывать сказки на ночь. — М-м-м? — Я всё не могу забыть. — Что? — Ваш матч с Атобе. На Национальных. Рёма сладко зевает. О. Да. Это одно из немногих, как ни странно, приятных воспоминаний с тех соревнований — конечно, сама игра была невероятно тяжёлой, да и Обезьяний Король всё ещё дико раздражает, но ему понравилось, как они обменялись с Атобе колкостями вначале и похохотали. Как выразился Фуджи — гомерически; так что Юкимуру, всех хётейцев и бедного Момо аж перекосило. И, ах, да, — поспорили. А в конце Рёма — как и полагалось согласно их пари — побрил его. Почти. В последний момент подставился Кабаджи. — Тебя покорила моя игра? Рёма не видит лица Геничиро, но совершенно точно знает, что тот сейчас совсем не по-самурайски закатывает глаза. — Я не об игре вообще. Ваш спор. Ты так расстроился, когда твоя машинка для бритья прошлась по голове Кабаджи. Рёма фыркает. — Я, безусловно, считаю честь и умение держать слово важнейшими качествами. Но неужели было необходимо… — Обезьяний Король сам это предложил. А потом отвертелся. Придурок. Между ними ненадолго повисает молчание, но потом Рёма тяжело вздыхает и внезапно спрашивает то, что совсем не планировал: — Геничиро, а что ты вообще думаешь о нём? — Об Атобе? — судя по голосу, Геничиро немного хмурится. — Что ж, я… признаю его силу как игрока. Но мне абсолютно не нравится его поведение. Даже если ты богат, не следует кичиться этим. Скромность — высшая благодетель. А Атобе, он… — Тарундору. — Да. Именно. Рёма снова вздыхает. Честно говоря, он предсказывал, что Геничиро как-то так и ответит. Рёма уже не раз жаловался ему на Атобе, а тот неизменно подтверждал, что тоже считает его слишком напыщенным и распущенным. Но почему-то сейчас ему захотелось услышать немного больше. Например, что Геничиро думает о том, насколько Атобе будет хорош на свиданиях — и норм ли для него — по его мнению — сходить в ресторан, где можно пожарить мясо за двадцать долларов. А может, и вовсе самому рассказать о том, какие смешанные эмоции у него вызывает Обезьяний Король — и что он не понимает, почему тот постоянно цепляется за Тедзуку и рост Рёмы. Как будто Рёма ему что-то такое сделал, из-за чего Атобе с самого начала на него обозлился и теперь постоянно стремится поддеть. Рёма ненадолго прикрывает глаза, чувствуя, что готов провалиться в сон, и думает, что, пожалуй, прежде чем рассказывать о своих непонятных взаимоотношениях с Обезьяним Королём, он всё-таки приведёт Геничиро — и Момо — домой. И познакомит с папашей. И с Карупином. Это страшно. Это странно. Но Рёма набирает в грудь побольше воздуха и говорит: — Слушай, Геничиро. Когда вернёмся обратно… приходи ко мне в гости? Лады? Геничиро замирает на несколько долгих секунд. А потом отвечает, вдруг прижимая Рёму к себе покрепче и звуча как-то по-особенному тепло: — Обязательно. И ты ко мне.

***

Он вваливается в тихий, будто бы пустой холодный дом, когда часы показывают пять тридцать утра, а на календаре квадратик сдвинут на третье декабря. Сегодня суббота — а вчера была пятница, и вся команда Японии буквально ревела и кричала от восторга. Ведь они взяли золото — причём выиграв все одиночные в финале. Рёма помнит вспышки фотокамер, помнит, как его и Токугаву качали на руках, как Кикумару вопил «Очиби, ты молодец!», как Момо плакал и обещал купить ему все редкие бургеры из Мака, как Фуджи говорил, что рад, что в итоге именно Рёма играл во втором одиночном; как Ойши обнимал и поздравлял, как Инуи утверждал, что был на все сто уверен в его и Японии победе, как Кавамура трепал по волосам, как Кайдо одобрительно шипел; как Тедузка пожал ему руку и сказал, что гордится; как Кин орал что-то про «лучшего Кошимаэ»; как Санада улыбался и тоже подбросил его пару раз вверх под смех оказавшегося не таким уж и психом — по крайней мере, вне корта — Юкимуры и свист Кирихары — тоже, в общем-то, очень даже хорошего парня. Как Атобе… Ах, да. Атобе. Атобе выиграл третий одиночный, был ужасно доволен собой и подошёл сказать Рёме пару слов, когда основная волна людей схлынула. — Ты, м… — Да? — Хорошо сыграл. — Ага. Ты тоже. И всё. После Атобе только ненадолго замялся, как-то странно посмотрев на него, и быстро отошёл к своим ребятам из Хётей. Короткий, наибанальнейший диалог. Как будто у них был тренировочный матч, а не чемпионат мира. А ещё он не вписывается ни в один из четырёх сценариев, по которым развивались их разговоры с Атобе до этого. И Рёму это напрягает. И, честно говоря, немного пугает. Может, Атобе умудрился заболеть под конец? Нагрелся на мельбурнском солнышке, а потом прыгнул в холодный бассейн. Или ночью забыл выключить кондей и простыл. Вот и поберёг связки, решив не растрачивать силы на очередные подколки. Да, наверное, так оно и есть. Рёма думает о том, что надеется, что этот придурок не попрётся в понедельник в школу распускать свои вирусы, а будет лежать дома и лечиться. Конечно, Рёма учится не в Хётей, но зато у Като там старший брат, который может заразиться, а потом заразить Като, а Като заразит уже Рёму, потому что они одноклассники. Рёма просто не хочет заболеть — у них товарищеские матчи с Фудоминэ пятнадцатого, а ещё ему писать экзамены через две недели. Он хочет верить, что именно это поможет ему отвлечься и не впасть в депрессняк, который преследует его с момента отправки в аэропорт. Он не был дома уже… больше месяца? Рёма с глухим стуком роняет свою спортивную сумку на пол и, осторожно переступая через спящего на коврике Карупина, плетётся на кухню в надежде найти что-нибудь съедобное, но в холодильнике его встречают только одинокие дольки лимона — папаша использует их для сакэ — и влажный кошачий корм.  Впрочем, не то чтобы это сильно удивляет. Рёма заказывает по телефону суши и, раздеваясь прямо по пути в душ, кидая одежду на пол — поверх порножурналов, — думает о том, что, наверное, лучшее, что он может сделать сегодня — это поесть и завалиться в кровать до следующего дня. У него трещит голова от джетлага — и ему совершенно не хочется, чтобы она начала раскалываться ещё сильнее при мыслях об Атобе. Спустя два часа он отрубается. 

