Спор на сердце

***

Солнце било в панорамные окна вип-комнаты, но Чонгук даже не поморщился. Голова гудела, во рту стоял мерзкий привкус вчерашнего виски, а на плече лежала чья-то рука с алыми ногтями. Он поморщился. Тело рядом зашевелилось, прижимаясь ближе. — Чонгук-и... — промурлыкал женский голос. — Может, повторим? Ты вчера был просто зверь... Альфа резко скинул руку и сел, растирая лицо ладонями. Даже не посмотрел на неё. Не запомнил имени. Да и зачем? — Исчезни, — бросил он хрипло, натягивая рубашку. — Ну Чонгук-а... — омега приподнялась на локтях, капризно надув губы. — Может, ещё разок? Ты же сам говорил, что я сладкая... Он наконец повернулся. Взгляд — холодный, как сталь. Ни капли вчерашнего дурмана. Только раздражение. — Я сказал — исчезни. Или повторить медленнее, чтобы твой куриный мозг усвоил? — Но... — Ты кто вообще? — он криво усмехнулся, застёгивая ремень. — Шлюха на одну ночь. Свали, пока я добрый. Омега задохнулась от унижения. Глаза наполнились слезами, но спорить с Чон Чонгуком себе дороже. Схватила платье, сумочку и вылетела из комнаты, хлопнув дверью. Чонгук даже не обернулся. Подошёл к зеркалу, поправил воротник, пригладил волосы. Идеально. Как всегда.

***

Академия встретила его привычным шумом. Студенты расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Кто-то кланялся, кто-то отводил взгляд, кто-то шептался за спиной. Чонгук шёл не спеша. Лениво. Хозяин этой территории. В аудитории он сел на своё место — последний ряд у окна. Закинул ноги на парту и уткнулся в телефон. Лекция шла мимо ушей. Скука смертная. На большой перемене он спустился в кафетерий. Друзья уже ждали: Юнги, Хосок, парочка других наследников, таких же избалованных и пресыщенных. — Ты вчера отжёг, — хмыкнул Юнги, пододвигая ему кофе. — Та омежка до сих пор, наверное, в себя приходит. Чонгук отмахнулся. — Скучно. Все одинаковые. Он сделал глоток и вдруг замер. Взгляд зацепился за что-то — за кого-то — у дальнего окна кафетерия. Парень сидел один. Тёмные волосы мягко падали на лоб, глаза опущены в книгу. Он пил чай, медленно, почти медитативно. Движения плавные, тихие. Он не смотрел по сторонам, не искал ничьего внимания, не хихикал, не позировал. Просто был. И в этом «просто» было что-то совершенно инородное для этого места. Чонгук не мог оторвать взгляд. Парень перелистнул страницу, поправил прядь за ухо — маленькое, изящное, с серебряной серьгой. На губах мелькнула тень улыбки. Не кокетливой. Своей. Внутренней. Словно книга сказала ему что-то, понятное только им двоим. — Эй, Чонгук, — Хосок щёлкнул пальцами перед его лицом. — Ты завис. Чонгук моргнул. Перевёл взгляд на друзей. Те проследили, куда он смотрел, и понимающе переглянулись. — А, это тот самый, — протянул Юнги. — Новенький. Из Штатов перевёлся. Пак Чимин, кажется. Странный тип. Ни с кем не общается. Холодный, как айсберг. — Холодный... — повторил Чонгук, и в груди что-то шевельнулось. Не интерес — вызов. Охотничий инстинкт. Он всегда хотел то, что не даётся в руки. Хосок заметил его взгляд и расплылся в хитрой улыбке: — Спор? Чонгук вскинул бровь. — Что за спор? — Сможешь влюбить его в себя. Но не просто так, — Хосок понизил голос, глаза загорелись азартом. — По-настоящему. Чтобы до дрожи. Чтобы дышать без тебя не мог. Чтобы как зависимый, одержимый. Чтобы сдох без твоей любви. Страстно, дико, до безумия. Юнги присвистнул. — Жёстко. Но интересно. Чонгук снова посмотрел на парня у окна. Тот всё так же читал, не подозревая, что стал мишенью. Тонкая шея, хрупкие плечи, длинные пальцы на страницах. Тихий. Неприступный. Не такой, как все. Губы Чонгука дрогнули в усмешке. — Ставки? — Моя тачка, — тут же бросил Хосок. — Та самая, новая «Бентли». — А если проиграешь? Чонгук фыркнул. Проиграет? Он? Смешно. — Я не проигрываю. Но если так хотите — поставлю свой спорткар. Юнги хмыкнул и протянул руку: — Месяц. И чтобы он ползал за тобой на коленях. Идёт? Чонгук пожал руку, чувствуя, как внутри разгорается азарт. Наконец-то хоть что-то интересное в этом унылом месте. — Месяц. Он будет моим. Полностью. До последнего вздоха. Он поднялся. Пора знакомиться. Чимин почувствовал тень раньше, чем услышал голос. Поднял глаза от книги — и встретился с самым тёмным, самым хищным взглядом, который когда-либо видел. Альфа стоял над ним, засунув руки в карманы, с ленивой ухмылкой на губах. Красивый до зубного скрежета. Опасный до мурашек. — Привет, новенький, — голос бархатный, с хрипотцой. — Скучаешь один? Чимин моргнул. Медленно закрыл книгу. Ответил ровно, без эмоций: — Мне не скучно. И одному хорошо. Чонгук улыбнулся шире. О, эта колючесть ему понравилась. Ломать таких — особое удовольствие. — А я Чонгук. Чон Чонгук. Думаю, мы подружимся. — Я не ищу друзей. Чонгук наклонился ближе, опираясь руками на столик. Теперь их лица разделяли какие-то сантиметры. Чимин не отшатнулся. Только в глазах мелькнуло что-то — не испуг, нет. Любопытство? Настороженность? — А я не предлагаю дружбу, — прошептал Чонгук. — Я предлагаю то, от чего ты не сможешь отказаться. Чимин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом едва заметно усмехнулся — и от этой усмешки у Чонгука что-то перевернулось внутри. — Самонадеянно, — сказал Чимин, вставая. — Приятно было познакомиться, Чон Чонгук. Всего хорошего. Он ушёл. Просто взял книгу, чай и ушёл, не обернувшись. Чонгук смотрел ему вслед. Сердце колотилось быстрее, чем хотелось бы. Впервые кто-то не дрожал перед ним. Не стелился. Не заглядывал в рот. И от этого хотелось догнать, развернуть, вжать в стену и... И что? Он криво усмехнулся. Спор обещал быть интересным. Очень интересным. До смерти. Чимин вышел из кафетерия, не оборачиваясь. Спина прямая, шаг ровный. Ни единого намёка на волнение. Но внутри — странный холодок. Этот альфа... Чонгук. Он смотрел иначе, чем остальные. Не просто с интересом — с голодом. Так смотрят на добычу. Чимин знал этот взгляд. И знал, что от таких, как Чонгук, нужно держаться подальше. Особенно ему. С его сердцем. Он прижал ладонь к груди — там, под тканью рубашки, бился неровный, слабый пульс. Тише. Спокойнее. Нельзя волноваться. Врач в Штатах сказал чётко: «Год, максимум полтора. Избегайте стрессов, сильных эмоций, физических нагрузок. Сердце изношено. Любое потрясение может стать последним». Чимин помнил это каждую минуту. Поэтому и выбрал Корею — подальше от жалости родных, от сочувствующих взглядов. Просто дожить. Тихо. Без драм. Но судьба, похоже, решила иначе. Чонгук не привык ждать. Не привык догонять. Но этот новенький... он не просто не испугался. Он ушёл. С усмешкой. С лёгким, едва заметным презрением, от которого у Чонгука до сих пор сводило челюсть. — Ну что, спортсмен? — Хосок хлопнул его по плечу. — Первый раунд за мелким. Ты вообще слышал, как он тебя отшил? — Это не отшил, — процедил Чонгук, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. — Это разминка. Он поднялся. — Ты куда? — На пары. У нас, кажется, общее расписание.

***

Чимин сидел в аудитории, когда дверь открылась и вошёл он. Разумеется, с опозданием. Разумеется, не извиняясь. Прошёл через весь зал, и каждый шаг отдавался тишиной. Студенты замерли. Чонгук не сел на своё привычное место. Он осмотрел ряды, нашёл Чимина — и направился прямо к нему. Чимин почувствовал его приближение кожей. Запах — терпкий, сандал и что-то древесное, альфа-метка, от которой у омег обычно подкашивались ноги. Чимин сжал ручку сильнее. — Занято? — Чонгук указал на соседнее место. — Вообще-то... — Вот и отлично. Он сел. Близко. Слишком близко. Их плечи почти соприкасались. Чимин отодвинулся на край стула, но Чонгук тут же подвинулся следом — будто невзначай. — Что ты делаешь? — тихо спросил Чимин, не поворачивая головы. — Сижу. Слушаю лекцию. А что? — Здесь полно свободных мест. — Мне нравится это. Чимин глубоко вздохнул. Пульс уже скакал. Тише. Спокойно. Он просто альфа-хулиган. Не стоит внимания. Лекция тянулась бесконечно. Чонгук не слушал преподавателя — он изучал Чимина. Тонкий профиль, длинные ресницы, родинка над губой. Как он кусает губу, когда задумывается. Как пальцы нервно крутят ручку. Как на шее, чуть ниже уха, бьётся жилка — часто-часто. Волнуется? От него? Приятно. Чонгук наклонился, почти касаясь губами уха Чимина: — Ручку сломаешь. Чимин вздрогнул. Ручка щёлкнула и треснула. Чонгук тихо рассмеялся, и от этого смеха по спине Чимина побежали мурашки. — Отойди, — прошептал Чимин. — Или что? Чимин наконец повернулся. Их лица оказались в нескольких сантиметрах. Близко. Опасно. Чонгук увидел в его глазах не страх — гнев. Тихий, холодный, собранный в кулак. — Или я пересяду. И ты будешь выглядеть глупо. Сказал — и сделал. Поднялся, взял сумку и пересел на другой ряд. Даже не обернулся. В аудитории кто-то прыснул. Чонгук остался один. Челюсть сжалась. Ладони сжались в кулаки. Этот омега... Да он специально! Но вместо злости внутри разгорался азарт. Такой, какого Чонгук не испытывал никогда. Сопротивляется? Отлично. Значит, слаще будет победа. После пар Чимин надеялся сбежать. Быстро собрал вещи и направился к выходу. Почти успел. В коридоре его догнали. Чонгук возник из ниоткуда — пристроился рядом и пошёл в ногу, будто так и надо. — Ты всегда такой недотрога или только со мной? Чимин ускорил шаг. Чонгук тоже. — Игнорируешь? Серьёзно? — Я просто не хочу общаться. Это так сложно понять? — А если я хочу? Чимин резко остановился. Чонгук — тоже. Теперь они стояли друг напротив друга посреди пустеющего коридора. Солнце било сквозь окна, рисуя на полу золотые квадраты. — Чего ты хочешь, Чон Чонгук? — голос Чимина звучал устало. — У тебя толпы поклонников. Зачем тебе я? Чонгук на секунду замешкался. Врать или нет? Врать. Конечно врать. Спор есть спор. — Ты другой, — сказал он, и это было почти правдой. — Ты не смотришь на меня, как на кошелёк. Не стелешься. Это... интересно. — Я не игрушка, — отрезал Чимин. — Чтобы тебе было интересно. Он развернулся и пошёл дальше. Но Чонгук снова его догнал. — Я и не говорил, что игрушка. — Тогда что? — Не знаю пока. Но хочу узнать. Чимин фыркнул. Быстрее. Ещё быстрее. Сердце начинало ныть — тупая, знакомая боль где-то глубоко. Только не сейчас. Только не при нём. Они вышли во внутренний двор академии. Деревья, скамейки, студенты. Чимин надеялся затеряться, но Чонгук не отставал. Шагал рядом, засунув руки в карманы, с дурацкой ухмылкой. — Может, кофе? Я угощаю. — Нет. — Пообедаем? — Нет. — Тогда просто пройдёмся... Чимин остановился так резко, что Чонгук едва не врезался в него. — Послушай, — Чимин повернулся, и в глазах его впервые мелькнуло что-то кроме холода. Отчаяние? Мольба? — Что бы ты ни делал, прекрати. Пожалуйста. Я не могу... мне нельзя. Просто оставь меня в покое. — Почему нельзя? — Не твоё дело. — А если моё? Чимин покачал головой. Медленно, устало. И пошёл дальше — к воротам академии, туда, где ждал автобус. Чонгук остался стоять. Смотрел в спину. Хрупкую, напряжённую. «Я не могу... мне нельзя». Что это значит? Что-то сжалось внутри. Не азарт — что-то другое. Непонятное. Тревожное. Он тряхнул головой. Глупости. Это просто игра. Спор. Ничего больше. Но вечером, лёжа в постели, он снова видел эти глаза. Усталые. С тенью боли, которую Чимин так тщательно прятал. И впервые Чонгуку стало не по себе.

***

На следующий день всё повторилось. Чонгук ждал у входа в академию. С кофе. Двумя стаканами. Чимин, увидев его, на секунду замер. Потом выдохнул и прошёл мимо. — Эй! — Чонгук догнал. — Это тебе. Американо, без сахара. Угадал? — Я не пью кофе, — солгал Чимин. — Сердце. Брякнул — и осёкся. Зря. Не надо было. Чонгук нахмурился: — Что сердце? — Ничего. Забудь. Он ускорил шаг, почти побежал. Чонгук остался с двумя стаканами в руках, глядя ему вслед. Сердце? Что с сердцем? Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Но Чонгук снова его отогнал. Спор. Только спор. На большой перемене Чимин спрятался в библиотеке. Думал, здесь безопасно. Ошибся. Через десять минут Чонгук уже сидел напротив. Молча. Просто сидел и смотрел, как Чимин читает. — У тебя нет других дел? — не выдержал Чимин. — Есть. Но это важнее. — Что важнее? — Ты. Чимин закатил глаза. Но кончики ушей предательски покраснели. Чонгук заметил. Ухмыльнулся. — Покраснел. — Ничего я не... — Покраснел-покраснел. Мило. Чимин встал, схватил книги и пошёл к выходу. Чонгук — за ним. Теперь они шли через всю библиотеку: впереди разъярённый омега с пылающими ушами, за ним — альфа с ленивой походкой и довольной улыбкой. — Хватит меня преследовать! — Не хватит. — Это ненормально! — Я вообще ненормальный. Разве не заметил? Они вышли в коридор. Чимин тяжело дышал — и не только от быстрой ходьбы. Сердце колотилось с перебоями, в груди нарастала знакомая тупая боль. Он прижал руку к груди, пытаясь унять. Чонгук заметил. Улыбка исчезла. — Эй... ты в порядке? — В полном, — выдавил Чимин, не оборачиваясь. — Просто... отстань. Пожалуйста. И ушёл. На этот раз Чонгук не пошёл следом. Что-то останавливало. Что-то в том, как Чимин прижимал руку к сердцу. Как побледнели его губы. Сердце. Чёрт.

***

Дни шли. Чонгук не отступал. Он появлялся везде, где был Чимин. У аудиторий. В кафетерии. В библиотеке. Даже на автобусной остановке — и это было совсем странно, потому что Чонгук ездил на спорткаре. — Ты что здесь делаешь? — спросил Чимин, увидев его под дождём без зонта. — Тебя жду. — На автобусной остановке? Ты? На автобусе? — Ну... захотелось прокатиться. Давно не ездил. Чимин посмотрел на него, на мокрые волосы, на капли дождя на лице. На этого нелепого, наглого, невозможного альфу, который явно понятия не имел, куда идёт этот автобус. И — против воли — уголки губ дрогнули. Чонгук заметил. Замер. — Ты... улыбнулся? — Нет. — Улыбнулся! Я видел! — Тебе показалось. — Чимин! Но Чимин уже заходил в подъехавший автобус. И Чонгук, чёрт бы его побрал, зашёл следом. Сел рядом. Мокрый. Довольный. Как пёс, которого не прогнали. — Ты невыносим, — сказал Чимин тихо. — Знаю. Но тебе ведь уже чуть-чуть нравится? Чимин отвернулся к окну. Но отражение в стекле выдавало — он почти улыбался. А Чонгук смотрел на это отражение и чувствовал, как внутри что-то трескается. Что-то, не предусмотренное спором.

***

Две недели. Чонгук преследовал его две недели, и Чимин устал. Устал убегать. Устал притворяться, что ему всё равно. Устал каждую ночь лежать без сна, вспоминая эти тёмные глаза, этот голос, эту дурацкую ухмылку, от которой сердце — его больное, никудышное сердце — начинало биться быстрее, чем положено. Он знал, что это опасно. Знал, что каждая встреча с Чонгуком — это риск. Риск не просто влюбиться. Риск умереть. В прямом смысле. Но Чонгук не оставлял выбора. Он был везде.

***

В тот день шёл дождь. Мелкий, противный, осенний. Чимин задержался в академии допоздна — доделывал проект, надеясь, что все уже разошлись. Он вышел в пустой коридор, спустился к выходу и замер. Чонгук стоял у дверей. Прислонившись плечом к косяку. Ждал. Увидел Чимина — и улыбнулся. Не нагло, как обычно. Как-то иначе. Мягче. — Привет. — Ты... ты сколько здесь стоишь? — Час. Может, два. Потерял счёт. Чимин моргнул. Потерял счёт? — Зачем? — Тебя ждал. Провожу до дома. — У меня автобус. — Я помню. Я с тобой. Чимин выдохнул. Устало. Почти обречённо. — Чонгук... хватит. Пожалуйста. Ты же видишь, что я... не поддаюсь. Зачем тебе это? Чонгук оттолкнулся от косяка и сделал шаг к нему. — Может, ты именно поэтому мне и нужен. Потому что не поддаёшься. — Это глупо. — Мне всё равно. Они стояли в пустом вестибюле. Дождь барабанил по стеклу. Где-то гудел ветер. Чимин смотрел на Чонгука и чувствовал, как внутри всё дрожит. Нельзя. Нельзя подпускать его ближе. Нельзя позволять себе эту слабость. — Мне пора, — сказал он и шагнул к дверям. Но Чонгук перехватил его за запястье. Мягко. Но крепко. Чимин замер. Пульс тут же подскочил. — Подожди, — голос Чонгука стал ниже. — Не убегай. Хотя бы раз. Просто... не убегай. Чимин не обернулся. Боялся. Боялся, что если посмотрит — всё. Конец. — Отпусти, — прошептал он. — Не хочу. — Чонгук... — Повернись ко мне. Чимин зажмурился. Сердце колотилось уже не просто быстро — оно билось с перебоями, пропуская удары. В груди нарастала знакомая тупая боль. Он знал этот сигнал. Тело кричало: «Остановись! Опасно!» Но он повернулся. Их взгляды встретились. В глазах Чонгука горело что-то тёмное, голодное, но было там и другое — то, что Чимин не мог понять. Искренность? Желание? Или просто азарт охотника, загнавшего добычу? Чимин не успел разобрать. Чонгук сделал последний шаг. Его ладонь легла на щёку Чимина — горячая, чуть шершавая. Большой палец скользнул по скуле, заправляя мокрую прядь за ухо. Чимин забыл, как дышать. — Ты красивый, — прошептал Чонгук. — Ты вообще в курсе, насколько? — Не надо... — Надо. И он поцеловал. Губы Чонгука накрыли губы Чимина — жарко, властно, требовательно. Никакой нежности. Только давление, только жадность. Он целовал так, словно имел право. Словно Чимин уже принадлежал ему. Словно весь этот мир, этот дождь, этот вечер существовали только ради этого момента. Чимин замер. Мысли отключились. Остались только ощущения: горячие губы, крепкая рука на затылке, запах сандала и дождя, чужое дыхание, смешавшееся с его собственным. На секунду — на одну проклятую секунду — он ответил. Губы дрогнули, приоткрылись навстречу. Рука сама потянулась к плечу Чонгука, сжала ткань его рубашки. Но потом... Спор. Месяц. И чтобы он ползал за тобой на коленях. Слова, которых Чимин не слышал. Но он знал таких, как Чонгук. Знал, что альфы вроде него не влюбляются в тихих омег из ниоткуда. У них всегда есть мотив. Игра. Спор. Развлечение. Чимин резко оттолкнул его. Ладонями в грудь. Сильно. Так, что Чонгук отшатнулся, едва не споткнувшись. — Ты... ты дурак! — выдохнул Чимин. Глаза блестели — не то от злости, не то от слёз. — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь?! Чонгук смотрел на него, тяжело дыша. Губы всё ещё горели от поцелуя. В голове — туман. — Чимин... — Нет! Замолчи! — голос Чимина сорвался. — Ты... ты ходишь за мной, преследуешь, делаешь вид, что я тебе нужен... А сам... сам... Он запнулся. Схватился за грудь. Боль усилилась — тупая, давящая, знакомая до ужаса. Сердце билось неровно, как сломанный метроном. Чонгук заметил. — Эй... что с тобой? — Ничего! — огрызнулся Чимин, отступая к двери. — Всё в порядке. Просто... оставь меня в покое. Умоляю. У меня нет на это сил. — На что — «на это»? — На тебя! — крикнул Чимин. И выбежал под дождь. Чонгук остался стоять. Один. В пустом вестибюле. С привкусом чужого страха на губах. Он не понимал. Что он сделал не так? Поцеловал? Разве это не то, чего все хотят? Разве не так он всегда получал желаемое? Омеги сами вешались на него, стоило лишь пальцем поманить. А этот... Этот оттолкнул. Назвал дураком. Убежал под дождь с таким лицом, будто его ударили. И ещё... эта рука на груди. Снова. Уже не в первый раз. Чонгук нахмурился. Что-то здесь было не так. Что-то, чего он не знал. Что-то важное. Он достал телефон. Набрал Хосока. — Алло? — Узнай мне всё о Пак Чимине. Всё. Где жил, чем болел, почему уехал из Штатов. До последней детали. — Э-э... Чонгук, это уже не про спор, ты в курсе? Чонгук сжал телефон так, что пластик жалобно скрипнул. — Просто сделай это. Он сбросил. И долго ещё стоял, глядя на дождь за стеклом. Туда, где исчез Чимин. В груди что-то ныло. Не азарт. Не гордость. Что-то другое. То, чему Чонгук не знал названия. Чимин добежал до остановки и рухнул на скамейку. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которые он больше не сдерживал. Дурак. Какой же он дурак. Почти ответил. Почти поверил. Он прижал руку к груди. Сердце билось — слабо, неровно, с перебоями. Боль не уходила. Чимин закрыл глаза и начал считать вдохи. Медленно. Раз. Два. Три. Нельзя волноваться. Нельзя. Но губы всё ещё горели. И этот запах — сандал и дождь — всё ещё стоял в лёгких. Он знал, что Чонгук — катастрофа. Знал, что это плохо кончится. Знал, что у него нет права на такую любовь. Но сердце — его глупое, больное сердце — уже не слушалось.

***

Чонгук не спал всю ночь. Он ворочался в постели, смотрел в потолок и прокручивал в голове каждую секунду того вечера. Поцелуй. Вкус дождя на губах Чимина. Его дрожащие ресницы. А потом — толчок. Резкий, отчаянный. «Ты дурак!» И эта рука на груди. Снова. Что-то было не так. Что-то, что Чимин прятал за холодностью и колючими фразами. Телефон завибрировал в шесть утра. Чонгук схватил его мгновенно, будто ждал. — Ну? — рявкнул он вместо приветствия. Хосок на том конце зевнул: — Доброе утро, придурок. Я вообще-то всю ночь не спал, инфу по твоему омежке собирал. — Короче. — Короче так короче. Пак Чимин, 20 лет. Родился в Корее, в пять лет с семьёй переехал в США. Родители погибли в автокатастрофе, когда ему было двенадцать. С тех пор живёт с тётей. Чонгук нахмурился. Родители погибли. В двенадцать. Он попытался представить, каково это — потерять всё в таком возрасте. Не получилось. У него-то всегда было всё. — Дальше. — Тётя у него — та ещё фигура, — Хосок присвистнул. — София Пак. Богатейшая вдова. Муж был каким-то шишкой в фармацевтике, оставил ей целое состояние. Детей своих нет, так что Чимин для неё — всё. Она его лечила, оплачивала операции... — Какие операции? — голос Чонгука стал жёстким. — На сердце. У него с детства проблемы с сердцем. Врождённый порок. Было несколько операций, последняя — года три назад. Всё прошло успешно, в документах написано «состояние стабильное». Так что сейчас с ним всё в порядке, если ты об этом. Чонгук выдохнул. Сам не заметил, что задерживал дыхание. — Всё в порядке? — Ну да. Операции прошли успешно. Тётя наверняка лучших врачей нанимала, с её-то деньгами. Так что здоров твой омежка. Просто характер вредный. Чонгук откинулся на подушку. Здоров. Всё в порядке. Тогда почему он хватается за грудь? Почему бледнеет? Почему сказал «я не могу, мне нельзя»? — Это всё? — спросил Чонгук. — Ну... ещё он в Корею перевёлся якобы ради учёбы. Тётя за ним следом переехала, дом им тут купила. Шикарный особняк в тихом районе. Больше ничего интересного. Чонгук молчал. В висках стучало. Информация вроде бы успокаивала: сердце прооперировано, всё хорошо. Но что-то не давало покоя. Какая-то тень, которую он видел в глазах Чимина. Не просто грусть — обречённость. — Чонгук? — позвал Хосок. — Ты там живой? — Живой. Спасибо за инфу. — С тебя тачка, помнишь? Месяц ещё не прошёл. Чонгук сбросил звонок. Спор. Он почти забыл. Вернее — заставил себя забыть. Сейчас это казалось грязным, неправильным. Но отступать было поздно. Да и не хотелось. Теперь, когда он знал, что Чимин здоров, — почему бы не продолжить? В конце концов, он Чон Чонгук. Он всегда получает то, что хочет. Чимин вошёл в дом и скинул мокрые кроссовки. Руки дрожали. После поцелуя прошло два часа, а губы всё ещё горели. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз вниз. Сердце билось с перебоями. В груди — тупая, ноющая боль. — Чимин? — голос из гостиной. Мягкий, тёплый, с лёгким акцентом. — Это ты, милый? София вышла в прихожую. Высокая, элегантная, в домашнем шёлковом халате. Ей было за пятьдесят, но выглядела она прекрасно: порода, деньги, уход. Только глаза — грустные, всё ещё вдовьи — выдавали её настоящий возраст души. Увидев Чимина на полу, она всплеснула руками: — Боже мой! Что случилось? — Ничего, тётя. Всё хорошо. — Ничего? Ты сидишь на полу, мокрый насквозь, бледный как мел! — она опустилась рядом, прижала ладонь к его лбу. — Температуры нет... Сердце? — Немного шалит. Но уже проходит. София помогла ему подняться, усадила в гостиной на диван. Принесла плед, горячий чай. Села рядом, взяла его холодные пальцы в свои тёплые ладони. — Рассказывай. Чимин молчал. Смотрел на пар, поднимающийся от чашки. — Чимин-а, — её голос стал строже. — Я тебя с пелёнок знаю. Ты никогда не приходишь домой в таком виде. Что произошло? — Там... в академии, — начал Чимин нехотя, — есть один альфа. Чон Чонгук. Он меня преследует. София приподняла бровь: — Преследует? — Ну... ходит за мной. Везде. Ждёт у аудиторий, провожает до дома. Сидит в библиотеке, пока я читаю. Сегодня даже на автобусе со мной поехал. Представляешь? Он. На автобусе. Со своей-то спортивной тачкой. София невольно улыбнулась. Но быстро спрятала улыбку, заметив состояние племянника. — И что в этом плохого? Мальчик проявляет внимание. — Он не просто «проявляет внимание», — Чимин поморщился. — Он... он поцеловал меня сегодня. — О! — И я его оттолкнул. — О... — И убежал под дождь. Как дурак. София помолчала. Погладила его руку. — Почему ты его оттолкнул? Он тебе не нравится? Чимин закусил губу. Вот он — главный вопрос. Нравится ли? Слишком сильно. До дрожи. До желания наплевать на всё и упасть в эти руки, позволить себе быть счастливым хотя бы на миг. — Дело не в этом, — сказал он глухо. — Ты же знаешь. — Что я знаю? Чимин поднял на неё глаза. Усталые. Старые. Глаза человека, который знает свой срок. — Мне остался год. Может, чуть больше. Может, меньше. Какой смысл начинать то, что всё равно закончится? Он не заслужил... привязываться к тому, кто скоро умрёт. — Чимин! — голос Софии стал жёстким. — Сколько можно так говорить?! — Это правда. — Правда — это то, что ты жив! Сейчас! Сегодня! — она сжала его пальцы почти до боли. — Врачи сказали «год» — но они не боги. Они ошибались. Они давали твоей матери пять лет, а она прожила двенадцать. Они говорили, что ты не доживёшь до двадцати, а тебе уже двадцать. Ты здесь, со мной, ты дышишь, ты учишься, и какой-то глупый мальчишка бегает за тобой на автобусе! Чимин невесело усмехнулся. — Это действительно глупо. — Это не глупо! Это жизнь! — София почти кричала, и в глазах её блестели слёзы. — Я потеряла твоих родителей. Я потеряла мужа. Ты — единственное, что у меня осталось. И я не позволю тебе хоронить себя раньше времени. Ты слышишь меня? Не позволю! Она притянула его к себе, обняла крепко, как в детстве. Чимин уткнулся в её плечо, пахнущее лавандой и дорогими духами. — Тётя... — Что «тётя»? Думаешь, я не понимаю? Думаешь, я не вижу, как ты смотришь в окно по вечерам? Ты же уже влюбился в этого хулигана, да? Чимин зажмурился. Слёзы наконец прорвались — горячие, злые, отчаянные. — Да, — прошептал он. — Влюбился. Как последний дурак. София гладила его по голове, баюкала, как ребёнка. — Ну и хорошо, — сказала она тихо. — Значит, ещё жив. Тот, кто влюбляется, — живёт, Чимин-а. И пока бьётся твоё сердце — неважно, сколько ему осталось, — ты имеешь право на счастье. Слышишь? Имеешь право. Чимин молчал. Ему хотелось верить. Но холодный голос врача всё ещё звучал в ушах: «При соблюдении режима — год. Избегайте стрессов. Никаких потрясений. Сердце не выдержит». А Чон Чонгук был одним сплошным потрясением. София уложила Чимина спать. Сама же долго сидела у камина, задумчиво глядя на огонь. Чон Чонгук. Это имя она слышала. Сын корпорации «Чон», наследник, избалованный ребёнок с дурной репутацией. Хулиган, каких поискать. Но он поехал за Чимином на автобусе. Это о чём-то говорило. Может, не всё потеряно? Может, этот альфа — не просто капризный мальчишка? А может, он именно тот, кто разобьёт её племяннику сердце. В прямом и переносном смысле. София тяжело вздохнула, допила чай и поднялась. Завтра она позвонит кое-кому. Узнает об этом Чонгуке всё. Она не для того потратила целое состояние на лечение Чимина, чтобы какой-то альфа-хулиган разрушил его за месяц. А Чонгук в это время лежал без сна и смотрел на экран телефона. Фото, которое прислал Хосок из больничной базы: Пак Чимин, история операций, последняя запись: «Состояние стабильное. Прогноз благоприятный». Всё хорошо. Он здоров. Тогда почему Чонгуку всё равно было страшно? Он отбросил телефон, перевернулся на живот и зарылся лицом в подушку. Перед глазами снова стояло лицо Чимина — растерянное, дрожащее после поцелуя. Его губы. Его запах. Чёрт. Чонгук снова его поцелует. И не раз. Плевать на спор, плевать на всё. Он просто хочет быть рядом. Хочет, чтобы Чимин смотрел на него не с усталостью и страхом, а с теплом. Хочет увидеть его улыбку — настоящую, не в отражении автобусного окна. Он хочет. И Чон Чонгук привык получать то, что хочет.