***

В воскресенье Рёма просыпается в шесть утра и примерно полтора часа бессмысленно пялится в потолок. После встаёт — нечаянно смотрит в зеркало и, замечая, насколько пустые у него глаза, сразу же отворачивается, передёргивая плечами. Он решает сходить позаниматься в библиотеку. У Рёмы нет проблем с учёбой — разве что только с японским; с кандзи, если конкретнее, но, ничего, кандзи — это ведь не история или физика, можно и за две недели подтянуть. По крайней мере, Рёма так думает. В полвосьмого дома ужасно тихо: папаша ни за что не поднимется в выходные раньше двенадцати, да и Карупин любит в промозглые дни поспать подольше. За окном отвратительная погода — но Рёма упрямо прыгает по комнате, натягивая носки из верблюжей шерсти и любимый растянутый свитер, хватает школьную сумку и вываливается из тёплого дома на холод, морщась от летящего в лицо снега с дождём. В библиотеке оказывается почти пусто, светло и тихо. Тепло. Рёма шарит взглядом, подыскивая самое уютное местечко, и находит — правда, там один стул уже занят и… Боги, это что, Ошитари из Хётей? Рёма усмехается куда-то в горловину свитера и подходит ближе, заглядывая тому через плечо. Ошитари страдает над заданиями с инфинитивом и герундием, куда ещё и презент пёрфект впихнули. Рёма подавляет желание сочувствующе погладить его по спине — он слышал от Ойши, что для японских школьников это вроде как одни из самых сложных тем, по крайней мере, для тех, кто не рос в англоязычной среде, — и плюхается на стоящий напротив стул, доставая свои тетрадки по японскому. Ошитари поднимает на него растерянный взгляд. — Привет, — Рёма кивает, и Ошитари, явно не ожидавший увидеть его здесь, заторможенно кивает в ответ. — Привет. И снова утыкается в учебник. Рёма вытаскивает ручки с карандашами и ненадолго замирает, думая, что легко мог бы помочь Ошитари с его несчастными глаголами, а взамен попросить рассказать, как там вообще дела у Атобе и начал ли он уже лечиться. Но мысль уходит так же стремительно, как его почти приемлемое настроение, с которым он проснулся с утра. Рёма сдвигает брови и открывает прописи. Нет уж. Нафиг Атобе. И пусть Ошитари сам разбирается со своими чёртовыми глаголами.

***

Товарищеские матчи и экзамены не помогают. Сегодня пятница и на часах почти пять вечера, когда они вываливаются из класса; Рёма слышит жалобные стенания Хорио, которому влепили неуд, и думает о том, что уже завтра суббота — и, по факту, начинаются каникулы. Последние три дня у них шли экзамены — всего девять штук, — Рёма безумно вымотался, но в каком-то смысле даже ощущает себя удовлетворённым. Финальным было изобразительное искусство, и Рёме выпала тема «животные», чему он очень обрадовался, поскольку без проблем и с удовольствием нарисовал своего Карупина, получил похвалу и заслуженные сто баллов. Рёма думает позвонить Геничиро и похвастаться этим, хотя понимает, что, наверное, на фоне тяжёлых экзаменов для третьегодок это будет выглядеть как детский лепет. Рёме всё равно. Он хочет рассказать и о других экзаменах, о том, что уверен, что сдал отлично или хотя бы хорошо всё, кроме японского, ну а японский… как минимум — неплохо; всё же занятия в библиотеке дали свои плоды. А ещё о том, что завтра у него день рождения, который ему почему-то совсем не хочется праздновать. Честно говоря, Рёма привык, что до этого дня все двенадцать лет его жизни никому дела не было — кроме папаши. И Карупина. В Нью-Йорке, да и во всей Америке в принципе, двадцать четвёртого декабря все слишком заняты подготовкой к Рождеству, так что никто из знакомых или приятелей никогда не приходил, но папаша всегда говорил: «Да и пошли они нах… кхм, в общем, пошли они!». И пёк ему торт в виде теннисного мяча. С ягодно-молочной начинкой — Рёма её обожает. У Атобе, кстати, день рождения четвёртого октября — Инуи разузнал, хотя и приподнял бровь, когда Рёма попросил об этом. Но разузнал — и это главное. Повезло Обезьяньему Королю — никаких крупных праздников в этот день нет. Рёма вдруг понимает, что Атобе уже больше двух месяцев как пятнадцать. Пятнадцать. Выходит, чисто теоретически, он уже больше двух лет может заниматься этим самым — тем, про что обычно папаша любит поболтать, когда пьяный. А Рёма, ну… Рёма резко останавливается посреди коридора и, чувствуя, как стремительно краснеют щёки, грубо хлопает себя по ним, в ужасе тряся головой. Боги, нашёл вообще, о чём думать! Геничиро, если бы узнал, строго сказал бы, что Рёма слишком тарундору после экзаменов, а Момо заржал бы и начал бы в красках расписывать, как правильно выбрать для того самого хорошенькую девушку и не облажаться, когда дело дойдёт до самого главного, — хотя у него самого ещё ничегошеньки не было (Энн-чан его в итоге, к радости Камио, отшила). Хотя Момо уже, между прочим, тоже пятнадцать. «Интересно, а как выглядит голый Обезьяний Король? Вдруг у него шерсть на груди — прям как у настоящей обезьяны. На уроке рассказывали, что у парней она активно растёт где-то с четырнадцати…» — ААА! Рёма кричит, хватаясь за голову, и распугивает прогуливающихся в другом конце коридора девочек из пареллели. Благо, все остальные уже разошлись — иначе бы он точно прослыл сумасшедшим. Рёма стискивает зубы, натягивает пиджак чуть ли не до носа и почти сбегает по ступенькам вниз. Ему хочется окунуться лицом в снег.