***

Ночь. Клуб «Эклипс» гудел, как растревоженный улей. Басы долбили по грудной клетке, свет резал глаза вспышками синего и алого, воздух пах алкоголем, потом и дорогим парфюмом. Вип-зона на втором этаже принадлежала им. Всегда. Чонгук развалился на кожаном диване, закинув ногу на ногу. В одной руке — стакан виски, янтарная жидкость лениво плескалась о стенки. На плече — омега с алыми губами, та самая, что в прошлый раз получила «исчезни». Видимо, не усвоила урок. А может, он просто не прогонял её сегодня. Какая разница. Она тёрлась щекой о его плечо, шептала что-то на ухо. Чонгук не слушал. Даже не смотрел на неё. Но и не отстранял. Пусть висит. Пусть все видят. Рядом сидел Юнги — с бокалом и скучающим выражением лица. На его коленях устроилась другая омега, которую он лениво поглаживал по бедру, как домашнюю кошку. Хосок сидел напротив, обнимая сразу двух, и скалился во весь рот, явно уже навеселе. — Ну что, Чонгук-а, — Хосок подался вперёд, распихивая своих спутниц. — Докладывай. Как там наш ледяной принц? Тает? Чонгук сделал глоток. Виски обожгло горло. — Тает. Медленно. Но тает. — Медленно — не прокатит, — хмыкнул Юнги. — Месяц почти прошёл. А ты до сих пор даже в постель его не затащил. Обычно у тебя на это день уходит. — Этот особенный, — сказал Чонгук. И сам удивился тому, как прозвучали эти слова. Без насмешки. Без привычного пренебрежения. «Особенный». Чёрт. Друзья переглянулись. — Ого, — протянул Хосок. — Ты чего, Чонгук-а? Никак влюбился? Чонгук резко вскинул голову: — Заткнись. Ни в кого я не влюбился. Это просто спор. Игра. Ничего больше. — Вот и славно, — холодно улыбнулся Юнги. — Потому что мы тут посовещались и решили: старые условия отменяются. Чонгук нахмурился: — В смысле «отменяются»? Юнги отпил из бокала, и его глаза — тёмные, расчётливые — блеснули в свете прожекторов. — Спор должен быть интереснее. Жёстче. Месяц — слишком много. Даём тебе три месяца. — Три месяца на что? Хосок хищно ухмыльнулся: — Ты должен не просто влюбить его в себя. Ты должен переспать с ним. Чонгук замер. Стакан застыл на полпути к губам. — И это ещё не всё, — добавил Юнги. — Ты должен сделать так, чтобы он признался тебе в любви. Публично. При всех. В кафетерии. В аудитории. Неважно где. Главное — чтобы все видели. Чтобы все знали, что холодный, неприступный Пак Чимин ползает перед тобой на коленях. — А через три месяца... — подхватил Хосок, облизывая губы, — ты бросишь его. При всех. Красиво. Жестоко. Так, чтобы он запомнил на всю оставшуюся жизнь. Чонгук молчал. В висках застучало. — Вы с ума сошли? — А что такое? — Юнги вскинул бровь. — Боишься, что не справишься? — Я не боюсь, — процедил Чонгук. — Но это... жёстко даже для меня. — С каких пор ты стал таким нежным? — Хосок расхохотался, притягивая ближе одну из омег. — Раньше ты бы первый такое предложил. Что изменилось? Чонгук стиснул челюсти. Что изменилось? Ничего. Абсолютно ничего. Просто перед глазами встало лицо Чимина — усталое, бледное. Его шёпот: «Пожалуйста, оставь меня в покое». Его дрожащие губы после поцелуя. — Ничего не изменилось, — сказал он вслух. Холодно. Ровно. — Просто это скучно. Три месяца возиться с одним омегой? У меня нет столько времени. — А ты сделай так, чтобы было не скучно, — Юнги подался вперёд. — Ты же Чон Чонгук. Ты можешь всё. Или... — он сделал паузу, растягивая слова, — или ты уже поплыл? Он тебя приручил? — Никто меня не приручил, — рыкнул Чонгук. — Тогда докажи. Повисла тишина. Даже музыка будто стала тише. — Три месяца, — медленно проговорил Хосок, загибая пальцы. — Ты переспишь с ним. Он признаётся тебе в любви при свидетелях. Ты бросаешь его, красиво и громко. И тогда, Чонгук-а, мы признаём твою победу. — А если не справлюсь? Юнги пожал плечами: — Тогда ты проиграл. Тачка наша. И репутация тоже. Чонгук посмотрел на свой стакан. Виски почти не осталось. Он допил залпом — обожгло до самого желудка. Внутри что-то сопротивлялось. Что-то кричало: «Не смей! Не с ним!» Но друзья смотрели. Ждали. И его эго — его чёртово избалованное эго, которое никогда не проигрывало, — не могло дать заднюю. — С ним ничего не случится, — словно прочитав его мысли, сказал Юнги. — Мы проверяли. У него было что-то с сердцем в детстве, но всё вылечили. Операции, лучшие врачи, тётя-миллионерша. Он здоров. Просто строит из себя недотрогу. — Здоров, — эхом повторил Чонгук. Сам себе. Как мантру. — Здоров. — Конечно, здоров, — фыркнул Хосок. — Иначе бы не ходил в академию. Так что не парься. Никаких угрызений совести. Просто сделай дело. Чонгук молча протянул пустой стакан. Омега на его плече тут же подозвала официанта. — Повторить, — бросил Чонгук. И когда новый стакан оказался в его руке, он поднял его. — Три месяца. Я сделаю это. Юнги и Хосок одобрительно загудели. Сдвинули бокалы. Выпили. — Кстати, — добавил Юнги, вытирая губы, — чтобы ты не расслаблялся: через три месяца, когда бросишь его, мы хотим видеть не просто сцену. Мы хотим шоу. Чтобы он рыдал. Чтобы все видели, как великий Пак Чимин разбит вдребезги. Понял? Чонгук ничего не ответил. Просто сделал глоток. Омега на его плече что-то зашептала, полезла целоваться. Он позволил. Даже ответил — грубо, механически, без капли чувств. Она захихикала, довольная. А сам Чонгук смотрел куда-то в темноту клуба, сквозь мельтешащие тела, сквозь дым и свет, и видел совсем другие глаза. Тёплые, карие, с длинными ресницами. И слышал другой голос: «Ты дурак». Да, наверное, дурак. Но отступать было некуда.

***

Чонгук проснулся в своей квартире. Один. Омегу выгнал ещё ночью — надоела. Голова трещала, во рту — пустыня. Он дотянулся до телефона, чтобы посмотреть время, и замер. На экране — три пропущенных от Хосока. И одно сообщение: «Кстати, про здоровье Чимина. Мы тут глубже копнули. У него реально всё норм, последнее обследование — год назад. Сердце в порядке. Но есть нюанс: он почему-то продолжает пить таблетки. Какие-то поддерживающие. Может, просто перестраховывается. Короче, всё чисто. Не дрейфь. Играй дальше :)» Чонгук перечитал сообщение дважды. Потом отбросил телефон и уставился в потолок. Таблетки. Поддерживающие. Перестраховывается. Всё чисто. Он попытался убедить себя, что это правда. Что волноваться не о чем. Что Чимин просто мнительный. Просто бережёт себя после операции. Просто... В памяти всплыл вчерашний разговор. «С ним ничего не случится». «Здоров». «Не парься». Но где-то глубоко внутри, под слоями самоуверенности, алкоголя и бравады, шевелилось смутное, липкое предчувствие. Чонгук не знал, как его назвать. Он вообще плохо разбирался в таких чувствах. Это был страх. Страх, что они ошибаются. Что таблетки — не просто перестраховка. Что тень в глазах Чимина — не просто грусть, а отсчёт. Обратный отсчёт, о котором знает только он сам. Чонгук тряхнул головой и заставил себя встать. Холодный душ, крепкий кофе, идеальный костюм. Привычный ритуал. Через час он уже был в академии. Искал глазами знакомый силуэт — и нашёл. Чимин сидел на скамейке во внутреннем дворе, читал книгу, подставив лицо солнцу. Тонкие пальцы перелистывали страницы. На губах — та самая внутренняя улыбка, от которой у Чонгука каждый раз что-то переворачивалось в груди. Он подошёл. Сел рядом. Чимин не обернулся, но плечи его едва заметно напряглись. — Ты опять. — Я опять. — Чего ты хочешь на этот раз? Чонгук помолчал. Потом сказал — тихо, без обычной бравады: — Просто посидеть рядом. Можно? Чимин наконец повернулся. Их глаза встретились. Долго. Взвешенно. — Странный ты, Чон Чонгук. — Знаю. Чимин хмыкнул и снова уткнулся в книгу. Но не прогнал. И Чонгук остался. Сидел рядом, смотрел на облака и думал о трёх месяцах. О споре. О том, что должен сделать. Должен. Обязан. Иначе — проигрыш, позор, насмешки. Но когда Чимин рядом — почему-то всё это перестаёт иметь значение. И это пугало больше всего.

***

София Пак не была наивной женщиной. Она прожила достаточно, чтобы знать: люди лгут. Особенно богатые. Особенно красивые. Особенно те, кто привык получать всё по щелчку пальцев. Поэтому, когда её племянник начал краснеть при упоминании некоего Чон Чонгука, она не умилилась. Она насторожилась. А когда Чимин рассказал про поцелуй — про преследование, про автобус, про «ты дурак» — её настороженность превратилась в холодную, расчётливую решимость. Узнать. Проверить. Защитить. У неё были связи. Частные детективы, старые друзья мужа, люди, умеющие находить информацию быстрее, чем поисковые системы. Она навела справки о Чон Чонгуке за один вечер. Сын корпорации «Чон», состояние, которому позавидуют даже её покойный муж, репутация — отвратительная. Меняет омег как перчатки, не уважает никого, избалован до мозга костей. Но это было не самое страшное. Самое страшное нашлось на следующий день. Ей прислали видео. Она открыла файл в своём кабинете, с чашкой чая, готовая просто ознакомиться. Но через минуту чашка полетела в стену и разбилась вдребезги. Запись была сделана в клубе «Эклипс». Вип-зона. Чонгук сидел с друзьями, пьяный, с омегой на плече. И они говорили. Громко. Смеялись. Обсуждали спор. «Три месяца. Ты переспишь с ним. Он признаётся тебе в любви при свидетелях. Ты бросаешь его, красиво и громко». «С ним ничего не случится. Здоров. Просто строит из себя недотрогу». «Мы хотим шоу. Чтобы он рыдал. Чтобы все видели, как великий Пак Чимин разбит вдребезги». София смотрела, не дыша. Лицо её побелело, пальцы вцепились в подлокотники кресла так, что костяшки хрустнули. Спор. Её мальчик — всего лишь спор. Грязный, циничный, жестокий спор избалованных наследников, которым скучно жить. Они поставили сердце Чимина на кон — его больное, израненное сердце, за которое она боролась двадцать лет, — как ставку в игре. София закрыла ноутбук. Медленно. Очень медленно. Потому что если бы она сделала это резко — разнесла бы его в щепки. Она знала, что Чимин болен. Знала, что ему остался год. Врачи говорили шепотом, прятали глаза, но она — она видела анализы, она помнила каждую цифру, каждый диагноз, каждый неутешительный прогноз. И теперь какой-то альфа-сопляк решил развлечься, разбив ему сердце в прямом смысле? — Нет, — сказала она вслух в пустоту кабинета. — Нет. Этого не будет. Чимин вернулся домой поздно. Усталый. Но — София заметила сразу — глаза блестели иначе. Теплее. Будто внутри него зажглась маленькая лампочка, которой она не видела уже много лет. «Это он, — поняла София с болью. — Этот хулиган. Мой мальчик уже влюбился». Они сидели в гостиной. Чимин пил чай и молчал, но его молчание было красноречивее любых слов. Он смотрел в окно, на закат, и на губах блуждала та самая улыбка — тихая, тайная, которую он прятал даже от себя. София смотрела на него и чувствовала, как разрывается сердце. — Чимин-а. — М? — Ты опять с ним виделся? Чимин чуть покраснел: — Он просто подошёл. Сидел рядом. Ничего такого. — «Ничего такого», — повторила София. — А глаза у тебя горят, как два фонаря. — Тётя! — Что «тётя»? — она заставила себя улыбнуться, хотя внутри всё кипело. — Я вижу, что он тебе нравится. Это нормально — влюбляться. Ты живой человек. Чимин опустил взгляд в чашку. — Я не знаю, зачем ему это. Что он во мне нашёл. Я обычный. Тихоня. А он... он Чон Чонгук. Вокруг него толпы, понимаешь? Зачем я ему? София едва сдержалась, чтобы не ответить: «На спор, дорогой. Ты ему нужен на спор». Но она сжала губы. Нельзя. Нельзя говорить. Это убьёт его — не в переносном, в прямом смысле. Узнать, что его любовь — игра? Сердце не выдержит. — Я просто волнуюсь за тебя, — сказала она осторожно. — Ты у меня такой хрупкий. А он... он кажется человеком тяжёлым. Не сломает ли он тебя? — Я крепче, чем выгляжу, — возразил Чимин. «Нет, милый, — подумала София. — Ты хрупкий, как стекло. И если он тебя разобьёт — я не соберу». Она решила действовать иначе. На следующий день София приехала в академию. Она не стала заходить внутрь, не стала искать встречи с ректором или преподавателями. Вместо этого она отправила Чонгуку сообщение с незнакомого номера: «Жду тебя у восточного выхода. В 14:00. Не опаздывай. Разговор о Чимине». И подпись: «София Пак». Чонгук прочитал сообщение дважды. Нахмурился. Тётя Чимина? Богатая вдова? Что ей нужно? Он мог бы не пойти. Мог бы проигнорировать. Но что-то в этом сообщении — сухое, властное, без единого лишнего слова — заставило его явиться. Ровно в два часа он вышел через восточные ворота. У чёрного «Мерседеса» стояла женщина. Высокая, в строгом пальто, с идеальной укладкой и холодными глазами. Она была красива — той красотой, которая приходит с возрастом и большими деньгами. Но её взгляд... Чонгук невольно поёжился. Так смотрит мать, защищающая детёныша. Так смотрит хищник перед броском. — Госпожа Пак? — он слегка поклонился. Вежливость никогда не бывает лишней с такими, как она. — Чон Чонгук, — её голос прозвучал как удар хлыста. — Садись. Он сел в машину. Она осталась стоять у открытой дверцы. Говорить начала без предисловий: — Ты больше не приблизишься к моему племяннику. Чонгук моргнул: — Простите? — Ты прекрасно слышал, — её глаза сузились. — Я знаю про спор. Внутри у Чонгука что-то оборвалось. Холодная волна прокатилась от затылка до пяток. Он открыл рот, но София не дала ему сказать ни слова. — Я знаю про три месяца. Про то, что ты должен переспать с ним. Про публичное признание. Про то, как ты должен будешь бросить его «красиво и громко». У меня есть видео, Чонгук. Из клуба. Ваш милый разговор с друзьями. Чонгук побледнел. — Я... — Молчи, — оборвала она. — Ты будешь слушать. Я потратила двадцать лет и целое состояние, чтобы мой племянник жил. Каждый его день — это драгоценность. Каждая минута. Я не позволю какому-то избалованному щенку развлечься, играя с его чувствами. — Я не... — Ты. Больше. Не приблизишься. К нему. Ни на шаг. Ты не будешь смотреть на него. Ты не будешь говорить с ним. Ты исчезнешь из его жизни так, будто тебя никогда не было. Ты понял? Чонгук молчал. Челюсть сжалась до скрежета. Впервые в жизни ему угрожали. Впервые он чувствовал себя загнанным в угол. И впервые ему было нечего возразить. — А если я не соглашусь? — выдавил он. София улыбнулась. От этой улыбки стало холоднее, чем от её слов: — Тогда я уничтожу тебя. И твоих друзей. И ваши семьи. У меня достаточно денег и связей, чтобы превратить вашу жизнь в ад. И это не угроза, мальчик. Это обещание. Она выпрямилась, давая понять, что разговор окончен. — Прощай, Чон Чонгук. Надеюсь, у тебя хватит ума не проверять мои слова на прочность. В тот же вечер Чимин пришёл домой и застал тётю в гостиной. Она сидела с бокалом красного вина, задумчивая, но спокойная. Ни следа дневной ярости. Только усталость. — Тётя, ты какая-то странная сегодня. — Просто голова болит, милый. Ничего страшного. Чимин сел рядом, взял её за руку. Тёплые пальцы коснулись её холодной ладони. — Я хотел поговорить... о Чонгуке, — начал он неуверенно. София напряглась: — О чём именно? — Ты была права. Я влюбился. Он... он странный, наглый, иногда невыносимый. Но когда он смотрит на меня — я забываю обо всём. Даже о... — он осёкся. — Даже о плохом. София смотрела на его счастливое, такое дорогое лицо и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой комок. Вот он — её мальчик. Светится. Впервые за годы по-настоящему светится. И ведь именно она теперь должна погасить этот свет. Но она не могла сказать правду. Правда убьёт его быстрее, чем разбитое сердце. — Чимин-а, — она погладила его по щеке. — Я думаю, тебе нужно отдохнуть. — Отдохнуть? В смысле? — Мы давно не ездили никуда вместе. Только ты и я. Помнишь, как раньше? Походы, горы, свежий воздух. Тебе это нужно. — Но учёба... — Учёба подождёт. Я договорюсь с академией. Мы уедем на пару недель. Отдохнём. Проветрим голову. Я уже всё организовала. Чимин растерянно моргнул: — Так сразу? Когда? — Послезавтра. — Но... — Чимин, — она взяла его лицо в ладони. — Я никогда не просила тебя о многом. Прошу сейчас. Поехали. Подальше от города. От суеты. Просто побудь со мной. Я так давно не видела тебя по-настоящему отдыхающим. Он колебался. Где-то в груди сжалось смутное сопротивление. Там, в городе, оставался Чонгук. Тот, кто сидел рядом на скамейке. Тот, кто ждал под дождём. Тот, кто поцеловал его и получил «ты дурак». Но тётя смотрела с такой любовью и тревогой, что он не мог отказать. Она была единственной. Она всегда была рядом. Она заслужила. — Хорошо, — сказал он тихо. — Поехали. София обняла его. Крепко. Так, будто пыталась оградить от всего мира. — Вот и славно. А теперь, — она отстранилась и протянула руку, — дай мне свой телефон. — Что? — Телефон. Хотя бы на время. Чтобы ты действительно отдохнул. Без звонков, без уведомлений, без суеты. Полный покой. Чимин заколебался. Телефон — это связь. Единственный номер, который он так и не удалил, хотя грозился. Чонгук. — Тётя... — Это для твоего же блага, — её голос стал строже. — Я хочу, чтобы ты просто дышал. Без нервов. Без переживаний. Доктор говорил: тебе нужен покой. Это был запрещённый приём — упоминание врачей. Но София знала: это единственное, что всегда действует на Чимина безотказно. Он вздохнул. Достал телефон из кармана. Помедлил — и вложил его в протянутую ладонь тёти. — Только на время похода? — Только на время похода. София сжала телефон в руке. Маленький кусочек пластика и стекла, который связывал её племянника с тем, кто мог его уничтожить. Теперь он у неё. Она не скажет Чимину правду. Никогда. Пусть лучше думает, что Чонгук просто потерял интерес. Пусть лучше тихо переболеет и забудет. Это жестоко, но всё лучше, чем узнать, что его сердце было всего лишь ставкой в грязной игре. Чимин поднялся к себе. София осталась в гостиной, вертя в руках его телефон. На экране высветилось непрочитанное сообщение. Отправитель: «Чонгук (не отвечать!)». Она усмехнулась. «Не отвечать». Будто это так просто — поставить пометку и следовать ей. Она заблокировала экран и убрала телефон в ящик стола. Через два дня они уедут. Подальше от этого города. Подальше от Чонгука. Подальше от спора, который едва не разрушил самое дорогое, что у неё есть. И если у этого альфы есть хоть капля инстинкта самосохранения — он исчезнет навсегда. А если нет... Что ж. София Пак не бросает слов на ветер.

***

А Чонгук в это время сидел один в пустой квартире и смотрел в стену. Слова Софии Пак всё ещё звенели в ушах. «Исчезни из его жизни». «Ты не будешь смотреть на него». «Я уничтожу тебя». Он знал, что она не шутит. Такие, как она, не шутят. Она двинула бы горы ради Чимина. Раздавила бы любого, кто ему угрожает. Но она ведь не знает главного: он сам теперь — главная угроза. Спор. Три месяца. Постель. Признание. Бросить при всех. Если он продолжит — Чимин пострадает. Если исчезнет — Чимин тоже пострадает. Потому что Чонгук уже видел его глаза сегодня утром. Тёплые. Доверчивые. Влюблённые. Чонгук застонал, закрыл лицо руками. Что он наделал.

***

На следующий день Чимин не пришёл в академию. Чонгук прождал его до самого вечера — у входа, на скамейке, в кафетерии. Пусто. Он писал сообщения, но они не доходили. Звонил — гудки. Чимин словно исчез. А через день они с тётей уехали. Чонгук узнал об этом случайно: секретарь в деканате упомянул, что Пак Чимин взял отпуск по семейным обстоятельствам. На две недели. А может, больше. Две недели. Чонгук вернулся в пустую квартиру, сел на пол и впервые за долгое время почувствовал, как что-то сжимается в груди. Не азарт. Не гордость. Не досада проигравшего. Это была боль. Настоящая. Живая. Он скучал.

***

Прошло две недели. Чимин не вернулся. Телефон молчал. Сообщения не доходили. Чонгук проверял чаты каждый час — сначала с раздражением, потом с тревогой, потом с тупой, ноющей пустотой, которую он отказывался называть тоской. Академия без Чимина стала серой. Бессмысленной. Чонгук ходил на пары, но не слушал. Сидел в кафетерии, но не ел. Смотрел на пустую скамейку во дворе и чувствовал, как внутри что-то гниёт. Друзья заметили. Особенно Хосок. — Ты сам не свой, Чонгук-а. Что, омежка сбежал? — он заржал, толкая Юнги локтем. — Неужели великий Чон Чонгук не справился? — Заткнись, — бросил Чонгук, но без обычного огня. — Ого, — присвистнул Юнги. — Ты глянь, он реально поплыл. Две недели без своего ледяного принца — и уже расклеился. Чонгук ничего не ответил. Но кулаки сжались под столом так, что костяшки побелели. И тогда Хосок сказал: — Клуб. Сегодня. Без отговорок. Тебе надо проветриться. А заодно обсудим наш маленький... контракт.

***

«Эклипс» встретил их привычным гулом басов, запахом алкоголя и мельтешением тел. Вип-зона была зарезервирована. На столе — бутылки, бокалы, лёд. На диванах — омеги, готовые на всё за один взгляд наследников. Чонгук сел в центре, как всегда. Но сегодня он не обнимал никого. Даже когда одна из омег — та самая, с алыми губами, — снова прилипла к его плечу, он не отреагировал. Просто сидел и пил. Виски за виски. Молча. Юнги и Хосок переглянулись. Это было не похоже на их друга. — Ну что, — начал Юнги, поигрывая бокалом, — давай поговорим откровенно. Две недели прошло впустую. Твой Чимин сбежал с тётей в горы, а ты сидишь здесь с таким лицом, будто тебя бросила невеста. Это никуда не годится. Чонгук дёрнул щекой: — Он не сбежал. Просто отдыхает. — Отдыхает, — фыркнул Хосок. — От тебя отдыхает. Или от твоих потуг его охмурить. Что, не клюнул ещё? — Клюнул. — Да? А доказательства где? Где его признание? Где ваша ночь? Где то самое «до дрожи и одержимости»? Чонгук молчал. — Вот именно, — холодно улыбнулся Юнги. — Ничего нет. Спор проигран. Может, сдашься? Отдашь тачку и забудем об этом позоре? Чонгук резко вскинул голову. В глазах — ни капли алкогольного тумана. Только злость. Чистая, концентрированная. — Я не проиграю. — О, — Хосок притворно удивился. — Так ты всё ещё в игре? — Я доведу дело до конца, — сказал Чонгук. Голос ровный, как лезвие. — Чего бы мне это ни стоило. Он будет моим. Будет смотреть на меня так, что дышать без меня не сможет. Будет ползать за мной. Будет одержим до безумия. А потом я сделаю то, что обещал: брошу его. При всех. Красиво. Чтобы запомнил на всю оставшуюся жизнь. Друзья замолчали. Переглянулись. А потом расхохотались. — Вот это наш Чонгук! — Хосок хлопнул ладонью по столу, расплескав чей-то бокал. — А мы уж думали, ты поплыл. Влюбился, понимаешь ли! — Я? — Чонгук скривил губы в усмешке. — Никогда. Ни в кого. Запомните это. — Запомним, — Юнги прищурился. — Но слова — это просто слова. Ты должен доказать. — Докажу. — Смотри, — Хосок подался вперёд, и его улыбка стала жёсткой. — Мы ждём не просто шоу. Мы ждём, что он отвергнет ради тебя всех. Даже свою драгоценную тётю. Слышал я, как она за него трясётся. Вот пусть он выберет тебя. Пусть скажет ей в лицо: «Чонгук важнее». Пусть плюнет на её заботу, на её деньги, на всё. Вот тогда это будет победа. Настоящая. Чонгук замер. — Тётю? — переспросил он. — А что такого? — Юнги пожал плечами. — Ты же сам говорил: он должен быть одержим. А одержимость — это когда все остальные перестают существовать. Даже те, кто тебя вырастил. Внутри Чонгука что-то похолодело. Он вспомнил лицо Софии Пак. Её стальной взгляд. Её слова: «Каждый его день — это драгоценность». Вспомнил, как она говорила о Чимине — с такой любовью, с такой болью, что даже у него, чёрствого избалованного альфы, сжалось сердце. Она была единственной, кто остался у Чимина. Единственной. И теперь эти двое хотят, чтобы Чимин отверг её? — Жёстко, — сказал Чонгук вслух. — А ты как хотел? — Хосок ухмыльнулся. — Спор есть спор. Или ты думал, мы тут в игрушки играем? Либо ты делаешь всё, либо проигрываешь. Выбирай. Повисла пауза. Басы долбили по вискам. Омега на плече Чонгука что-то зашептала, но он даже не услышал. Перед глазами стояло лицо Чимина — его глаза, его дрожащие губы, его голос: «Ты дурак». А потом — лицо Софии Пак, её холодное: «Я уничтожу тебя». — Трусишь? — поддел Юнги. Чонгук сжал челюсти: — Нет. — Тогда добей его. И её тоже. Пусть она увидит, кого он выбрал. Пусть она поймёт, что проиграла. Чонгук поднял бокал. Виски плескалось, отражая синие и красные вспышки прожекторов. — Он будет моим, — повторил Чонгук, как заклинание. — Полностью. До донышка. И никто — ни тётя, ни кто-либо ещё — его не спасёт. — Вот это по-нашему! — взревел Хосок, поднимая бокал. Юнги улыбнулся — холодно, расчётливо: — Мы будем следить, Чонгук-а. Не подведи. — Не подведу, — сказал Чонгук и выпил залпом. Алкоголь обжёг горло. В голове зашумело. Омега рядом наконец добилась своего: он позволил ей сесть ближе, обнять его за шею, шептать что-то пошлое на ухо. Он даже улыбался — нагло, широко, как и положено Чон Чонгуку. Но внутри, глубоко под слоями бравады и виски, что-то билось. Слабо. Почти жалобно. Совесть? Страх? Или то самое, что он поклялся никогда не испытывать? Он не знал. И не хотел знать. Потому что Чон Чонгук никогда не влюбляется. Ни в кого. Никогда.

***

Две недели пролетели как один день. Горы, чистый воздух, долгие прогулки с тётей, тишина. Ни телефона, ни новостей, ни тревог. Чимин почти забыл о городе. Почти забыл о том, кого оставил там. Почти. Но по ночам, лёжа в спальнике и глядя на звёзды сквозь палатку, он вспоминал. Тёмные глаза. Наглую ухмылку. Горячие губы. И шёпот: «Просто посидеть рядом. Можно?» Сердце каждый раз сбивалось с ритма от этих воспоминаний. Чимин прижимал руку к груди и уговаривал себя: «Это просто влюблённость. Пройдёт. Он тебе не пара. Ты сам сказал — дурак». Но легче не становилось. София была спокойна, даже весела. Много шутила, обнимала его, кормила у костра жареным мясом и рассказывала истории из своей молодости. Она ни словом не обмолвилась о Чонгуке. И Чимин был ей благодарен за это. Когда они вернулись в город, София как бы невзначай сказала: — Может, возьмёшь ещё недельку отдыха? Я договорюсь. — Нет, тётя. Хватит. Мне нужно возвращаться. Учёба, проекты. «И ещё кое-кто», — добавил он про себя, но вслух не произнёс. София посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В груди у неё похолодело: она знала, к кому он рвётся. Знала — и ничего не могла сделать. Только надеяться, что её угроза подействовала на Чонгука. — Хорошо, — сказала она тихо. — Но будь осторожен. Хорошо? — Конечно, тётя. Я всегда осторожен. Она невесело усмехнулась. Если бы это было так.

***

Чимин вошёл в ворота академии и замер. Всё было как прежде: студенты, шум, деревья во дворе. Но он чувствовал себя чужим. Две недели — не срок, а мир уже изменился. Или это он изменился? Он сделал несколько шагов и вдруг услышал: — Чимин! Голос. Тот самый. С хрипотцой. Чонгук стоял у главного входа. Руки в карманах, улыбка — наглая, знакомая, до боли родная. Он ждал. — Ты... ты что здесь делаешь? — Чимин растерялся. — Тебя жду, — просто сказал Чонгук. — Две недели, если честно. — Две недели? — Ну, не прям здесь стоял. Но каждый день проверял, не вернулся ли. Чимин почувствовал, как сердце — его глупое, ненадёжное сердце — пропустило удар. А потом забилось часто-часто. — Зачем? — спросил он тихо. — Соскучился, — ответил Чонгук. И это было почти правдой. Почти. Потому что где-то на задворках сознания вертелось: «Спор.Три месяца. Доведи до конца». Но Чонгук отогнал эти мысли. Сейчас он смотрел на Чимина — загорелого, отдохнувшего, с лёгким румянцем на щеках после горного воздуха — и чувствовал только одно: наконец-то. — Пойдём, — сказал он, беря Чимина за локоть. — Куда? — У нас проект. Помнишь? Общая работа. Мы же в одной группе. Чимин моргнул. Какой проект? Он не помнил никакого проекта. Но Чонгук уже тащил его куда-то, и сопротивляться не было сил. Да и не хотелось. Машина Чонгука стояла на парковке — чёрный спорткар, блестящий, хищный. Чонгук открыл дверцу, пропуская Чимина. — Садись. — Куда мы? — Поработаем у меня. Там тихо. Никто не помешает. Чимин заколебался. — Я не... — Чимин, — Чонгук посмотрел на него. Взгляд — тёплый, почти нежный. — Просто поедем. Я не кусаюсь. Обещаю. Чимин вздохнул и сел. Чонгук захлопнул дверцу, обошёл машину и устроился за рулём. Двигатель заурчал. Они выехали с парковки. В салоне было тесно и тепло. Пахло кожей, дорогим парфюмом и чем-то ещё — тем самым, альфьим, от чего у Чимина всегда подкашивались ноги. Он старался смотреть в окно, но чувствовал на себе взгляд Чонгука. — Ты загорел, — сказал Чонгук негромко. — Мы были в горах. — Я знаю. С тётей, да? — Да. Она хотела, чтобы я отдохнул. — Хорошая у тебя тётя, — Чонгук усмехнулся про себя. Если бы Чимин знал, насколько хорошая. — Заботливая. — Она у меня одна, — Чимин повернулся к нему. — Родители умерли, когда я был маленьким. Она меня вырастила. Чонгук на секунду перестал дышать. Родители умерли. Одна тётя. А он... он пообещал друзьям сделать так, чтобы Чимин её отверг. Внутри что-то сжалось. Но он снова отогнал непрошеные мысли. Игра. Это просто игра. Он остановил машину. Они были не у его дома — в каком-то тихом переулке, вдали от чужих глаз. Чонгук заглушил двигатель. Повернулся к Чимину. — Зачем мы остановились? — спросил Чимин. Вместо ответа Чонгук протянул руку. Медленно. Давая время отстраниться. Ладонь легла на бедро Чимина — горячая, тяжёлая. Пальцы чуть сжали ткань джинсов. Чимин вздрогнул. — Чонгук... — Я скучал, — повторил Чонгук хрипло. — Правда. Эти две недели... я думал только о тебе. И снова — почти правда. Он действительно думал. Правда, не только о Чимине, но и о споре, и о ставках, и о том, как довести дело до конца. Но сейчас, глядя в эти карие глаза, он почти забыл обо всём. Его пальцы скользнули выше по бедру. Чимин перехватил его запястье. — Нет. — Почему? — Потому что... — Чимин запнулся. Сердце колотилось где-то в горле. — Потому что мы так не договаривались. Я не... я не готов. Чонгук смотрел на него. Раскрасневшиеся щёки. Прикушенная губа. Глаза — испуганные, но в глубине — желание. Чимин хотел его. Чонгук видел это. Знал. И от этого внутри разгорался азарт пополам с чем-то ещё — тёплым, неправильным, не предусмотренным условиями спора. — Хорошо, — сказал он, убирая руку с бедра. — Не сейчас. Но одно ты мне позволишь. — Что? Чонгук подался вперёд. Близко. Очень близко. Его дыхание коснулось губ Чимина. — Будь моим омегой, — прошептал он. Чимин замер. Время остановилось. Сердце — его бедное, измученное сердце — забилось с перебоями. Он знал, что это неправильно. Знал, что не должен. Знал, что ему остался год, и что такой альфа, как Чонгук, не будет ждать. Но его губы дрогнули. А Чонгук, не дожидаясь ответа, наклонился и поцеловал. Второй раз. Теперь — нежно. Не властно, не требовательно, как в тот дождливый вечер. А мягко, осторожно, будто пробуя на вкус. Его губы скользили по губам Чимина, уговаривая, а не приказывая. И Чимин ответил. На этот раз — без сопротивления. Его пальцы сами потянулись к плечу Чонгука, сжали ткань рубашки. Глаза закрылись. Он целовал в ответ, неумело, робко, но с таким чувством, что у Чонгука перехватило дыхание. Пропал, — понял Чонгук с холодной ясностью, не прерывая поцелуя. Он уже мой. Влюбился. Осталось только заставить признаться. А потом... Потом — финал. Жестокий, громкий, при всех. Но об этом он подумает позже. Сейчас — только поцелуй. Только Чимин в его руках. Только этот миг, который почему-то казался настоящим. Они оторвались друг от друга через минуту. Или через час. Чимин потерял счёт времени. Он тяжело дышал, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в соседней машине. — Чимин, — голос Чонгука звучал низко, почти рычаще. — Так ты мой? Чимин посмотрел на него. Губы ещё горели. В голове — туман. Он знал, что пропал. Знал, что влюбился. Знал, что это кончится плохо. Но сейчас, в эту секунду, ему было всё равно. — Я... — начал он. Чонгук ждал. В глазах — предвкушение. Скажи это. Признайся. И я выиграл. Но Чимин опустил взгляд. Струсил. В последний момент струсил. — Я не знаю, — прошептал он. — Я... мне нужно время. Чонгук сжал челюсти. Чёрт. Почти получилось. Почти. Но он не показал разочарования. Улыбнулся — мягко, ободряюще. — Хорошо. Я подожду. Я терпеливый. Чимин невесело усмехнулся: — Ты? Терпеливый? — С тобой — да. И снова — почти правда. Потому что Чонгук действительно готов был ждать. Неделю, две, месяц. У него было три. Время ещё было. Он завёл двигатель. — Поехали. Отвезу тебя домой. — А проект? — Проект подождёт. Чимин откинулся на сиденье. Закрыл глаза. Губы всё ещё горели от поцелуя. Сердце всё ещё билось неровно. Он знал, что делает ошибку. Что влюбляться в Чон Чонгука — это как прыгать в пропасть без парашюта. Но он уже летел.