***

Его будят папаша и Карупин. Рёма всё ещё пребывает в каком-то полусне, когда слышит хриплый тихий смех, чувствует запах воска; а потом его носа касается что-то мягкое, немного шершавое и мокрое — и он окончательно открывает глаза. — С днём рождения, Рёма. Папаша стоит совсем рядом с кроватью в своей обычной чёрной юкате, с дурацким колпачком на голове и тарелкой в руках. Там торт — разумеется, в виде теннисного мяча. Рёма улыбается и, беря Карупина, удобно устроившегося у него на груди, на руки, приподнимается, опираясь на спинку кровати. — Спасибо. Он наклоняется ближе и пересчитывает свечки — ровно тринадцать штук, — а потом ненадолго зависает, покусывая губу. Обычно он всегда загадывает одно и то же — стать достаточно сильным, чтобы обыграть папашу. Но сегодня… сегодня почему-то хочется пожелать чего-то другого. — Малец, ты ведь чемпионат мира выиграл, — вдруг произносит папаша каким-то странным голосом, и Рёма не верит, что слышит там нечто вроде… искренней гордости и восхищения? — Пожелай сегодня что-то не про теннис, лады? — С чего ты взял, что я обычно желаю что-то про теннис? Папаша снова хрипло смеётся. — Потому что ты — это ты, Рёма. На такой железный аргумент возразить нечего, и Рёма только вздыхает, закатывая глаза, и набирает в грудь побольше воздуха, прежде чем зажмуриться на пару секунд, а затем резко задуть огоньки. — Ура-ура! Официально поздравляю со вступлением в подростковый возраст! — папаша хлопает его по плечу, удерживая одной рукой тарелку. — Ну, признавайся, о чём подумал? Небось о внучке старой карги? Он ведь хорошенькая! — О том, чтобы ты перестал раскидывать свои журналы по всему дому, — парирует Рёма, и папаша показательно хватается за сердце — мол, боже мой, сын, как грубо! Рёма не сдерживает фырканья и спрыгивает с кровати. — Пойдём уже на кухню, а то сейчас воск начнёт капать. И ещё твои мандарины могут испортиться. — Мелочь, да чтоб ты знал, даже в очищенном виде мандарины хранятся как минимум несколько часов, а ещё!.. Что там «ещё», Рёма уже не слушает, а, сдувая чёлку с глаз, вприпрыжку сбегает по лестнице, чувствуя в себе на мгновение проснувшееся искреннее, чисто детское веселье. Папаша обожает выбирать мандарины — но ещё больше он любит их есть, а день рождения Рёмы, который ещё и в преддверии Рождества, считает официальным поводом сожрать как минимум фунтов шесть — а порой и все восемь. Рёма не обижается — папаша всегда делает для него торт, готовит классные подарки, а вечером заказывает огромную пиццу с морепродуктами, ананасами и сырным бортиком, и они вместе смотрят теннисные трансляции, играют в Каркассон или Дженгу. Сегодня, наверное, будет точно так же. — Так, малец, а ну-ка, зажмурься! Это тоже их маленькая традиция. Подарки папаша всегда раскладывает на кухне и, прежде чем войти, Рёме нужно закрыть глаза; а потом открыть — но только по команде. — Один, два, три — очи свои отвори-и-и! — нарочито дурашливым голосом пропевает папаша, и Рёма размыкает веки. И открывает рот. — Это… что? — То, к чему тебя будет ревновать Карупин! — с каким-то добродушным злорадством провозглашает папаша, и Рёма просто не может поверить, что тот на полном серьёзе купил для него плюшевого кота ростом в два метра. — А ещё — вот! Он торопливо ставит торт на стол, где уже торжественно возвышаются две кучки мандаринов в праздничных мисках, и протягивает ему толстую книгу, на которой крупными буквами написано: «ИЛЛЮСТРИРОВАННЫЙ АТЛАС ОТ ГАККЕН: ЖИВОТНЫЕ». Рёма моргает несколько раз. Папаша ухмыляется, деланно равнодушно пожимая плечами. — Мир не ограничивается только теннисом, — и отворачивается, с каким-то особым усердием принимаясь резать торт на кусочки. — …Погоди, а почему четыре штуки? Нас же всего… — Рёма хочет сказать «двое», но в эту же секунду слышится звонок в дверь, и он мгновенно мрачнеет. — Папаша, ты что, позвал кого-то из своих приятелей? Почему ты тогда не сказал мне?!.. — Это последний сюрприз. И это не мои друзья! Иди и открой дверь. Рёма хочет возмутиться, но кухня и гостиная снова наполняются мелодичным звоном, так что он лишь поджимает губы и, осторожно поставив Карупина на пол, торопливо размашисто шагает ко входу, уже готовый в лицо сказать незваным гостям, что сегодня он не в настроении вести светские беседы по прихоти своего бати, но вместо этого замирает, изумлённо распахивая глаза. На пороге, выпуская изо рта морозный пар, стоят ухмыляющийся Момо, у которого раскрасневшиеся щёки, вязаная бини, съехавшая куда-то вбок, и небольшой цветастый пакетик в руках, а ещё Геничиро — в чёрном отглаженном пальто, клетчатом шарфе до самого носа и каким-то свёртком из крафтовой бумаги в руках. — Вы… подождите… я же… не… — Твой батя позвонил с твоего телефона и всё рассказал! — радостно сообщает Момо, вваливаясь в прихожую и таща за собой Геничиро, c интересом осматривающегося по сторонам. — Рёма, блин, мог бы и сказать друзьям, что у тебя день рождения! — Но я… — Ты же вроде бы хотел пригласить… в гости, — вдруг как-то очень тихо произносит Геничиро, глядя ему прямо в глаза, и, боги, Рёма вообще подумать не мог, что вице-капитан Риккадай может выглядеть настолько взволнованно-испуганно-уязвлённым. Он обречённо стонет, закрывая лицо рукой. — Я от своих слов не отказываюсь. Просто не ожидал. И… и, честно говоря, я вообще не хотел праздновать свой день рождения и хотел рассказать, но, в общем… да, — скомканно заканчивает Рёма и нервно косится на свежие выпуски «Эс энд Эм Снайпер», раскиданные прямо возле шкафчика с обувью. Геничиро на них внимания не обращает — даже бровью не ведёт, — вместо этого совершенно серьёзно произнося: — Твой день рождения — это важный день. — Вот именно! — энергично подхватывает Момо, и стаскивает с себя шапочку, фыркая от топорщащихся волос. — Если тебе грустно, нужно поделиться с друзьями! И, вообще, тринадцать лет бывает один раз в жизни — и ты реально собирался сидеть и киснуть?! В голосе Момо слышно явное возмущение, но, помимо этого, Рёма различает кое-что ещё ー заботу. Абсолютно неподдельную и ничем не прикрытую. Рёма с силой кусает себя за губу, понимая, что Момо, который живёт в сорока минутах езды на велике от его дома, пришёл к нему в канун Рождества в минус пять вместе с Геничиро, который вообще поднялся часов в семь точно, чтобы приехать из Канагавы. К нему. Рёма сжимает зубами губу ещё сильнее, прокусывая её практически до крови, и резко бросается вперёд, обнимая Момо и Геничиро одновременно, пряча своё лицо и подступившие к глазам слёзы в вязаных свитерах. «Ещё разрыдаться не хватало…» — Рёма, — Геничиро, да и Момо, явно такого не ожидавшие, звучат очень смущённо — и всё равно обнимают его в ответ, поглаживая по спине. Плакать хочется ещё сильнее — и, честно говоря, Рёма уже думает, что не сдержится, но голос папаши заставляет — к счастью! — мгновенно прийти в себя. — Ого! Вот это я понимаю — настоящие мужские объятия! Исключительно дружеские, разумеется. Крепкие, как мой… — ПАПАША! Прихожая