***

Чимин вошёл в дом, и София сразу всё поняла. Она ждала его в гостиной, делая вид, что читает книгу. Но строчки плыли перед глазами — она не могла сосредоточиться с того самого момента, как Чимин утром уехал в академию. Она знала, кого он там встретит. Знала — и ничего не могла сделать. Дверь открылась. Лёгкие шаги в прихожей. — Тётя, я дома! София поднялась навстречу. И замерла. Чимин стоял в дверях гостиной — и светился. Буквально. Глаза горели, на щеках играл румянец, губы припухли и алели, а на лице была та самая улыбка, которую София не видела у него уже много лет. Улыбка счастья. Настоящего, живого, безрассудного счастья. У неё внутри всё оборвалось. — Ты... ты сегодня поздно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Прости. Мы... работали над проектом, — Чимин запнулся, и его улыбка стала чуть виноватой. — С Чонгуком. София сжала книгу так, что побелели пальцы. — С Чонгуком, — повторила она глухо. — Понятно. Чимин снял куртку, прошёл в гостиную и сел на диван. Он всё ещё улыбался — рассеянно, мечтательно, глядя куда-то сквозь стены. — Тётя, — начал он тихо. — Ты даже не представляешь... Он ждал меня. Две недели ждал. — Ждал? — голос Софии дрогнул. — Да. Каждый день приходил в академию. Проверял, не вернулся ли я. И сегодня... — Чимин коснулся своих губ, будто всё ещё чувствуя поцелуй. — Он сказал, что скучал. София молчала. Внутри неё боролись два желания: схватить племянника в охапку и никогда никуда не отпускать — и позвонить Чон Чонгуку с угрозами посерьёзнее. Видео из клуба до сих пор стояло перед глазами. Эти слова. Этот смех. «Пусть отвергнет свою драгоценную тётю». — Чимин-а, — она села рядом, взяла его за руку. — Я хочу с тобой серьёзно поговорить. — О чём? — он повернулся к ней, всё ещё улыбаясь. — О нём. О Чонгуке. Улыбка Чимина чуть померкла. — Что с ним не так? — Ты знаешь, кто он? — София заглянула ему в глаза. — Я навела справки. Это не просто избалованный мальчик. Это человек, который никого не уважает. Он меняет омег каждую неделю. У него репутация — хуже некуда. О нём говорят такое, что уши вянут. Ты понимаешь, с кем связался? — Я знаю, — сказал Чимин тихо. — Слышал. — И всё равно?.. — Тётя... — Чимин переплёл свои пальцы с её. — Когда я с ним, я забываю обо всём. О врачах, о диагнозе, о том, что мне... — он запнулся, — что мне осталось. Я просто живу. Понимаешь? Впервые за долгое время я чувствую, что живу. София зажмурилась. Каждое слово — как нож в сердце. Её мальчик влюбился. Влюбился по-настоящему, до дрожи — но не в того. Не в того, кто мог бы сберечь его. В того, кто играет. — Чимин, послушай меня, — она взяла его лицо в ладони. — Твоё здоровье — самое главное. Ты должен думать о себе. Ты должен беречь себя. А этот альфа... он опасен. Он разобьёт тебе сердце. — Может, и разобьёт, — сказал Чимин. И улыбнулся — грустно, мудро, как человек, который всё понимает. — Но это будет моё сердце. И моя жизнь. И мой выбор. София молчала. — Тётя, — Чимин прижался щекой к её ладони. — Я люблю тебя. Ты — единственная, кто у меня есть. Ты вырастила меня, ты спасала меня, ты отдала мне всё. Я знаю, что ты волнуешься. Но, пожалуйста... позволь мне. — Позволить что? — Позволить побыть с ним. До конца. София вздрогнула. «До конца» — это слово прозвучало как приговор. Она знала, какой конец у Чимина. А теперь этот конец становился ещё ближе — потому что Чон Чонгук обязательно сделает то, что обещал своим друзьям. — Чимин, — прошептала она. — Ты даже не знаешь... — Что? Она замерла. Слова о споре жгли язык. Так хотелось сказать. Так хотелось открыть ему глаза, показать то видео, закричать: «Он играет с тобой! Ты для него — ставка!» Но она посмотрела на Чимина. На его счастливое, светящееся лицо. На его губы, всё ещё хранящие след поцелуя. И поняла: правда убьёт его быстрее, чем разбитое сердце. Прямо сейчас. Сию секунду. Она не могла. Не имела права. — Ничего, — выдохнула она. — Просто... будь осторожен. Прошу тебя. Хотя бы это. — Обещаю, — Чимин обнял её. Крепко-крепко. — Тётя, я так люблю тебя. Но он... он — моя судьба. Я чувствую это. Понимаешь? София закрыла глаза. По её щеке скатилась слеза. — Понимаю, — солгала она. Она понимала другое: что судьба её племянника — это не избалованный альфа с грязным спором. Судьба её племянника — это больничная палата, пилюли, капельницы и её дрожащие руки, держащие его ладонь в самые страшные ночи. Но вслух она сказала: — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Хоть немного. Хоть чуть-чуть. — Я счастлив, тётя. Прямо сейчас. С ним. И с тобой. Он поцеловал её в щёку, встал и пошёл к себе — лёгкий, окрылённый, влюблённый. София осталась одна в гостиной. Книга выпала из её рук. Она сидела и смотрела в темноту за окном, чувствуя, как внутри всё закипает. Чон Чонгук. Ты поклялся своим друзьям, что заставишь Чимина отвергнуть меня. Ты хочешь разбить ему сердце на глазах у всех. Но ты не знаешь главного: я — единственное, что держит его на этом свете. Если ты отнимешь меня у него — ты убьёшь его. В прямом смысле. И этого я тебе не прощу. Она встала, подошла к окну и набрала номер на телефоне. — Алло? Да. Подготовьте документы. Если этот щенок сделает хоть шаг в сторону моего племянника с дурными намерениями — я уничтожу его семью. Бизнес. Репутацию. Всё. Голос в трубке что-то уточнил. — Нет, — ответила София. — Чимину ни слова. Он не должен знать. Пусть лучше думает, что его бросили. Чем узнает, что его любовь была игрой. Сделаем так, как я сказала. Она сбросила звонок и долго стояла у окна, глядя на ночной город. А наверху, в своей комнате, Чимин лежал на кровати, трогал губы и улыбался потолку. Он не знал, что его судьба и его любовь — всего лишь спор. И что человек, ради которого он готов был прожить последний год до последней капли, уже пообещал его уничтожить.

***

Три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа. И каждый из них Чимин был счастлив. Они не афишировали свои отношения, но и не прятались. Чонгук больше не преследовал его — он просто был рядом. Всегда. Встречал у аудитории с кофе. Сидел рядом на лекциях. Провожал домой, даже когда Чимин отнекивался. — У тебя же машина, — говорил Чимин, когда они снова ехали в автобусе. — А я хочу с тобой, — отвечал Чонгук, и его рука ложилась на колено Чимина — мягко, привычно, по-хозяйски. Вся академия гудела. Чон Чонгук — тот самый, что менял омег как перчатки, — вдруг стал примерным. Никаких клубов, никаких гулянок, никаких шлюх на одну ночь. Только Чимин. Хрупкий, тихий новенький из США, который поначалу даже не смотрел в его сторону. Студенты шептались за спиной. Друзья Чонгука — Юнги и Хосок — наблюдали издалека, обмениваясь многозначительными взглядами. Они не торопили. Ждали. Три месяца — срок ещё не вышел. А Чонгук... Чонгук играл свою роль безупречно. Он был идеальным. Заботливым, нежным, терпеливым. Открывал двери, приносил плед, когда Чимин мёрз, помнил, какой чай тот любит, и никогда — ни разу — не давил. Только поцелуи. Долгие, сладкие, от которых у Чимина подкашивались ноги, а сердце пускалось в пляс. Но Чонгук хотел большего. Каждый раз, когда они оставались наедине, его руки скользили ниже, пальцы сжимали бёдра, дыхание становилось тяжёлым. И каждый раз Чимин мягко останавливал его: — Рано. Прости. Я ещё не готов. Чонгук сжимал челюсти, но отступал. Терпи, говорил он себе. Это часть игры. Скоро он сдастся. Скоро ты получишь всё. Но с каждым днём играть становилось труднее. Потому что с каждым днём Чимин становился ему всё дороже. И это пугало.

Бар назывался «Монарх». Дорогой, полутьма, тихая музыка, кожаные диваны. Чонгук привёл Чимина сюда, чтобы побыть вдвоём — подальше от академии, от любопытных глаз. Они сидели за угловым столиком. Чимин пил безалкогольный коктейль — ему нельзя было алкоголь, и Чонгук, заметив это ещё в первую неделю, больше никогда не предлагал. Просто заказывал ему сок или чай и не задавал вопросов. — Тебе здесь нравится? — спросил Чонгук. — Уютно, — Чимин улыбнулся. — Только темно очень. Я тебя почти не вижу. — Зато я тебя вижу, — Чонгук протянул руку и заправил прядь волос Чимину за ухо. — Ты красивый. Я говорил тебе это сегодня? — Раза три. — Мало. Ты красивый. Очень. Чимин покраснел и уткнулся в стакан. Чонгук смотрел на него — на этот румянец, на эти длинные ресницы, на родинку над губой — и чувствовал, как внутри разливается тепло. Настоящее. Не игровое. Он уже сам не понимал, где заканчивается роль и начинается реальность. — Я сейчас приду, — сказал он, поднимаясь. — Закажи пока что-нибудь ещё. И отошёл к бару. Чимин остался один. Он смотрел вслед Чонгуку и улыбался. Три недели — и он до сих пор не верил, что это происходит с ним. Что такой альфа, как Чонгук, может быть таким нежным, таким заботливым, таким... любящим? «Любит ли он меня?» — думал Чимин в сотый раз. И сам себе отвечал: «Если бы не любил — разве был бы он так терпелив? Разве ждал бы?» Он не знал ответа. Но хотел верить. — Скучаешь один? Чимин вздрогнул. Рядом со столиком возник кто-то. Высокий альфа в дорогом костюме, с бокалом виски в руке и улыбкой, от которой хотелось помыться. — Я не один, — сказал Чимин холодно. — Мой парень отошёл на минуту. — Парень? — альфа притворно огляделся. — Не вижу никакого парня. А ты сидишь тут такой сладкий, совсем один. Может, составишь компанию, пока его нет? — Спасибо, нет. — Ну не ломайся, — альфа придвинулся ближе. Его рука легла на спинку дивана за плечами Чимина. — Я Сонхо. У меня пара клубов в городе. Могу показать тебе места поинтереснее этого. Что ты пьёшь? Сок? Детка, с моими связями ты будешь пить шампанское на яхте... Чимин отодвинулся: — Я сказал — нет. Пожалуйста, отойдите. — Какие мы недотроги, — Сонхо ухмыльнулся и наклонился ближе, почти касаясь губами уха Чимина. — Я люблю недотрог. Они самые сладкие в постели. Чимин замер. Сердце — его предательское сердце — забилось с перебоями. Не от волнения — от страха. — Отойдите от меня... — Да ладно тебе... Чонгук возвращался от бара с двумя стаканами — и замер. Он увидел. Увидел, как какой-то ублюдок нависает над Чимином, как его рука почти касается его плеча, как Чимин вжимается в диван, бледный, испуганный. Стаканы выпали из рук. Разбились о пол с хрустальным звоном. Никто не смеет трогать его Чимина. Мир сузился до одной точки. До этого альфы. До его наглой улыбки. Чонгук сорвался с места. — Эй! — рявкнул он. Сонхо обернулся. Его ухмылка стала шире: — А, так это твой парень? Слушай, я просто развлекался. Не кипятись... Он не договорил. Кулак Чонгука врезался в его лицо с такой силой, что альфа отлетел на соседний столик. Бутылки и бокалы посыпались на пол. Посетители завизжали. — Чонгук! — крикнул Чимин, вскакивая. — Стой! Не надо! Но Чонгук не слышал. Он видел только одно: этот человек дышал рядом с Чимином. Этот человек смотрел на Чимина. Этот человек посмел. Он схватил Сонхо за воротник, поднял и снова ударил. В челюсть. В нос. В висок. Кровь брызнула на дорогой костюм, на пол, на руки Чонгука. — Ты! — удар. — Не! — удар. — Смеешь! — удар. — Трогать! — удар. — Моё! Сонхо хрипел, пытался закрыться, но Чонгук был сильнее. Ярость застилала глаза. Он бил и бил, не чувствуя боли в разбитых костяшках. — Чонгук, хватит! — Чимин схватил его за плечо. — Остановись! Ты убьёшь его! — Пусть! — прорычал Чонгук. — Пусть сдохнет! Никто не смеет трогать тебя! Никто! Ты — моё! Только моё! Он занёс кулак снова, но Чимин повис на его руке всем телом: — Чонгук! Пожалуйста! Ради меня! Хватит! Голос Чимина пробился сквозь пелену ярости. Чонгук замер. Опустил взгляд на Сонхо — тот лежал на полу, избитый до неузнаваемости, хрипел и пытался ползти к выходу. Охранники уже бежали к ним. Кто-то кричал. Кто-то звонил в полицию. — Уходим, — бросил Чонгук. Он схватил Чимина за запястье — не нежно, как обычно, а жёстко, почти грубо — и потащил за собой. Через чёрный вход, через тёмный переулок, подальше от сирен и криков. На улице моросил дождь. Чонгук остановился только через два квартала. Отпустил запястье Чимина. Прислонился к стене и тяжело дышал, пытаясь унять дрожь в руках. Костяшки были разбиты в кровь. Рубашка испачкана — не его кровью. В висках стучало. — Чонгук... — тихо позвал Чимин. Чонгук не отвечал. Он смотрел на свои руки и не мог понять, что с ним было. Эта ярость. Это бешенство. Он же мог убить его. Мог. — Чонгук, посмотри на меня. Он поднял глаза. Чимин стоял перед ним — мокрый от дождя, бледный, с дрожащими губами. Но в глазах — не страх. Тревога. Забота. Любовь. — Ты сошёл с ума, — прошептал Чимин. — Ты же мог его убить. — Мог, — согласился Чонгук. Голос хриплый, сорванный. — И не жалею. — Как можно не жалеть?! Это же человек! Ты мог сесть в тюрьму! — Плевать! — Чонгук ударил кулаком по стене. Свежая кровь закапала на асфальт. — Плевать на тюрьму, плевать на всё! Он трогал тебя. Он дышал на тебя. Он... — голос сорвался. — Ты — моё, Чимин. Моё. Только моё. Никто не смеет... Он замолчал. Чимин смотрел на него огромными глазами. А потом сделал шаг. Подошёл вплотную. Взял его избитые руки в свои — осторожно, бережно, как хрупкий хрусталь. — Ты дурак, — сказал он тихо. — Опасный, сумасшедший дурак. — Знаю. — Но я... — Что? — Я тоже твой, — прошептал Чимин. — Только твой. Ничей больше. Чонгук замер. Эти слова ударили сильнее, чем любая драка. Сильнее, чем алкоголь. Сильнее, чем что-либо в его жизни. Он обхватил лицо Чимина ладонями — грязными, окровавленными — и впился в его губы. Поцелуй был жадным, отчаянным, солёным от крови и дождя. Он целовал так, будто хотел забрать всего, впитать, присвоить. И Чимин отвечал. Не отталкивал. Не говорил «рано». Просто держался за его плечи и позволял себя целовать под холодным дождём. Когда они оторвались друг от друга, оба дышали тяжело. — Поехали ко мне, — выдохнул Чонгук. — Пожалуйста. Чимин посмотрел на него. На разбитые руки. На лихорадочный блеск в глазах. На кровь на губах — свою или его, уже не разобрать. — Рано, — прошептал он. Чонгук зажмурился. Чёрт. Опять. — Я просто... — начал он. — Я знаю, — Чимин погладил его по щеке. — Я знаю, чего ты хочешь. И я... я тоже хочу. Но не так. Не после драки. Не с кровью на руках. Хорошо? Чонгук молчал. Потом кивнул. Раз. Два. — Хорошо. — Отвези меня домой, — сказал Чимин. — И покажи руки тёте. Она умеет перевязывать. Она не будет ругаться. Наверное. Чонгук невесело усмехнулся: — Твоя тётя меня ненавидит. — Это не так. — Это так. Но мне всё равно. Лишь бы ты был рядом. Чимин прижался к нему. Мокрый, замёрзший, но счастливый. — Я рядом. И никуда не денусь. Обещаю. Чонгук обнял его — крепко, до хруста. Закопался лицом в мокрые волосы. «Никуда не денусь», — повторил он про себя. А где-то на задворках сознания билась мысль: «Спор. Три месяца. Ты должен будешь бросить его». Но сейчас, стоя под дождём с Чимином в руках, он впервые в жизни подумал: «Я не смогу».

***

Машина остановилась у особняка. Дождь всё ещё моросил, мелкий и противный. Дворники мерно скользили по стеклу, размазывая капли. Чонгук заглушил двигатель и опустил руки с руля. Костяшки саднили — кровь запеклась, смешавшись с грязью. Он смотрел на ворота особняка и молчал. Чимин повернулся к нему: — Пойдём. Тётя обработает тебе руки. — Нет, — голос Чонгука прозвучал глухо. — Что значит «нет»? У тебя раны. Надо промыть и перевязать. — Я сам. Дома. Не хочу к тебе. Чимин нахмурился: — Почему? Чонгук не ответил. Он знал почему. Потому что там, за этими дверями, — София Пак. Женщина, которая знает о споре. Женщина, которая угрожала ему. Женщина, которая смотрит на него так, будто видит насквозь — всю его грязь, всю его ложь, всю его игру. Он не мог войти. Не сегодня. — Меня ждёт дело, — соврал он. — Важное. Прости. Чимин молчал. Что-то в его глазах погасло. — Ты всегда говоришь «дело», когда не хочешь о чём-то говорить. — Чимин... — Ладно, — Чимин отстегнул ремень. — Езжай. Только... обработай руки. Обещаешь? — Обещаю. Чимин потянулся и мягко поцеловал его в щёку — туда, где не было крови. Чонгук замер. Этот поцелуй — нежный, почти невесомый — обжёг сильнее любого клейма. — Спокойной ночи, — прошептал Чимин. — Спокойной. Он вышел из машины. Хлопнула дверца. Чонгук смотрел, как хрупкая фигура под дождём идёт к воротам, как вспыхивает свет на крыльце, как открывается дверь — и в проёме возникает силуэт Софии Пак. Она обняла Чимина, утянула в дом. И перед тем, как дверь закрылась, бросила взгляд на машину Чонгука. Один короткий взгляд. Холодный. Острый как лезвие. Чонгук завёл двигатель и уехал.

***

В доме было тепло. Пахло лавандой и чаем. София усадила Чимина на диван, укутала пледом, принесла горячую кружку. — Ты мокрый насквозь, — ворчала она. — Где ты был? Почему так поздно? — В баре. С Чонгуком. София замерла. Имя альфы прозвучало как выстрел. — С Чонгуком, — повторила она. — И что случилось в этом баре? — Ничего. — Чимин, я вижу, что ты бледный. И на тебе кровь. Это его кровь? Чимин опустил взгляд и заметил красные пятна на манжетах. Он не сразу понял, откуда они, — ах да, он же держал Чонгука за руки. За окровавленные, разбитые руки. — Там был один альфа, — сказал он тихо. — Он начал приставать ко мне. Чонгук... заступился. — Заступился? — голос Софии стал стальным. — Или устроил драку? Чуть не убил человека? Чимин молчал. — Я читала новости, — продолжала София. — В «Монархе» сегодня была драка. Один альфа избил другого до полусмерти. Охрана вызвала полицию. Это был Чонгук, да? — Он защищал меня! — Он опасен, Чимин! — София почти кричала. — Ты понимаешь это?! Он чуть не убил человека голыми руками! Он псих! Ему место в тюрьме! — Он не псих! — Чимин вскочил, сбрасывая плед. — Он мой парень! Слова повисли в воздухе. София застыла. Парень. Её мальчик только что назвал Чон Чонгука своим парнем. — Парень, — повторила она глухо. — Ты... вы вместе? — Да. Уже три недели. И я... — Чимин запнулся, но выпрямился, глядя тёте прямо в глаза. — Я люблю его, тётя. Люблю. — Ты не знаешь, что такое любовь, — отрезала София. — Ты принимаешь одержимость за чувства. Это пройдёт. А он... он тебя погубит. Ты хоть понимаешь это? Он погубит тебя! — Может быть, — сказал Чимин. Голос дрожал, но взгляд был твёрдым. — Может быть. Но это моя жизнь. И я хочу прожить её с ним. — Даже если он тебя уничтожит? — Даже если. София схватилась за спинку кресла. Пальцы побелели. Она смотрела на Чимина — на его горящие глаза, на упрямый подбородок, на губы, которые дрожали, но не сдавались, — и видела в нём свою сестру. Такую же: безрассудную, влюблённую, летящую в пропасть с открытыми глазами. — Иди спать, — сказала она устало. — Завтра поговорим. — Тётя... — Иди, Чимин. Прошу. Чимин развернулся и ушёл. Наверху хлопнула дверь его комнаты. София опустилась в кресло и закрыла лицо руками. Она не могла рассказать ему правду. Не могла. Это убьёт его — сразу, на месте. Но и смотреть, как он летит в лапы того, кто играет с ним, она тоже не могла. Она сидела так долго. А наверху, в своей комнате, Чимин уткнулся лицом в подушку и плакал. Плакал тихо, беззвучно, чтобы тётя не услышала. Он любил её. И любил Чонгука. И не знал, как совместить эти две любви, которые почему-то не могли существовать вместе.

***

Чонгук ехал домой. Дождь усилился, но он почти не смотрел на дорогу. Перед глазами стояло лицо Чимина. Его шёпот: «Я тоже твой. Только твой». Его поцелуй в щёку. Его мокрые волосы. Он вошёл в квартиру и не стал включать свет. Тьма была уютнее. Сел прямо на пол в гостиной, достал бутылку виски из бара. Стакан не понадобился — пил из горла. Первый глоток обжёг. Второй — уже нет. Он пил и смотрел в темноту, и внутри что-то ломалось. Что-то, что он строил годами: свою броню, свою холодность, своё «никогда не влюблюсь». «Я доведу дело до конца. Он будет моим. Полностью. А потом брошу. Красиво. Громко. Чтобы запомнил на всю оставшуюся жизнь». Чьи это слова? Его? Или какого-то другого Чонгука — того, что жил три недели назад и не знал, каково это — держать Чимина за руку? Каково это — видеть его улыбку? Каково это — целовать его и чувствовать, что мир сужается до одной точки? Тот Чонгук был дураком. Избалованным, самодовольным дураком, который думал, что любовь — это игра. Но любовь оказалась не игрой. Любовь оказалась вот этим: бутылкой виски в три часа ночи, темнотой, разбитыми костяшками и именем, которое бьётся в висках. Чимин. Чимин. Чимин. Он вскочил. Швырнул бутылку в стену — стекло разлетелось вдребезги, янтарная жидкость потекла по обоям. Этого мало. Мало. Он скинул со стола бумаги, лампу, рамки с фотографиями. Всё, что попадалось под руку, летело на пол. Зеркало в коридоре разбилось от удара кулаком. Стул перевернулся. Книжная полка рухнула. Он крушил свою квартиру так же, как когда-то крушил чужие судьбы. И когда сил не осталось, он упал на колени посреди этого хаоса, тяжело дыша, и прошептал: — Я... я влюбился. Тишина. Только дождь за окном. — Я влюбился, — повторил он громче. — Влюбился. В него. В Чимина. Спор. Три месяца. Постель. Признание. Бросить при всех. Он сам поставил на это. Сам поклялся друзьям, что никогда не влюбится. Сам обещал уничтожить Чимина. А теперь... «Он будет моим, полностью. До дрожи. До одержимости. Будет дышать мной. Будет зависим. Будет умолять». Чонгук засмеялся. Смех был горьким, почти безумным. До дрожи. До одержимости. Зависим. Это случилось. Только не с Чимином. С ним самим. Он сам попал в свою же ловушку. Сам стал одержимым. Сам теперь не мог дышать без Чимина. Сам стал зависимым до дрожи, до ломки, до желания всё бросить и просто быть рядом. — Чимин, — прошептал он в пустоту. — Что же мне делать? Тишина не ответила. Чонгук поднялся. Подошёл к окну. Дождь хлестал по стеклу, смывая город. Где-то там, в особняке, спал Чимин — и даже не знал, что его любовь началась со спора. Не знал, что его парень — предатель. Чонгук прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Он должен отменить спор. Завтра же. Скажет друзьям, что выходит из игры. Что проиграл. Что готов отдать тачку, репутацию, всё что угодно — лишь бы они отстали. А потом... потом он расскажет Чимину правду. Расскажет — и будет молить о прощении. И если Чимин простит... — Я больше никогда тебя не обижу, — прошептал он в темноту. — Никогда. Слышишь? Никогда. Дождь за окном усилился. Где-то вдалеке сверкнула молния, осветив разгромленную квартиру и одинокого альфу, который впервые в жизни понял, что такое любовь. И впервые в жизни испугался её потерять.

***

Чимин выплакал всё. Подушка промокла насквозь, глаза опухли, в горле саднило. Он лежал в темноте и слушал, как дождь стучит по крыше. Где-то внизу хлопнула дверь — тётя ушла в свою комнату. Он сел на кровати. Сна не было. Только пустота внутри и странное, тянущее чувство — будто он упускает что-то важное. Он спустился вниз. В гостиной горел только торшер. На журнальном столике стоял открытый ноутбук — тётя забыла выключить. Экран светился в полумраке, притягивая взгляд. Чимин хотел просто закрыть его. Но что-то остановило. На экране было видео. Пауза. И на стоп-кадре — лицо. До боли знакомое. Тёмные глаза, наглая ухмылка, растрёпанные волосы. Чонгук. Чимин замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Он знал, что не должен смотреть. Знал, что чужие файлы — не его дело. Но пальцы уже сами потянулись к клавиатуре. Нажали «play». Видео ожило. Клуб. «Эклипс». Вип-зона. Чонгук сидел на диване, развалясь, с бокалом в одной руке. На его плече висела омега с алыми губами — тёрлась щекой, шептала что-то. Чонгук не отстранял её. Улыбался — нагло, пьяно. А потом она повернула его лицо к себе и поцеловала. Прямо в губы. И он ответил. Чимин смотрел, не дыша. Камера захватывала весь стол. Рядом с Чонгуком сидели его друзья — Юнги и Хосок. Тоже с омегами. Тоже пьяные. Они смеялись, чокались бокалами и говорили. — Ну что, Чонгук-а, — голос Хосока, записанный чьей-то скрытой камерой, — как там твой ледяной принц? Тает? — Тает. Медленно. Но тает, — голос Чонгука. Его голос. Тот самый, что шептал ему «ты красивый». Тот самый, что говорил «я скучал». Тот самый. — Спор должен быть интереснее, — сказал Юнги. — Три месяца. Ты должен переспать с ним. Должен сделать так, чтобы он признался тебе в любви. Публично. При всех. А потом... — Бросишь его, — закончил Хосок. — Красиво. Громко. Чтобы все видели. Чтобы рыдал. — С ним ничего не случится, — добавил Юнги. — Мы проверяли. У него было что-то с сердцем, но всё вылечили. Здоров. Просто строит из себя недотрогу. Чонгук молчал. А потом поднял бокал: — Три месяца. Я сделаю это. Чимин нажал на паузу. Экран замер. Тишина в гостиной стала оглушительной. Он сидел и смотрел на стоп-кадр — на лицо Чонгука, поднявшего бокал. И чувствовал, как внутри что-то ломается. Не сердце — оно и так было сломано. Что-то другое. То, что он прятал глубоко, оберегал, лелеял. Вера. Вера в то, что он нужен. Вера в то, что его можно любить. Вера в то, что Чонгук — его судьба. Всё это было ложью. Игрой. Спором. — Чимин? Он вздрогнул. В дверях гостиной стояла София. В халате, с растрёпанными волосами. Она увидела ноутбук. Увидела его лицо. И всё поняла. — Ты посмотрел, — прошептала она. Чимин не ответил. Он просто смотрел на неё — и в его глазах было столько боли, что София физически её почувствовала. — Я хотела тебе сказать, — она сделала шаг к нему. — Но боялась. Твоё сердце... — Моё сердце, — повторил Чимин глухо. — Да. Моё сердце. Он встал. Медленно, как старик. Прижал ладонь к груди — там, где билось неровно, с перебоями, его больное, изношенное сердце. — Я ведь реально в него влюбился, — сказал он. Голос был тихим, ровным, и от этого становилось ещё страшнее. — Я верил ему. Понимаешь, тётя? Я верил каждому его слову. Каждому взгляду. Каждому прикосновению. — Чимин... — Он был моим идеалом, — Чимин криво усмехнулся. — Представляешь? Идеалом. Заботливый, нежный, терпеливый. Он ждал меня. Защищал меня. Дрался за меня. А я, дурак, думал, что это любовь. София смотрела на него, и по её щекам текли слёзы. — Это была игра, — продолжал Чимин. — Спор. Он просто играл. А я... я поверил. Он замолчал. Потом посмотрел на свои руки — тонкие, бледные, дрожащие. — Какой же он хороший актёр, — прошептал он. — Ему бы «Оскар» дать. Я ведь ничего не заподозрил. Ни разу. Дурак. Какой же я дурак. — Чимин, — София шагнула к нему и раскрыла объятия. — Иди ко мне. Пожалуйста. Дай я тебя обниму. Но Чимин отступил. Один шаг назад. Всего один — но он резанул сильнее ножа. — Нет, — сказал он. — Не надо. — Почему? — Потому что ты была права, — он поднял на неё глаза. — Ты всегда права, тётя. Всегда. Ты говорила, что он опасен. Что он меня погубит. А я не слушал. Я спорил. Я защищал его перед тобой. — Он горько усмехнулся. — Я говорил, что люблю его. Что он — моя судьба. А судьба моя, оказывается, — это спор. Грязный спор. София стояла, не зная, что сказать. — Знаешь, что самое смешное? — Чимин посмотрел на ноутбук. — Я ведь не просто влюбился. Я жил им. Дышал им. Я забывал о своём диагнозе, когда он был рядом. Я чувствовал себя живым. А теперь... Он прижал руку к груди сильнее. Боль нарастала — тупая, знакомая, но теперь с ней смешивалась другая. Та, что не лечится таблетками. — Я человек-мертвец, тётя. Ты знаешь это. Я знаю. Мне осталось чуть-чуть. Год. Может, меньше. Скоро конец пути. И я думал: пусть хоть этот год я буду счастлив. Пусть хоть напоследок... Голос сорвался. Он зажмурился, пытаясь сдержать слёзы, но они уже текли — горячие, злые, отчаянные. — А он просто играл. София больше не могла. Она подошла к нему, несмотря на его протест, и взяла за плечи. — Чимин. Посмотри на меня. Он поднял глаза. — Ты не мертвец. Ты жив. Ты здесь. Ты чувствуешь боль — значит, ты жив. А он... он просто глупый мальчишка, который не понял, кого потерял. Чимин покачал головой: — Я хочу кое-что сделать. — Что? — У нас есть ещё время, да? До того срока, что он обещал друзьям. София нахмурилась: — Зачем тебе это? — Я хочу побыть с ним, — сказал Чимин. — Ещё немного. Хочу, чтобы он думал, что всё идёт по плану. Что я его. Что я влюблён до безумия. А потом... — Что потом? Чимин вытер слёзы. В его глазах зажглось что-то новое — не боль, не отчаяние. Холодная, спокойная решимость. — Я признаюсь ему. При всех. Как он и хотел. Скажу, что люблю его. А потом брошу. София замерла. — Брошу его, — повторил Чимин. — Не он меня. Я его. Перед всеми. Пусть знает, каково это. Пусть живёт с этим. — Чимин, это... это жестоко. — А то, что он сделал, — нет? — Чимин горько усмехнулся. — Он дал мне счастье, тётя. Все эти три недели. Он был идеальным парнем. Защищал меня от всех. Дрался за меня. Ждал меня. И я... я был счастлив. По-настоящему. Даже если это была игра — я был счастлив. Он замолчал. Потом добавил тихо: — Но он хотел посмотреть, как я сломаюсь. Пусть теперь увидит, как я ухожу. С высоко поднятой головой. И пусть это останется с ним навсегда. София смотрела на племянника. На его бледное лицо, опухшие глаза, дрожащие губы. И видела в нём не жертву — бойца. Того, кто проиграл, но не сдался. — Ты уверен? — спросила она. — Да. — А сердце? Ты выдержишь? Чимин прижал руку к груди: — Оно и так уже болит. Хуже не будет. София обняла его — на этот раз он не отстранился. Прижался к ней, как в детстве, и стоял так долго, чувствуя, как её руки гладят его по спине. — Я помогу тебе, — прошептала она. — Мы сделаем это вместе. — Спасибо, тётя. — Только обещай мне одно. — Что? — Когда это закончится... мы снова уедем. В горы. К морю. Куда хочешь. Будем жить. По-настоящему. Сколько бы ни осталось. Чимин закрыл глаза. По щеке скатилась последняя слеза. — Обещаю. За окном дождь начал стихать. Первые лучи рассвета пробивались сквозь тучи, окрашивая небо в серый и розовый. Новый день. День, когда Чимин начал свою собственную игру.

***

Утро выдалось солнечным. После ночного дождя город блестел, как отмытый, и в воздухе пахло свежестью. Чимин стоял у зеркала и смотрел на себя. Бледный. Глаза всё ещё припухшие после слёз. Но он улыбнулся — отрепетированной, выверенной улыбкой — и остался доволен. Никто не догадается. Никто не увидит. Он надел светлый свитер — тот самый, который, как он заметил, нравился Чонгуку. Поправил волосы. Вдохнул. Выдохнул. — Ты справишься, — прошептал он своему отражению. — Ты актёр не хуже него. София ждала внизу. Когда Чимин спустился, она посмотрела на него с тревогой: — Ты точно готов? — Да, тётя. — Если станет плохо — сразу звони. Я приеду в любую минуту. — Обещаю, — он поцеловал её в щёку. — Не волнуйся. — Разве я могу не волноваться? — она грустно усмехнулась. — Ты же моя единственная семья. Чимин обнял её — крепко, от всего сердца. — Всё будет хорошо. Я всё сделаю правильно.

***

Академия встретила его привычным шумом. Чимин шёл по коридору, и каждый шаг давался с трудом — не из-за сердца, из-за того, что он знал. Знал и должен был молчать. Знал и должен был улыбаться. Чонгук ждал его у аудитории. Как всегда. С двумя стаканами кофе. Увидел Чимина — и расплылся в улыбке: — Привет. Я соскучился. «Скучал? Или ждал, когда следующий этап спора начнётся?» — подумал Чимин. Но вслух сказал другое: — Я тоже скучал. Очень. Он подошёл ближе, обнял Чонгука — крепко, всем телом, уткнувшись лицом в его грудь. Вдохнул знакомый запах. Сандал. Кожа. Что-то альфье, от чего раньше подкашивались ноги. Сейчас — только холод внутри. — Эй, — Чонгук мягко рассмеялся, обнимая его в ответ. — Всё хорошо? Ты какой-то... другой сегодня. — Просто скучал, — Чимин поднял на него глаза. — Вчера ты уехал так быстро. Я волновался. Ты обработал руки? Чонгук показал перевязанные костяшки: — Как обещал. — Умница, — Чимин улыбнулся — нежно, любяще, идеально. — Мой заботливый альфа. Чонгук замер. Что-то в этих словах — «мой заботливый альфа» — заставило его сердце сжаться. Он смотрел на Чимина: на его сияющие глаза, на ласковую улыбку, на пальцы, которые нежно касались его руки. И чувствовал себя последним ублюдком. «Я должен отменить спор, — подумал он. — Сегодня же. Скажу друзьям, что выхожу. А потом... потом расскажу ему правду. Пусть лучше узнает от меня, чем от кого-то ещё». Но он не знал, что правда уже известна.