наполняется хохотом, Рёма быстро вытирает глаза и отлипает от Геничиро с Момо, шмыгая носом и хмурясь. — Доброе утро, Нанджиро-сан, — со всей серьёзностью представляется Геничиро. — Признаться, я не ожидал, что Вы — отец Рёмы, и был шокирован вчерашним звонком. И, тем не менее, ничуть не удивлён тому, что именно он является Вашим сыном. Для меня большая честь встретиться с Вами. — Ой, да не нужно таких формальностей, расслабься… — П-погодите-ка, да этого же быть не может! Легендарный Самурай Нанджиро и крутой батя Рёмы, который мне позвонил, — это тот самый монах-извращенец?! — Кхм! Совершенно не понимаю о чём вы, юноша! — …Папаша, что ты успел уже сделать? — Абсолютно ни-че-го, ничего-ничего! — Хаа?! Рёма, да чтоб ты знал, он!.. Они проходят на кухню под шокированно-возмущённые восклицания Момо, упорные открещивания папаши и тихие вздохи Геничиро с Рёмой. Там всё готово: разрезанный и разложенный по тарелкам торт, сок, газировка, молоко, печенье с конфетами, праздничные шарики, парочка из которых успела стать карупиновой жертвой, — и галдёж, теперь уже восхищённый, становится ещё громче. Звенят приборы, стаканы, шуршат салфетки — и вдруг Рёма понимает, что не помнит, когда в доме последний раз было настолько шумно и тепло. Что ж, вполне возможно, это впервые. Он с удовольствием вгрызается в хрустящий кусочек «мяча», и в голове мелькает мысль, что тот тоже вкуснее обычного — хотя в рецепте абсолютно точно ничего не изменилось. За болтовнёй, шутками, перебранками и распаковыванием подарков от ребят они проводят около часа: Рёма как раз заканчивает с последним леденцом, смотрит на виброгасители в виде котиков и бургеров, теннисный парфюм в бутылке в форме кроссовка и на мгновение с грустью понимает, что, наверное, сейчас ребята встанут, вежливо попрощаются и уйдут — в конце концов не может же всё хорошее длиться вечно. Но вместо этого папаша вынимает из кошелька двенадцать купюр по пять тысяч йен и, не обращая внимания на округлившиеся глаза Момо и поперхнувшегося молоком Геничиро, говорит, что это им «на разграбление Гейм Центра, караоке и Якинику». А когда Рёма пытается заикнуться про сочельник и то, что парням наверняка уже пора домой — готовить рождественскую ветчину и запеканку из зелёной фасоли, — щёлкает его по носу и заявляет, что они сейчас не в Нью-Йорке и пора бы уже знать, что в Японии главный праздник — это Новый Год, который только через неделю. Рёма в ответ сердито цыкает, потирая кончик, — и понимает, что ещё никогда не чувствовал себя таким счастливым из-за местных традиций. Шестьдесят тысяч йен, соблазнительно хрустящие в руках у папаши и поблёскивающие в свете кухонной лампы, заставляют собраться всех особенно быстро: Момо носится как ошпаренный, потому что успел забыть, куда кинул шапку, Геничиро торопливо застёгивает мелкие пуговки пальто, а Рёма с какой-то космической скоростью выпрыгивает из пижамы, меняя её на джинсы, дурацкий полосатый свитер и новенькую куртку с меховым капюшоном. Папаша ржёт — и, когда через десять минут все стоят готовые у двери, вручает деньги Рёме, после чего вежливо, но настойчиво выталкивает их на улицу, захлопывая дверь. Ну, им намекать лишний раз не надо — скользя по льду, припорошённому снегом, они выбегают за калитку и, хохоча будто дошкольники, несутся в сторону остановки, от которой всегда ходит автобус прямо до Синдзюку. Рёма ощущает себя… любимым. Почти — но не потому, что ребята, папаша или Карупин недостаточно его любят, а потому, что как будто бы не хватает чего-то, ещё чьей-то любви. Рёма запихивает это «почти» куда поглубже — вот ещё, позволить ему испортить собственный праздник! Он смеётся, когда в игровом зале Момо прыгает в «Дэнс Дэнс Революшн», выполняя забавные трюки, и время от времени кривляется, выкрикивая «Я в ритме!», явно пародируя Камио; чувствует настоящий азарт, практически такой же, как во время матчей с по-настоящему сильными соперниками, когда они с Геничиро начинают со всей серьёзностью рубиться в «Третий Страйк» — пока Момо отчаянно вырывает победу в каждом раунде «Деад Смайлс» — и после шести поединков заканчивают с ничьей; прикидывается вместе с Момо крутыми гонщиками в «Максимум Тьюн», а потом Геничиро вдруг говорит, что думает о том, как бы Мифунэ выглядел в розовом спорткаре, который выбрал для себя по приколу Рёма, и Момо начинает ржать — и почти сразу же проигрывает; бурчит, что, мол, это всё из-за того, что в день рождения удача всегда на стороне именинника и вообще — это всё его карма! Рёме хорошо и тогда, когда они заваливаются в караоке, занимают самую большую комнату и начинают спорить, что исполнить первым, а Момо при этом параллельно умудряется заказать себе шесть порций бургеров с жареными креветками и три тарелочки с ягодно-кокосовым парфе, за что получает суровый выговор от Геничиро, заявившего, что для спортсмена переедание даже в праздники — табу. Впрочем, Момо его слова воспринимает не то чтобы серьёзно и, дружески похлопывая Геничиро по спине, заказывает ему матча-латте на коровьем, убеждая попробовать. Геничиро, конечно, сначала напрягается, но, узнав, что в рецепте есть его любимый зелёный чай в порошке, всё же решается — и даже не называет это осквернением японской культуры, а наоборот довольно мычит. В конце концов они чередуются — орут песни Нирваны (Геничиро поначалу смущается, однако быстро входит во вкус), затем — токийские марши, после — самурайские баллады; и так по кругу; раз двадцать точно — но Рёма не уверен до конца. И, как бы то ни было, в конечном счёте это не имеет значения, потому что их вечер заканчивается в Якинику, где Рёма убеждается, что у Момо — резиновый желудок, а Геничиро определённо любит жареные грибы больше, чем жареное мясо, но упорно отказывается это признавать. Рёма, не особо стесняясь, запихивает в себя кусочки нежнейшей говядины, мысленно говоря себе, что это никакое не обжорство, просто он в караоке мало поел, Момо открыто и непосредственно флиртует с официанткой — «Наверное, пытается оправиться после отказа Энн-чан», — а ещё строит глазки и просит пива. Геничиро на это только закатывает глаза и добавляет: «Безалкогольного, пожалуйста, Мусмэ-годоно», а официантка неожиданно краснеет и заливисто хохочет, называя Геничиро «очаровательным юношей». Геничиро дико краснеет — Момо завистливо вздыхает. Из ресторана они вываливаются, когда стрелки часов почти переваливают за девять вечера, и, спотыкаясь, шутливо пихая друг друга плечами, кидаясь снежками и выкрикивая какие-то совсем уж дурацкие глупости вроде «Камио, ты — верблюд!» — на английском — или «Атобе — член клуба любителей голубей!» — на японском, — плетутся в сторону дома Эчизенов, потому что как будто бы ехать на другой конец Токио или в Канагаву уже слишком поздно. Рёма усмехается, вспоминая, как несколько месяцев назад с ужасом представлял сценарий, в котором их посиделки с Геничиро затягиваются и тот вынужден остаться у него дома, и думает, что сейчас он только рад, что это случится.