***

На большой перемене они сидели в кафетерии. Чимин не отходил от Чонгука ни на шаг — держал за руку, клал голову на плечо, смеялся его шуткам. Играл. Играл так хорошо, что сам почти верил. Неподалёку сидели Юнги и Хосок. Они наблюдали. Переглядывались. Ухмылялись. — Ты глянь, — тихо сказал Хосок. — Ледяной принц совсем растаял. Липнет к нему, как котёнок. — Чонгук — гений, — хмыкнул Юнги. — Три недели — и готово. Ещё немного, и будет ползать за ним на коленях. — А потом — бах! — Хосок изобразил жест, будто сворачивает кому-то шею. — И финал. Шоу обещает быть грандиозным. Они засмеялись. Чимин краем глаза заметил их взгляды, но не подал виду. Он придвинулся ближе к Чонгуку, положил ладонь на его щёку, заставляя повернуться к себе. — Что? — Чонгук удивлённо моргнул. — Ничего, — Чимин улыбнулся. — Просто смотрю на тебя. Ты красивый. Чонгук почувствовал, как внутри разливается тепло. Настоящее. Не игровое. Он уже забыл, где заканчивается роль и начинается реальность. — Это я должен тебе это говорить, — сказал он. — Ты красивее всех, кого я встречал. «А скольким ты ещё это говорил?» — подумал Чимин. Но вслух лишь рассмеялся: — Подлиза. — Честное слово. Чимин опустил взгляд, изображая смущение. Потом вдруг сказал: — Слушай... давай сегодня проведём вечер вместе? Только ты и я. — Я только «за», — Чонгук оживился. — Что хочешь? — Кинотеатр. Я нашёл один — там показывают старое французское кино. Романтика, чёрно-белая плёнка, всё такое. Говорят, очень красиво. Чонгук улыбнулся: — Ты и французское кино? Неожиданно. — Я много чего люблю, о чём ты не знаешь, — ответил Чимин. И в этой фразе была двойная правда, которую Чонгук не услышал. — Слушай, — Чонгук взял его за руку. — Есть идея получше. — Какая? — Загородный дом. Мой. Там тихо, камин, вид на озеро. Никаких чужих глаз, только мы вдвоём. Я приготовлю ужин. Откроем вино. Посмотрим кино на большом экране — у меня проектор. Обещаю тебе хороший вечер. Чимин на секунду замер. Загородный дом. Наедине. Чонгук явно рассчитывал на большее, чем просто кино. И по плану спора — да, это был логичный шаг. Затащить его в постель. «Ну давай, — подумал Чимин. — Думаешь, я сдамся? Думаешь, я упаду в твои руки, как ты обещал друзьям? Ошибаешься». — Звучит чудесно, — сказал он, глядя Чонгуку прямо в глаза. — Я согласен. — Правда? — Чонгук просиял. — Тогда сегодня в семь. Я заеду. — Договорились. Чимин поцеловал его. Сам. При всех. Мягко, нежно, как любящий омега. Чонгук ответил, запуская пальцы в его волосы. Друзья за соседним столиком одобрительно загудели. Когда Чимин оторвался, он увидел их лица — довольные, предвкушающие. Юнги показал Чонгуку большой палец. Хосок подмигнул. Они думали, что игра идёт по плану. Что победа близка. Они не знали, что игра давно изменилась. И что главный ход теперь за Чимином.

***

Оставшиеся пары Чимин отсидел на автомате. Мысли крутились вокруг предстоящего вечера. Загородный дом. Уединение. Чонгук явно будет ждать, что сегодня — «тот самый» момент. Что Чимин наконец сдастся. «Не дождётся, — думал Чимин, глядя в окно. — Я не дам ему того, чего он хочет. Я дам ему то, чего он заслуживает». В семь часов вечера чёрный спорткар остановился у особняка. Чонгук вышел — с букетом белых роз. Красивый, в тёмной рубашке, с идеальной укладкой. Сама картинка. София стояла у окна и смотрела. Пальцы сжимали подоконник. — Чимин, — позвала она. — Я знаю, тётя, — он вышел в прихожую, накинул лёгкое пальто. — Я готов. — Помни: в любую минуту. Звони. — Обещаю. Он обнял её и вышел. Чонгук ждал у машины. Увидел Чимина — и улыбнулся: — Ты сегодня особенно красивый. — Ты тоже, — Чимин принял букет, вдохнул аромат. — Белые розы. Мои любимые. — Я знаю. «Конечно, знаешь. Ты всё про меня знаешь, правда? Что я люблю, что меня трогает, на какие кнопки жать. Профессионал». — Поехали? — Чонгук открыл дверцу. — Поехали. Машина сорвалась с места. Особняк остался позади, и София ещё долго стояла у окна, глядя на дорогу, где скрылся чёрный силуэт. — Береги себя, мой мальчик, — прошептала она.

***

Загородный дом оказался именно таким, каким Чимин его представлял: большой, деревянный, с панорамными окнами и видом на озеро. Внутри — камин, приглушённый свет, кожаные диваны. На столе — ужин, свечи, бутылка вина. — Вау, — выдохнул Чимин, оглядываясь. — Ты всё это сам? — Старался, — Чонгук подошёл сзади, обнял за плечи. — Для тебя. «Для спора», — поправил Чимин мысленно. Но вслух сказал: — Это потрясающе. Спасибо. Они сели ужинать. Чонгук был идеальным джентльменом: наливал вино (Чимину — сок, он помнил), пододвигал блюда, шутил, рассказывал истории. Чимин смеялся, касался его руки, смотрел в глаза. Играл. После ужина они перешли к камину. Чонгук включил проектор, и на белой стене ожило чёрно-белое французское кино. Чимин сидел, прижавшись к плечу Чонгука, и делал вид, что смотрит фильм. На самом деле он думал. «Вот так бы и сидеть вечно. Если бы всё было по-настоящему. Если бы ты любил меня». Чонгук пошевелился. Его рука скользнула по плечу Чимина, притягивая ближе. — Чимин, — прошептал он. — М? — Я хочу тебе кое-что сказать. Чимин напрягся. Вот оно? Сейчас? Признание? Или очередная ложь? — Что? Чонгук помолчал. Его глаза отражали пламя камина — тёплые, тёмные, и в них было что-то, чего Чимин не понимал. — Я... — начал он. — Я очень рад, что ты есть. Ты изменил меня. Понимаешь? Чимин смотрел на него. И почти поверил. Почти. — Ты тоже меня изменил, — сказал он тихо. — Больше, чем ты думаешь. Они смотрели друг на друга. Фильм давно шёл фоном, забытый и ненужный. Чонгук наклонился и поцеловал его. Медленно. Глубоко. Чимин ответил, позволяя себя целовать, позволяя рукам альфы скользить по спине. «Ещё немного. Ещё чуть-чуть. А потом — финал». — Чимин, — выдохнул Чонгук, отрываясь от его губ. — Останься у меня сегодня. Вот он. Главный момент. Тот самый шаг, которого Чонгук ждал по плану спора. Чимин посмотрел на него. На его раскрасневшееся лицо, на припухшие от поцелуев губы, на глаза, полные желания. И улыбнулся — нежно, любяще. — Рано, — прошептал он. — Прости. Я ещё не готов. Чонгук замер. Внутри что-то оборвалось — но он заставил себя улыбнуться: — Хорошо. Я подожду. Сколько нужно. — Спасибо, — Чимин поцеловал его в щёку. — Ты лучший. Правда. «Ты лучший актёр, Чон Чонгук. Но я лучше».

***

Неделя пролетела как одно мгновение. Семь дней. Семь долгих, сладких, мучительных дней, в которых Чимин играл самую сложную роль в своей жизни. Он улыбался, когда хотелось плакать. Он обнимал, когда хотелось оттолкнуть. Он шептал «люблю» — тихо, едва слышно, одними губами, — зная, что для Чонгука это лишь слова в игре. А Чонгук... Чонгук целовал его так, будто Чимин был его воздухом. Жадно. Глубоко. Словно пытался вдышать его в себя, впитать, присвоить. Его руки всегда были на талии Чимина, на его затылке, на его щеках. Он не мог оторваться. Ни на минуту. Ни на секунду. Они целовались в пустых аудиториях, пока никто не видел. В машине на парковке, пока горел красный. В тёмных уголках кафетерия, пока друзья делали вид, что не смотрят. Чонгук прижимал его к стене и целовал так, что у Чимина перехватывало дыхание, а сердце — его больное, предательское сердце — начинало биться так быстро, что становилось страшно. — Чонгук... — шептал Чимин, отрываясь от его губ. — Мы в академии... — Плевать. — На нас смотрят. — Пусть смотрят. И снова целовал. Жадно. Ненасытно. Будто голодал всю жизнь и только сейчас нашёл пищу. Чимин отвечал. И в этом было самое страшное: он отвечал искренне. Даже зная правду. Даже зная, что всё — ложь. Его тело не слушалось разума. Его губы хотели этих поцелуев. Его сердце — глупое, обречённое — всё ещё билось быстрее, когда Чонгук был рядом. «Я жалок, — думал Чимин. — Я знаю, что он играет, и всё равно таю в его руках. Какой же я жалкий». Друзья Чонгука наблюдали. Юнги и Хосок сидели в кафетерии и смотрели, как Чонгук в очередной раз прижимает Чимина к себе, целует в висок, поправляет ему шарф. — Они прям как Ромео и Джульетта, — хмыкнул Хосок, отпивая кофе. — Сладкие до тошноты. — Ага, — Юнги не смеялся. Он смотрел на Чонгука прищуренными глазами. — Только Ромео и Джульетта умерли в конце. — Ну, наш финал тоже будет трагичным, — ухмыльнулся Хосок. — Когда Чонгук бросит его при всех. Я уже предвкушаю. Юнги молчал. Он видел то, чего не видел Хосок. Как Чонгук смотрит на Чимина. Как его глаза теплеют, когда тот входит в комнату. Как он касается его — не для показухи, а будто не может не касаться. Как он улыбается — не нагло, а мягко, почти растерянно. — Надеюсь, это реально спор, — сказал Юнги тихо. — Что? — Хосок поперхнулся кофе. — Ты о чём? — Ни о чём. Просто... ты посмотри на него. Он же поплыл. По-настоящему. Хосок отмахнулся: — Чонгук? Да он столько раз так играл, что уже сам не отличает игру от реальности. Не парься. Через месяц сам будет смеяться над этим. — Думаешь? — Уверен. Чонгук никогда не влюблялся. И не влюбится. Тем более в такого тихоню. Юнги промолчал. Но где-то внутри поселилось сомнение.

***

А вечером они уехали к морю. Чонгук предложил это спонтанно — просто схватил Чимина за руку после пар, усадил в машину и повёз. Никаких планов, никаких загородных домов. Только они, трасса и закатное солнце над водой. — Куда мы? — смеялся Чимин, когда город остался позади. — К морю. Я хочу побыть с тобой. Только ты и я. Без никого. Чимин не спорил. Ему нравилось море. И — что скрывать — ему нравилось быть с Чонгуком. Даже сейчас. Даже зная правду. Они сидели на песчаном берегу, когда солнце уже коснулось горизонта. Волны лениво накатывали на песок, ветер был тёплым и солёным. Чонгук снял куртку и накинул на плечи Чимина — тот вечно мёрз, и Чонгук давно это заметил. — Спасибо, — Чимин кутался в его куртку, вдыхая знакомый запах. — Ты всегда мёрзнешь, — сказал Чонгук. — Даже летом. — У меня просто кровь холодная, — отшутился Чимин. — Нет, — Чонгук повернулся к нему. — У тебя кровь горячая. Я проверял. Чимин тихо рассмеялся. Они замолчали. Солнце уходило за горизонт, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Волны шумели мерно, успокаивающе. Чимин закрыл глаза и откинул голову назад, подставляя лицо последним лучам. Чонгук смотрел на него. На длинные ресницы, бросающие тени на щёки. На родинку над губой. На тонкую шею, по которой билась жилка — часто-часто, как крылья бабочки. На хрупкие плечи в его собственной куртке. И чувствовал, как внутри всё переворачивается. «Я влюбился, — подумал он. — По-настоящему. До дрожи. До одержимости. Я не могу без него. Не могу прожить и дня. О чём я спорил? Какой идиотский спор? Я сам попал в свою же ловушку. Я стал тем, над чем смеялся: зависимым, одержимым, влюблённым до безумия». Он протянул руку и коснулся волос Чимина. Мягкие. Шёлковые. Пахнут лавандой — наверное, шампунь тёти. Чонгук поднёс прядь к губам и поцеловал. Чимин открыл глаза: — Что это с тобой такое? — Ничего, — Чонгук смотрел на него и улыбался — не нагло, а мягко, почти растерянно. — Просто думаю. — О чём? — О том, как я жил без тебя. Всё это время. Двадцать лет. Как я вообще дышал, не зная тебя? Чимин замер. Эти слова прозвучали так искренне, так просто, что его сердце — его глупое, разбитое сердце — дрогнуло. Он знал, что это ложь. Знал, что это часть игры. Но как же хотелось поверить... — Ты странный, — прошептал он. — Знаю. Но это правда. Я смотрю на тебя и не понимаю, как жил раньше. Что делал? С кем был? Все эти омеги, клубы, тусовки — это была пустота. А ты... ты — всё. Чимин молчал. Ком подступил к горлу. «Прекрати, — хотелось крикнуть ему. — Прекрати говорить то, чего нет! Ты лжёшь! Ты играешь! Но почему, почему это звучит так правдиво?!» Он зажмурился, пряча слёзы. Чонгук заметил. — Эй, ты чего? — он притянул его к себе. — Я что-то не то сказал? — Нет, — Чимин уткнулся в его плечо. — Всё то. Просто... не привык к такому. — Привыкай, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Я теперь всегда буду таким. С тобой. Чимин не ответил. Он сидел, прижавшись к Чонгуку, и смотрел на море, на закат, на уходящее солнце. «Ты не будешь, — думал он. — Скоро всё кончится. Ты получишь свою победу. Но не ту, которую ждал». А Чонгук обнимал его, целовал его волосы и думал: «Я расскажу ему. Завтра же. О споре. О всём. Пусть он узнает от меня. Пусть лучше разозлится, ударит, прогонит — но я не могу больше врать. Я люблю его. Я люблю его так, что больно дышать». Они сидели на берегу, обнявшись, и каждый думал о своём. Два человека. Одна любовь. И одна ложь, которая скоро взорвётся.

***

Солнце только поднялось над городом, когда Чимин уже стоял у дверей квартиры Чонгука. Он не спал всю ночь. Сидел у окна, смотрел на звёзды и думал. Думал о море, о закате, о словах Чонгука: «Как я жил без тебя?» Он знал, что это ложь. Знал. Но что-то внутри сломалось. Он устал играть. Устал притворяться, что ему не больно. Устал ждать финала, который сам же и запланировал. «Я хочу хотя бы раз, — думал он. — Хотя бы один раз быть с ним по-настоящему. Пусть это игра. Пусть он меня бросит. Но этот момент будет моим. Только моим». Он постучал. Дверь открылась почти сразу — Чонгук стоял на пороге сонный, взъерошенный, в одних домашних штанах. Увидел Чимина — и удивлённо моргнул: — Чимин? Что-то слу... Он не договорил. Чимин прыгнул на него — буквально. Обхватил руками шею, обвил ногами талию и впился в его губы. Жадно. Горячо. Так, как никогда раньше. Чонгук пошатнулся, вцепился в него, чтобы не упасть. Ответил на поцелуй — растерянно, но с такой же страстью. Они ввалились в прихожую, и дверь захлопнулась за спиной. — Чимин... — выдохнул Чонгук, отрываясь от его губ. — Что происходит? — Я хочу тебя, — сказал Чимин. Глаза горели, щёки раскраснелись, дыхание сбилось. — Сегодня. Сейчас. Я больше не хочу ждать. Чонгук смотрел на него, не веря. Столько недель он ждал этих слов. Столько раз получал «рано». И вот сейчас — Чимин сам. Прибежал. Поцеловал. Сказал. — Ты уверен? — спросил он, вглядываясь в его лицо. — Ты правда... — Да, — Чимин обхватил его лицо ладонями. — Я хочу провести с тобой вечер. В твоём загородном доме. Только ты и я. Я хочу быть твоим. Полностью. Чонгук выдохнул. Медленно. Будто боялся спугнуть. — Хорошо, — прошептал он. — Сегодня. Чимин улыбнулся. И в этой улыбке было столько всего — счастье, боль, отчаяние, любовь. — Я люблю тебя, — сказал он. Громко. Чётко. Глядя прямо в глаза. — Безумно. До дрожи. Я не могу без тебя. Ты — всё, что у меня есть. Чонгук замер. Эти слова ударили в самое сердце. Тёплой волной. Сладкой. Мучительной. «Я должен сказать, — пронеслось в голове. — Сейчас. Признаться в споре. Пока не поздно». Но Чимин смотрел на него такими глазами — влюблёнными, сияющими, счастливыми, — что у Чонгука не хватило духа. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. И это была правда. Самая настоящая. Чимин моргнул. На секунду в его глазах мелькнуло что-то странное — тень, которую Чонгук не успел разгадать. Но тут же исчезла. — Тогда договорились, — Чимин поцеловал его в нос. — Сегодня. В семь. Я буду готов. — Я заеду. Чимин спрыгнул с его рук, поправил одежду и, бросив последний сияющий взгляд, убежал. Чонгук остался стоять в прихожей. Прижал ладонь к груди — сердце колотилось как сумасшедшее. Он улыбался. Глупо. По-детски. «Я расскажу ему после, — решил он. — После этой ночи. Когда он будет лежать в моих руках. Я расскажу ему всё. И буду молить о прощении». Он не знал, что Чимин уже всё знает. И что эта ночь — не начало. Это конец.