***

Двадцать пятого декабря они все просыпаются ближе к обеду, лениво завтракают тостами, которые папаша специально купил и поджарил, а позже занимают всю гостиную, разложив цветную бумагу, ножницы, клей и ещё какие-то штуки для поделок — и принимаются усердно клепать новогодние украшения. Рёма говорит, конечно, что они не обязаны, но Геничиро и Момо протестуют, заявляя, что хотят помочь. В итоге папаша звонит их родителям, сообщая, что парни придут домой только сегодня вечером, а потом заказывает им картошку и колу из Мака, игнорируя все попытки протеста со стороны Геничиро, и заявляет, что ему нужно помедитировать в храме. Короче говоря, почитать свои журналы. Рёму это не особо волнует — он старательно вырезает снежинки из голубой бумаги и кружочки — из красной, пачкает кончики пальцев в клее и сердито сопит на Момо, который быстро переключился с аппликаций на еду. Впрочем, по-настоящему Рёма злиться на него не может, поэтому только закатывает глаза и бурчит, а Геничиро ему поддакивает. В такой идиллии — почти тишине — они проводят около двух часов — пока её не нарушает Момо. — Павлины, — вдруг произносит он, переводя задумчивый взгляд с картошки фри на Рёму, который как раз закончил с огромной гирляндой из трёх цветов. — Что павлины? — Они танцуют брачные танцы, распуская перья, — с видом эксперта сообщает Момо, постукивая себя пальцами по подбородку. — Saltatio nuptialis — кажется, так это будет на латыни. Учительница рассказывала. — И что? — Да ничего, — Момо вдруг ухмыляется. — Просто вспомнил тут одного хётейского засранца, который при тебе любит особенно часто щёлкать пальцами. Рёма закатывает глаза. — Атобе — не павлин. А Обезьяний Король. Геничиро, похороненный под бумажными обрезками рядом с диваном на ковре, тяжело вздыхает. Наверное, завидует Момо — третьегодки ведь традиционно изучают анатомию, а она гораздо более заковыристая, чем зоология.  Рёма в этом разбирается. Хотя, наверное, лучше сейчас ему об этом много не думать — вдруг голый Атобе опять появится в мыслях, а это было бы совсем некстати. Ему хватило позавчерашнего случая, когда он всерьёз задумался о том, есть ли у Обезьяньего Короля шерсть на груди. — Я думаю, тебе нужно с ним поговорить, — уже более серьёзно заявляет Момо, с сожалением закидывая последнюю картофелину себе в рот. Рёма раздражённо сдувает чёлку и лязгает ножницами. — Зачем? Очевидно же, что он меня терпеть не может. И вообще — он тарундору. — М-м, — Геничиро одобрительно мычит, и уже начавшее бурлить внутри негодование немного успокаивается. — Может, и так. Но это не означает, что он тебя ненавидит. — Ненавидит — слишком сильное слово. Но я явно его подбешиваю. А все его дешёвые понты — попытка показаться круче и лучше, чем я. — Не сказал бы, что они дешёвые, — бормочет Момо. Геничиро строго цыкает. — Если потрачено много денег — это ещё не означает, что нечто является дорогим. Самое главное — душа, вложенная в жест. Вот если бы Атобе написал хокку, приложив к ним Примулу Зибольду… — ГЕН-САН, я тебя умоляю! Ну какая Зибольда? — Первоцветная, — пожимает плечами Рёма и, сталкиваясь с абсолютно непонимающим взглядом Момо, терпеливо поясняет: — Она из семейства первоцветных. Вы разве не проходили ботанику в прошлом году? Момо обречённо воет, сминая несчастный картофеледержатель, и с каким-то отчаянием произносит: — Рёма, я не запоминаю каждый грёбанный цветок, который мы изучали. Я теннисист, а не биолог! И в любом случае — даже если Атобе не дарит тебе эту Примулу, это ещё не значит, что его понты — это тупо понты. — О чём ты вообще… — Честно говоря, я не понимаю, как ни ты, ни Ген-сан до сих пор ничего не заметили. Он же просто… просто… красавчик! — Что?! — …Который привык, что ему никто не отказывает. А тут весь ты такой загадочный со своим «Мада Мада Данэ», кепкой на глазах и баночкой Понты. Атобе просто с ума немного сходит. — Это и так очевидно. Но с ума он явно сходит из-за нашего соперничества. И того, что никак не может меня сломать. — Рёма, но он же буквально носился с тобой как угорелый, когда ты вдруг потерял память! Переживал! Так старательно возвращал её! — Чтобы победить меня потом. — Да ёмаё! Ну вспомни… вспомни, как он пытался остановить тебя в U-17, когда не хотел, чтобы ты вылетел! А ты знаешь, что именно Атобе пошёл потом к Сайто и Куробэ узнавать, где именно были «изгнанные», и какую шумиху поднял, потому что, цитирую: «Вы серьёзно считаете, что условия в горах были подходящими для игрока такого уровня, как Эчизен Рёма?». А что он был доволен, когда ты победил его на Национальных, и испытал искреннее наслаждение, понимая, как ты вырос? — Эм… это… — Очнись уже! Он ведь реально как павлин трясёт задницей в надежде привлечь внимание павлинихи… в смысле, тебя! Ты, конечно, самец, а не самка, но павлины-гомики тоже бывают, это нормально! — МОМО! — ТАРОНДОРУ! Момо-кун, пусть это и Атобе, но выражения! — Прости, Ген-сан, но я просто уже не выдержал! Я ведь ещё на финале Канто заметил, как Атобе пялится на нашего Очиби. Подумал тогда, что показалось. Ну, или Атобе — скрытый серийный маньяк, который мысленно расчленял Рёму. — Чего?! — Но потом! Я вспомнил первую встречу, когда Атобе ещё докапывался до Энн-чан. И матч этого придурка против Тедзуки в четвертьфинале — и как он всё равно умудрялся смотреть на Рёму! И как потом Рёма играл против него в горах. И как Атобе… ну, в общем, дальше становилось только очевиднее. — Момо, блин! Да я скорее в версию с маньяком поверю. Ну не может Обезьяний Король реально… Он не заканчивает мысль — телефон, отложенный на журнальный столик, вдруг вибрирует, и в гостиной мгновенно наступает тишина. Рёма шумно сглатывает, чувствуя холодок, пробежавшийся по спине, и тянется за мобильником, нервно нажимая большим пальцем на кнопку. Открывает. Бледнеет. Около тридцати секунд молчит. — …Рёма, — наконец произносит Геничиро встревоженным голосом, осторожно касаясь его коленки, — от кого это? Рёма чувствует как в висках начинает ломить от напряжения, горло — практически мгновенно пересыхает. Он зажмуривается, мечтая исчезнуть из комнаты, а лучше — из страны, но всё же находит в себе силы разлепить губы и сипло говорит: — Это… Атобе. Он зовёт меня на матч. Тридцать первого вечером.

***

На встречу с Обезьяним Королём Рёма собирается нехотя. Папаша, узнав, что сына позвал поиграть в теннис в предновогодний вечер один из его бывших соперников, завис примерно на минуту, хлопая глазами, будто не веря в происходящее, потом расхохотался, пробормотав что-то вроде «ну охренеть я был слепым батей», а после беззлобно-насмешливо пожелал Рёме «удачи на рандеву» и ушёл читать свои журналы, напевая себе под нос. Рёма, конечно же, взбесился — проорал папаше вслед, что никакое это не рандеву, закрылся в своей комнате и решил твёрдо никуда не идти, однако в три тридцать ему позвонил Геничиро и абсолютно серьёзным голосом говорил, что во-первых, Момо — истинный кэндзин, открывший ему глаза, а во-вторых, лучше Рёме сегодня надеть что-нибудь тёмно-синее; в четыре же пришло сообщение от самого Момо, который заявил, что, если Рёма не явится на встречу с павлином, Момо сам туда придёт. Этого Рёме совсем не хочется — и, разумеется, только потому, что он слишком хороший друг, чтобы позволить Момо тратить время на такого человека, как Атобе. Он перерывает весь шкаф, раздумывая, взять ли ему светло- или тёмно-синие шорты — и пофиг, что на улице зима, — стоит ли забить и надеть футболку или всё-таки выбрать поло? Хотя, наверное, поло не стоит — вдруг Обезьяний Король решит, что Рёма старался, готовясь встрече. В какой-то момент ему хочется забить на всё, врубить Нирвану и под хриплые вопли Курта Кобейна поколотить подушку, а затем напялить какие-нибудь неоновые вырвизглазные зелёные джинсы и рваную майку, однако в последнюю минуту перед выходом он всё-таки надевает синие спортивки и олимпийку такого же цвета, хватает теннисную сумку и торопливо сбегает по ступенькам вниз, вываливаясь на улицу. Там уже темно и явно холоднее, чем днём, а ещё мелкий противный снег, и Рёма мстительно думает, что даже дурацкий Обезьяний Король наверняка попадёт под него, пока будет идти от своей роскошной машины до корта, — если, конечно, он не припрётся со своим дворецким, который будет держать Его Обезьяньему Величеству зонтик. Рёма почти поскальзывается у калитки, трижды чертыхается, проклиная аномально холодную и снежную токийскую зиму, и наконец выбегает за пределы двора, натягивая ворот олимпийски до носа. Корты, адрес которых ему скину Атобе, находятся в какой-то жопе мира, где-то в северо-восточной части города, до которой ему переться минут тридцать пять точно: сначала на автобусе, потом — на метро. Рёма старается дышать глубоко, прокручивать в голове любимую музыку и не обращать внимания на толпы людей, пахнущих духами, спешащих к родственникам и друзьям с огромными пакетами и сумками. На место он пребывает ровно за минуту до — и, снова поскальзываясь и практически грохаясь на голый лёд, хватается за ручку, распахивает белую, немного грязную дверь и заходит внутрь, с облегчением вдыхая знакомый запах резины и жёлтого ворса. Коридор, раздевалка и даже ресепшен пусты — только слышно, как с кортов доносится одинокий мерный стук мяча о бетонную стенку и струны ракетки. Рёма шумно сглатывает, торопливо скидывает ботинки, меняя их на кроссовки, и хватает ракетку, прежде чем рвануть в направлении звука. Тук-тук-тук. Как и ожидалось, Атобе, у которого такое лицо, словно он переживает сложнейший экзистенциальный кризис, обнаруживается на месте. Он одет с иголочки — будто реально на свидание припёрся, — и Рёма чувствует, как начинает беситься от того, насколько выглажены его молочно-белые шорты со стрелками и насколько по фигуре сидит пижонское поло: светло-коричневое, выполненное из какой-то очень технологичной ткани и с маленькой розочкой с левой стороны. Рёма моргает, ненадолго зависая, пялясь на вышивку, и вдруг думает, что, будучи в U-17, мог бы вместо выполнения дурацкого задания Мифунэ заранее нарвать горных цветов для Обезьянего Короля, а потом ночью проникнуть к нему в комнату — и оставить их там. «Глупости, глупости, глупости». Рёма резко встряхивает головой, надеясь избавиться от странных мыслей, но вместо этого его взгляд снова невольно возвращается к Атобе, и он машинально облизывает пересохшие губы, натягивая кепку на глаза и немного отворачиваясь. У Атобе блестящие светлые волосы, родинка на лице и тонкие пальцы, созданные словно не для тенниса, а игры на фортепиано или рисования. Рёме интересно, умеет ли Обезьяний Король это делать, — а ещё вдруг хочется узнать, есть ли у того пресс и торчат ли косточки бёдер — как у самого Рёмы. И… кожа. Честно говоря, он уже давно задаётся вопросом, действительно ли та такая нежная на ощупь, какой кажется. Рёме кажется это абсолютно нереальным — бестолковый Обезьяний Король ведь слишком гордый, чтобы признать усталость, и вечно тренируется до потери пульса. Впрочем, Рёма его понимает — а ещё почему-то верит, что, даже несмотря на это, кожа у Атобе очень гладкая и мягкая.  «Your skin is made to be touched», — почти срывается с языка, но Рёма проглатывает эти слова и ужасно злится на свои предательски краснеющие щёки. Опускает голову ещё ниже. «Да что ж такое-то!» — О, ты пришёл, — наконец замечает его Атобе и ухмыляется, резко подрезая мяч и прекращая свою разминку. Намёк на какой-либо экзистенциальный кризис внутри исчезает с лица мгновенно — на губах снова играет ухмылка, а по глазам Атобе Рёма почему-то не может понять ровным счётом ничего, хотя обычно довольно неплохо читает людей. — Как видишь, — Рёма разводит руками и, сощурившись, добавляет: — Хотя мне до сих пор не совсем ясно, на кой чёрт. — Ты сообщение моё полностью читал, мелочь? — Атобе фыркает, и на секунду его голос становится раздражённым. — Я позвал тебя поиграть в теннис. Твой любимый теннис. — В предновогодний вечер, который все нормальные люди проводят с семьёй и, может, друзьями? — холодно произносит Рёма, скрещивая руки на груди. — Не держи меня за идиота. Чего тебе надо? — Как грубо, — Обезьяний Король картинно закатывает глаза, явно не собираясь говорить по делу, и Рёма чувствует, как начинает закипать, — его всегда бесила эта черта в Атобе, а сейчас он и так на взводе, так что, с силой сжав ракетку, Рёма размашистым шагом подходит ближе, становясь практически вплотную, зло смотря прямо в лицо напротив. В глазах Атобе мелькает удивление. — Ладно, Обезьяний Король. Раз уж ты не говоришь, какого здесь устроил, я выскажу тебе всё, что думаю на этот счёт и не только, потому что хватит с меня, — Рёма делает глубокий вдох, пытаясь хоть немного успокоиться, но помогает откровенно плохо, и уже через мгновение он снова начинает говорить — ещё более сбивчиво и с нарастающей то ли яростью, то ли обидой: — Ты заебал, Атобе. Ты… ты на протяжении нескольких месяцев изводил меня своими идиотскими подколками и щелчками, потом вдруг после чемпионата заговорил нормально. Теперь зовёшь на матч в день, когда должен быть дома или молиться в храме и всё такое! Бесит! — Изводил?.. — слегка растерянно уточняет Атобе, моргая несколько раз подряд, явно пребывая в шоке от такой эмоциональности со стороны Рёмы. — А как ещё это назвать?! — честно говоря, Рёма сам от себя в шоке, но остановиться почему-то не может — совсем. — Ты ведь с первой встречи начал этим заниматься! Постоянный выпендрёж, попытки показать превосходство, насмешки, тупые комментарии про мой рост. И Тедзуку. Я не жалуюсь, Атобе. Мне не привыкать быть на ножах с соперниками, а особенно — со старшаками. И, по правде, абсолютно наплевать, насколько сильно ты меня терпеть не можешь. Только одного не понимаю — зачем тогда проводить со мной вечер перед праздником. Ты ведь мог вызвать меня на состязание в любой другой день. — Я… — Это что, какая-то новая извращённая форма твоих подколок, до сути которой я ещё не допёр? Знаешь, Атобе, по-моему, даже для тебя это too much! Даже Юкимура меня никогда так не доставал, хотя я вырвал у него победу на Национальных прямо из-под носа! Даже Акутсу! Даже парни из U-17! Я тебе серьёзно настолько не нравлюсь? Это из-за того, что я младше, да? Уязвляю гордость великого Атобе Кейго тем, что играю лучше?!.. О! — Рёма вдруг распахивает глаза, внезапно приходя к новой мысли, которая слегка безумна, чуть омерзительна, но… абсолютно логична! — Или… неужели это из-за Тедзуки?! Ты ведь всегда интересовался им, а потом, видите ли, в Сейгаку пришёл я! Ревнуешь, получается?! Так сразу бы сказал. Я… Я не встречаюсь со своим капитаном, чтоб ты знал! И, вообще, Тедзука — не мой типаж! Так что вперёд, у тебя есть все шансы, тупой Обезьяний Король! Чувствуя, как горят щёки от злости и смущения, Рёма резко разворачивается и, нарочито громко топая, уже было направляется в сторону выхода, думая о том, что Атобе после такого спича наверняка начнёт считать его ещё большим ребёнком, как вдруг чувствует, как сильные, слегка прохладные руки резко тянут его назад, прижимая к крепкому телу. От неожиданности Рёма вздрагивает — и ощущает, как по спине пробегает целый табун мурашек. — Эчизен. — Что ты делаешь, глупый Обезьяний Король? — собственный голос звучит как-то слишком тихо и потерянно, особенно со сравнению с тем, что был меньше минуты назад. Атобе тяжело вздыхает прямо над его ухом, и Рёма машинально дёргается с непривычки, чувствуя не отвращение, не удовольствие, даже не совсем волнение в привычном смысле, а что-то… совсем новое. Другое. — Пусти. — Если я тебя пущу, ты сбежишь, — возражает Атобе, снова щекоча дыханием короткие волоски на нежной коже. Рёма шипит как кот и, пытаясь отвлечься от странных ощущений, язвит: — Какой ты догадливый для обезьяна. — Между прочим, обезьяны — обоих полов — очень умные животные. — Ты у нас особенный, — бурчит Рёма, чувствуя какую-то слабость в теле. Неужели это из-за объятий этого идиота?! — Обезьяний Король Обыкновенный. В единственном экземпляре существуешь. — О, — в голосе Атобе слышится веселье, даже какое-то… озорство? «Совсем на него не похоже», — думает Рёма. — Получается, я занесён в Красный список? А охоту за мной ведут? — За животными из Красного списка нельзя охотиться, дубина. — А если браконьеры? — Иди и попроси своего обожаемого Кабаджи о защите, — мрачно парирует Рёма и, развернувшись в чуть расслабившихся руках, поджав губы, добавляет: — Или Тедзуку. У тебя ж наверняка и номерок его… Договорить ему не дают — Атобе, опасно сузив глаза при очередном упоминании бывшего капитана Сейгаку, внезапно наклоняется совсем близко, замирая буквально в сантиметре от лица Рёмы, который давится воздухом, чувствуя, как сердце начинает отбивать какой-то совсем бешеный ритм, а лицо — стремительно заливаться краской. Такого не было ни во время одного матча. Такого не было, когда его обнимал Геничиро или Момо. Страшно. Странно. Рёме хочется оттолкнуть Атобе — и одновременно притянуть ближе. Чтобы сделать… сделать… Нет, о подобном он не готов, совсем не готов думать! Рёма на секунду зажмуривается, кусая себя за губу, не замечая, как расширяются в этот миг зрачки Атобе, а затем слегка отворачивается, пустым взглядом смотря куда-то в корт. Он надеется, что сейчас Обезьяний Король его отпустит. Что сейчас они постоят так ещё секунды две или три, после чего Атобе отступит назад, выдохнет и переведёт тему, как-то пошутит, пусть даже в своей идиотской манере — Рёма совсем не против. Но вместо этого бестолковый, наглый, абсолютно безрассудный Обезьяний Король берёт его подбородок пальцами, разворачивая к себе, заставляя посмотреть глаза в глаза. А потом слегка прижимается, сокращая расстояние между ними до нуля, и осторожно, робко, как-то совсем не по-атобовски целует — касается своими губами его, чуть сминая, едва ощутимо проводя кончиком языка по линии рта. Губы у Атобе тонкие, горячие и мягкие, скользкие как леденцы, и на несколько секунд Рёма просто замирает, прислушиваясь к себе. Это… необычно. Рёма медленно выдыхает через нос и осторожно приоткрывает губы, подаваясь навстречу и смыкая веки — так ощущения гораздо ярче. Атобе отвечает на это судорожным вздохом, сжимает его талию, видимо, всё ещё боясь, что Рёма сбежит, и толкается языком вовнутрь: облизывает дёсна, гладкое нёбо, дразняще касается уздечки, заставляя дёрнуться в объятиях, ощутить, как это отдаётся приятным покалыванием в пояснице, и наконец переплетается с ним языками, жадно оглаживает спинку, скользит глубже, касается внутренней стороны щёк. Рёма чувствует, как ноги слегка подкашиваются, как приятно тонкие, но такие, оказывается, сильные пальцы Атобе держат его за волосы, как сознание медленно плывёт, а голова начинает кружиться. Ему нравится. А ещё кажется, что весь страх куда-то пропал — и Рёма, совсем обнаглев, забирается руками под поло Атобе, скользя пальцами по подтянутому животу и крепкой груди, которая оказывается абсолютно гладкой — никакой шерсти. Атобе на это издаёт какой-то непонятный звук, от которого у Рёмы сладко скручивает живот, и разрывает поцелуй, тяжело дыша и смотря на него потемневшими синими глазами. — Э…чизен… — Я просто хотел проверить, — хрипло поясняет Рёма, внезапно пугаясь того, что сделал. Что, если Атобе не понравилось? — Проверить? — чужой голос звучит немного растерянно. — Да, — кивает Рёма и вдруг понимает, что, если он скажет про шерсть, павлинов, латынь, Момо, картошку фри и Геничиро, который завидует второгодкам, это разрушит момент. Момент разрушать не хочется, но Атобе выжидающе смотрит на него, и Рёма тяжело вздыхает. — Я подумал, что… у тебя может быть на груди шерсть, как у обезьяны. Но недавно Момо говорил, что павлины танцуют брачные танцы, распуская перья, но я сказал, что ты Обезьяний Король, а не павлин, а ещё… Рёма затыкается, понимая, что несёт, по мнению Атобе, должно быть, полную чушь, и поджимает губы. Атобе смотрит на него широко распахнутыми глазами около десяти секунд. А потом резко отпускает его плечи, сгибается, держась за живот, и начинает совсем не по-королевски ржать. — О Боги… Эчизен… Ты… ты просто нечто, — с трудом выдавливает из себя Атобе в перерывах между приступами смеха, хрипя и кашляя. Рёма чувствует, как краснеет до корней волос. — Ты… да ты сам не лучше, Обезьяний Король! — бурчит он, ощущая себя полным придурком и мечтая провалится сквозь землю сейчас же — ну, или просто свалить побыстрее. Атобе, видимо, каким-то образом прочитав его мысли, кое-как прекращает ржать и снова крепко прижимает к себе, не оставляя ни единого шанса на побег. — Прости-прости. Но это правда было очень… неожиданно, — с губ Атобе срывается мягкий смешок. — А ещё я никогда бы не подумал, что Момоширо догадается о моих чувствах к тебе быстрее, чем ты сам… Рёма. На несколько секунд в зале повисает оглушительная тишина. «Обезьяний Король… он… вправду… нет-нет, это ведь!..» Рёма застывает будто соляной столб, а затем, с трудом размыкая губы, выдавливает из себя: — Что? Атобе смущённо, мать его, кашляет в кулак. — Ты мне нравишься… Рёма. Давно нравишься. И всё это время я… пытался привлечь твоё внимание. Рёма не хочет верить своим ушам. И, нет, дело даже не в том, что Обезьяний Король просто взял и признался ему в лоб. Он, блядь, ухаживал за ним, оказывается, всё это время. — Ты шутишь? — Нет, — голос Атобе становится совсем несчастным, и Рёме кажется, что он видит сон. Какой-то бредовый и… очень дурацкий, но невероятно хороший сон. — Я думал… думал, что… флиртую очень прямолинейно. Иногда даже слишком. Но я… я и подумать не мог, что ты начнёшь думать, будто я тебя ненавижу. — Атобе… — Мне было больно… слушать всё, что ты говорил несколько минут назад, — Атобе произносит это едва слышно, но Рёма улавливает каждое слово и внезапно чувствует, как резко сжимается что-то в груди, а на душе становится очень погано. — Но я и сам виноват, — Атобе горько усмехается. — Видимо… вправду вёл себя как… ребёнок. Не мог подойти и сказать прямо. Просто… отвратительно. Рёме хочется дать Атобе затрещину. И заодно самому побиться обо что-нибудь головой. «Какой ты идиот, Обезьяний Король». — Ну, я тоже… мог быть внимательнее, — тихо бурчит в ответ Рёма, нервно перебирая пальцами край олимпийки. — Тем более, что ты мне… кажется… нет, я… думаю, ты мне тоже нравишься. Тоже… давно. — Думаешь или точно? — вдруг серьёзно, слишком серьёзно, почти резко спрашивает его Атобе, слегка бледнея. — …Я думаю, точно. — Эчизен! — Я… — Рёма яростно кусает себя за губу в очередной раз, таки раздирая её до крови, и хватается руками за голову, болезненно сжимая волосы. Хочется просто заорать. — Чёрт, я не знаю! Я никогда ни с кем не встречался, ясно тебе?! Но… ещё после нашей первой встречи я начал… довольно часто думать о тебе. А где-то… с Канто ты начал появляться в моей голове… гораздо чаще, чем хотелось бы. Я дико бесился из-за этого. А ещё меня бесило твоё поведение! Но я всё равно не мог перестать думать. И я не понимал, почему меня это так задевает. И когда ты вдруг заговорил нормально после чемпионата, я не знал, что делать. А в последние дни… я часто… стал задумываться о… разном. Не просто о тебе, а, ну, например, о… косточках… в смысле, костях! И о твоих пальцах… в смысле, они же такие нежные! Как у девчонки! Как будто ты ракетку в жизни не держал! И волосы у тебя блестят — ты их маслом мажешь, что ли?! И родинка, а ещё… эта дурцкая шерсть… Рёма шумно выдохнул, обессиленно утыкаясь лбом в грудь Атобе и дыша так, словно самостоятельно отыграл все три одиночных. Какой кошмар. Рёма думает, что это был, наверное, самый экспрессивный и самый худший монолог в его жизни. Он готов к критике — но вместо этого слышит, как Атобе снова смеётся, только как-то подозрительно ласково и тихо, а ещё вдруг начинает поглаживать его по спине. — Опять ты ржёшь… — едва слышно шепчет Рёма, тяжело вздыхая. — Я смеюсь, потому что я счастлив, — сообщает Атобе подозрительно умиротворённым голосом. — Счастлив из-за того бреда, который я на тебя вывалил? — ворчливо интересуется Рёма и едва не выгибается как кот в ответ на прикосновение к затылку. — Глупый Очиби, — беззлобно-насмешливо говорит Атобе, возвращая колкость, и дразняще щипает его за бок. — Никакой это не бред. Ты только что признался мне в любви, пусть и не говоря этого прямо. Конечно же, Оре-сама счастлив. Очень. — Ч-что ты… — резковато отстранившись, Рёма — вспыхнувший практически мгновенно будто спичка — смотрит прямо в синие глаза, не веря, что тот реально… вслух… такое. — Я… это просто!.. Рёме хочется возразить: как обычно, по привычке. И потому, что это слишком смущает. Но, глядя на лицо Атобе, чувствуя тепло его рук, тела, вспоминая в голове всё, что происходило последние полгода, понимает, что не может этого сделать. Никак. Рёма зажмуривает глаза и, обречённо простонав, снова утыкается лбом в грудь Атобе, ощущая, как собственное сердце опять начинает отбивать тот волнительный ритм, а внутри становится как-то по-особенному тело. Руки за спиной Атобе сжимаются сами собой. Рёма думает, что он, вообще-то, тоже счастлив. Очень-очень счастлив.