***

Чимин вернулся домой. Прислонился к двери и закрыл глаза. Сердце колотилось с перебоями — то ли от бега, то ли от волнения, то ли от любви, которую он не мог вырвать из себя, как ни старался. — Чимин? — София вышла в прихожую. — Ты где был с утра? Ты бледный. — Я сегодня... — он открыл глаза и посмотрел на неё. — Сегодня всё случится. — Что «всё»? — Я признался ему. Сказал, что люблю. Что хочу быть с ним. Сегодня вечером. София замерла. — Ты... ты всё ему рассказал? Про то, что знаешь? — Нет, — Чимин покачал головой. — Я не рассказал. Я сыграл свою роль. Он думает, что я его. Что я влюблён до безумия. Что я готов на всё. — И ты готов? Чимин помолчал. Потом тихо сказал: — Я не знаю. Может быть. Но одно я знаю точно: я хочу эту ночь. Хотя бы одну. Потому что потом... потом будет финал. — Ты всё ещё хочешь бросить его? При всех? — Да, — Чимин выпрямился. — Хочу. Он должен узнать, каково это. Но сначала... сначала я хочу побыть с ним. По-настоящему. София подошла и обняла его. — Будь осторожен. Пожалуйста. — Обещаю, тётя. Он поднялся к себе. Открыл шкаф. Достал аккуратно сложенную одежду — ту, которую приготовил заранее. Сегодня он будет красивым. Сегодня он будет идеальным. Сегодня он подарит Чонгуку то, чего тот якобы добивался все эти недели. А завтра... Завтра он подарит ему то, чего тот действительно заслуживает.

***

Загородный дом встретил их тишиной и запахом дерева. За окнами сгущались сумерки, озеро блестело в лучах заходящего солнца. Чонгук разжёг камин, и комната наполнилась золотистым светом и потрескиванием поленьев. Чимин стоял у панорамного окна и смотрел на воду. — Здесь так красиво, — прошептал он. — Ты красивее, — сказал Чонгук. Чимин обернулся. Чонгук стоял в нескольких шагах, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на него. Не как хищник. Не как игрок. А как человек, который видит что-то бесценное. — Дай мне телефон, — вдруг сказал Чонгук. — Зачем? — Хочу тебя сфотографировать. Вот так. У окна. С закатом. Чимин смутился: — Я не люблю фотографироваться... — А я люблю тебя фотографировать. Пожалуйста. Чимин вздохнул и протянул ему телефон. Чонгук сделал несколько кадров: Чимин у окна, смущённый, с мягкой улыбкой. Чимин у камина, с золотыми бликами на щеках. Чимин на диване, смеющийся над чем-то, что сказал Чонгук. — Теперь вместе, — сказал Чонгук и притянул его к себе. Они сделали селфи: Чонгук целует Чимина в щёку, а тот улыбается — искренне, счастливо, как никогда. Чонгук смотрел на этот снимок и думал, что хочет сохранить его навсегда. — Ты такой красивый здесь, — прошептал он. — Я везде красивый, — отшутился Чимин. — Да. Везде. Чонгук отложил телефон. Они сели на диван перед камином. Чимин положил голову на плечо Чонгука, и они долго сидели молча, просто слушая огонь. — Чимин, — наконец сказал Чонгук. — Я должен тебе кое-что... Чимин не дал ему договорить. Он повернулся, обхватил его лицо ладонями и прижался губами к его губам. Поцелуй был глубоким, страстным, отчаянным. — Нет, — прошептал Чимин, отрываясь на секунду. — Что «нет»? — Сегодня — только мы. Только ты и я. Никаких признаний. Никаких слов. Всё остальное не имеет значения. Понимаешь? Чонгук смотрел на него. На его горящие глаза. На припухшие от поцелуя губы. На дрожащие пальцы, которые всё ещё держали его лицо. — Понимаю, — выдохнул он. — Тогда поцелуй меня. И не останавливайся. Чонгук поцеловал. Жадно. Глубоко. Так, как умирающий от жажды пьёт воду. Его руки скользнули под свитер Чимина, коснулись горячей кожи, и Чимин вздрогнул — но не от холода. Они поднялись с дивана, не разрывая поцелуя. Медленно двинулись к лестнице, ведущей в спальню. Свитер Чимина упал на пол. Рубашка Чонгука — следом. Обувь, ремень, носки — дорожка из одежды к постели. В спальне горел только ночник. Чонгук остановился у кровати и посмотрел на Чимина — на его обнажённое тело, на хрупкие плечи, на тонкую талию, на бледную кожу, светящуюся в полумраке. И потерял дар речи. Чимин стоял перед ним — полностью обнажённый, беззащитный, прекрасный. Свет ночника очерчивал его силуэт, рисовал тени на ключицах, на рёбрах, на изгибе бёдер. Он дрожал — но не от холода. От волнения. От страха. От любви. — Ты... — голос Чонгука сорвался. — Ты прекрасен. Чимин опустил глаза. Щёки залились румянцем. — Не смотри так... — Как? — Будто я... будто я что-то невероятное. — Ты и есть невероятное, — Чонгук сделал шаг. — Ты самое красивое, что я видел в жизни. Он опустился на колени. Медленно. Почтительно. Его губы коснулись колена Чимина — мягко, невесомо. Потом выше. Ещё выше. Поцелуи ложились дорожкой по внутренней стороне бедра, и Чимин задрожал, вцепившись пальцами в плечи Чонгука. — Чонгук... — Тш-ш, — альфа поднял глаза, не отрывая губ от его кожи. — Ты прекрасен. Весь. Каждая клеточка. Я хочу запомнить тебя таким. Его губы поднимались выше — к животу, к груди, к шее. Чимин дышал тяжело, сердце колотилось где-то в горле. Когда Чонгук наконец добрался до его губ и поцеловал, Чимин простонал в поцелуй. — Теперь ты, — прошептал он, отстраняясь. Чонгук выпрямился. Стянул оставшуюся одежду — и вот он уже стоит перед Чимином, такой же обнажённый, такой же уязвимый. Чимин смотрел на него. На широкие плечи. На рельефные мышцы. На смуглую кожу, по которой плясали тени от ночника. На его тело — совершенное, как у греческой статуи. — Ты Аполлон, — прошептал Чимин. — Честное слово. Как статуя. Только живой. Чонгук усмехнулся: — Аполлон? — Да. Бог солнца. Прекрасный и недосягаемый. — Для тебя я досягаемый, — Чонгук притянул его к себе. — Для тебя — всегда. Чимин прижался к нему, чувствуя тепло его тела. А потом опустил взгляд ниже. И замер. Его щёки вспыхнули — ещё ярче, чем прежде. — Это... — он запнулся. — Это правда войдёт в меня? Чонгук мягко взял его за подбородок и поднял его лицо: — Ты боишься? — Я... — Чимин нервно сглотнул. — Я никогда... у меня никого не было. Я девственник. Чонгук замер. Девственник. Его Чимин — чистый, нетронутый, драгоценный. И он — первый. Первый, кому Чимин доверился. Что-то внутри перевернулось. Нежность — острая, почти болезненная — затопила его с головой. — Эй, — он погладил Чимина по щеке. — Мы не будем торопиться. Если ты не готов — мы остановимся. В любой момент. Слышишь? — Я готов, — Чимин посмотрел ему в глаза. — Я хочу этого. Хочу тебя. Просто... будь нежным. Ладно? — Обещаю, — Чонгук поцеловал его в лоб. — Я буду нежным. Ты даже не почувствуешь боли. Он уложил Чимина на постель. Медленно. Осторожно. Будто тот был сделан из хрупчайшего стекла. Навис над ним, опираясь на локти, и долго смотрел в его глаза — карие, бездонные, полные страха и любви одновременно. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук. — Правда люблю. Чимин моргнул. На ресницах блеснули слёзы. — И я тебя люблю, — ответил он. — Несмотря ни на что. Чонгук не понял, что значило это «несмотря ни на что». Он просто наклонился и поцеловал его. А потом началась их ночь. Долгая. Нежная. Настоящая. Ночник отбрасывал золотистые тени на стены спальни. За окном шумели сосны, озеро блестело в лунном свете. Весь мир сузился до этой комнаты, до этой постели, до их переплетённых пальцев. Чонгук склонился над Чимином, убирая влажную прядь с его лба. Его движения были медленными, почти благоговейными. Он касался Чимина так, будто тот был величайшей драгоценностью — хрупкой, бесценной, единственной. — Не бойся, — прошептал он, заглядывая в глаза. — Я с тобой. Чимин смотрел на него снизу вверх — огромные глаза, в которых плескалась целая вселенная: страх, доверие, любовь. Он кивнул и притянул Чонгука ближе. Их губы встретились. Мягко. Нежно. Чонгук целовал его медленно, давая привыкнуть, почувствовать. Его руки скользили по телу Чимина — по плечам, по груди, по изгибу талии, — но не требовали, а спрашивали разрешения. — Ты прекрасен, — шептал он между поцелуями. — Самый прекрасный. Мой. Чимин выгнулся ему навстречу, и с его губ сорвался тихий стон — не боли, а наслаждения. — Чонгук... — Да, мой хороший? — Ещё... пожалуйста... Чонгук замер на секунду, глядя на него. Лицо Чимина раскраснелось, глаза затуманились, губы приоткрылись. Он был так красив в этот момент — открытый, уязвимый, полностью его. И Чонгук сорвался. Нежность сменилась страстью. Движения стали глубже, ритмичнее, требовательнее. Чимин вскрикнул — и тут же прикусил губу, но Чонгук покачал головой: — Не сдерживайся. Я хочу слышать тебя. Хочу знать, что тебе хорошо. — Мне... ах... мне больше чем хорошо... — выдохнул Чимин, впиваясь пальцами в его плечи. — Глубже... пожалуйста... Чонгук подчинился. Он чувствовал, как Чимин дрожит под ним, как его тело отвечает на каждое движение, как их сердца бьются в унисон — быстро, гулко, как одно целое. — Чимин, — прошептал он, наклоняясь к самому уху. — Я люблю тебя. Чимин распахнул глаза. В них блестели слёзы — не боли, а счастья. — Я влюбился в тебя, — продолжал Чонгук, не сбавляя ритма. — Впервые в жизни. По-настоящему. Одержимо. До дрожи. Я не могу без тебя. Слышишь? Не могу. Ты — всё. — Чонгук... — голос Чимина сорвался на стон. — Я сам не понял, как это случилось. Думал, что играю. Думал, что контролирую. А потом понял — я пропал. Пропал в тебе. Ты — мой воздух. Моя вода. Моя жизнь. Я без тебя не выживу. Не смогу. Чимин зажмурился. Слёзы потекли по вискам. Он знал, что Чонгук говорит искренне — сейчас, в эту минуту, это была правда. Но он знал и другое: как эта правда началась. И чем должна закончиться. Но сейчас, в этот момент, когда их тела двигались в едином ритме, когда сердце Чонгука колотилось напротив его собственного, когда слова любви звучали как клятва, — Чимин позволил себе забыть. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он. — До дрожи. До конца. И отдался ощущениям. Полностью. Без остатка. Ночь длилась бесконечно — и пролетела как одно мгновение. Они тонули друг в друге, шептали признания, касались так, будто завтра не наступит никогда. И для Чимина это было правдой: его «завтра» было под вопросом. Его «завтра» могло не случиться. Но этой ночью они были вместе. По-настоящему.

***

Чимин проснулся первым. Солнце только начинало пробиваться сквозь шторы, рисуя золотые полосы на деревянном полу. В камине ещё тлели угли, потрескивая в тишине. Пахло деревом, дымом и чем-то ещё — тёплым, родным, альфьим. Чонгук спал рядом. Его рука всё ещё лежала на талии Чимина — даже во сне он не отпускал. Лицо расслабленное, умиротворённое, ресницы чуть подрагивают. Никакой наглой ухмылки. Никакой маски. Просто Чонгук. Настоящий. Чимин смотрел на него и чувствовал, как сердце — его глупое, больное сердце — сжимается от нежности. Он поднял руку и осторожно, едва касаясь, провёл кончиками пальцев по брови Чонгука, по скуле, по линии подбородка. Чонгук пошевелился. Приоткрыл глаза. Увидел Чимина — и улыбнулся. Мягко. Сонно. Счастливо. — Доброе утро, — прошептал он хриплым со сна голосом. — Доброе, — Чимин улыбнулся в ответ. — Давно не спал так крепко, — Чонгук притянул его ближе, уткнулся носом в макушку. — Ты — моё лучшее снотворное. — Я думал, я тебя разбудил. — Разбудил. Но это лучшее пробуждение в моей жизни. Они лежали, обнявшись, ещё долго. Никуда не спешили. Ни о чём не думали. Просто были вместе. Чонгук гладил Чимина по спине, чертил какие-то узоры на его коже, целовал в макушку, в висок, в кончик носа. — Ты мой, — прошептал он. — Твой, — эхом отозвался Чимин. И в это мгновение это было правдой. — Я помогу тебе, — сказал Чонгук, когда они наконец выбрались из постели. — Поможешь с чем? — Умыться. Принять ванну. Всё, что захочешь. Чимин рассмеялся: — Я не инвалид, Чонгук. Я сам могу. — Я знаю, что ты можешь. Но я хочу. Можно? Чимин закатил глаза, но спорить не стал. Чонгук набрал тёплую ванну, помог ему забраться в воду, сам сел сзади, обхватив его руками. Мыльная пена пахла лавандой — точно как дома, у тёти. Чимин прикрыл глаза, откинулся на грудь Чонгука и чувствовал, как сильные руки мягко массируют его плечи. — Ты балуешь меня, — прошептал он. — Ты заслуживаешь, чтобы тебя баловали. Каждый день. Всю жизнь. Чимин промолчал. «Всю жизнь» — это было слишком. Он знал, что его жизнь — не «вся». Но сегодня он решил не думать об этом. После ванны Чонгук укутал его в огромное пушистое полотенце, усадил на диван перед камином и ушёл на кухню. Через полчаса оттуда потянулись запахи — умопомрачительные, сладкие, домашние. — Что ты там делаешь? — крикнул Чимин. — Завтрак! Не входи! — Почему? — Сюрприз! Чимин рассмеялся и остался на диване, кутаясь в полотенце. Когда Чонгук наконец позвал его, он вошёл на кухню и замер. Стол был накрыт так, будто они в дорогом ресторане. Свежие круассаны, фрукты, ягоды, мёд, домашнее варенье, яичница с зеленью, свежевыжатый сок и горячий шоколад — для Чимина. — Ты... ты сам это всё сделал? — Чимин не верил глазам. — А ты думал, я только драться умею? — Чонгук сиял. — Садись. Пробуй. Чимин сел, откусил круассан и застонал от удовольствия: — Это божественно. — Я старался. — Ты вообще умеешь готовить? — Я умею всё, — Чонгук подмигнул. — Особенно для тебя. Они завтракали, смеялись, кормили друг друга с рук. Чонгук слизывал мёд с губ Чимина, и это заканчивалось поцелуями, которые грозили перерасти во что-то большее — но они вовремя останавливались, потому что у них были планы на день. — Пойдём купаться! — Чимин тянул его за руку к озеру. Вода была прохладной, но чистой — прозрачной до самого дна. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи играли на поверхности воды, рассыпаясь искрами. Чимин скинул одежду и забежал в воду первым, взвизгнув от холода. — Трус! — крикнул Чонгук, оставшийся на берегу. — Я не трус! Просто вода холодная! — Тогда выходи! — Нет! Заходи ты! Чонгук усмехнулся, скинул шорты и бросился в воду — прямо в объятия Чимина. Они оба ушли под воду с головой, а когда вынырнули — смеялись, отплёвывались и брызгались, как дети. — Ты сумасшедший! — хохотал Чимин. — А ты меня любишь! — Люблю! Дурака такого люблю! Чонгук притянул его к себе, обхватил руками. Капли воды блестели на их коже. Они стояли по пояс в озере, прижавшись друг к другу, и мир вокруг исчез. Только вода. Только солнце. Только их дыхание. Чонгук поцеловал его. Медленно. Глубоко. Его руки скользнули под воду, и Чимин тихо ахнул. — Здесь?.. — прошептал он. — Здесь, — выдохнул Чонгук. — Никого нет. Только мы. И снова — страсть, накрывшая с головой. Вода плескалась вокруг них, солнце целовало их плечи, а они целовали друг друга, забыв обо всём. Чимин стонал, запрокидывая голову, и его стоны эхом разносились над озером. Чонгук шептал его имя, как молитву, и чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Потом они лежали на берегу, на пледе, и смотрели в небо. Облака плыли медленно, лениво, как и всё вокруг. Чимин положил голову на грудь Чонгука и слушал его сердце — сильное, ровное, живое. — Чонгук, — позвал он тихо. — М? — Мы не будем сегодня говорить ни о чём плохом, да? Ни о каких спорах, ни о каких проблемах. Только ты и я. Только этот день. Чонгук на секунду замер. Что-то в голосе Чимина показалось ему странным — но он не стал углубляться. Просто обнял его крепче и поцеловал в висок: — Только ты и я. Обещаю. Чимин закрыл глаза. Ему было хорошо. Так хорошо, как не было никогда в жизни. Он знал, что это ненадолго. Знал, что правда всё равно выйдет наружу. Но сегодня — только сегодня — он позволил себе быть счастливым. Они пролежали так до вечера. Купались ещё несколько раз, кормили уток на озере, собирали ракушки на берегу. Чонгук фотографировал Чимина на фоне заката, и тот уже не смущался — улыбался, позировал, даже корчил рожицы. — Вот эту — на аву, — сказал Чимин, показывая на снимок, где они оба смеются, обнявшись. — Уже поставил, — ответил Чонгук. Вечером они снова сидели у камина. Чонгук накинул плед на плечи Чимина, принёс горячий чай. Они смотрели на огонь и молчали. Но это молчание было уютным, тёплым, полным невысказанной нежности. — Спасибо, — вдруг сказал Чимин. — За что? — За этот день. За эту ночь. За всё. Я... я никогда не был так счастлив. Чонгук повернулся к нему и взял его лицо в ладони: — Это только начало. Слышишь? Мы будем счастливы. Всегда. Я сделаю всё, чтобы ты улыбался каждый день. Чимин улыбнулся. Но глаза его были грустными — Чонгук не заметил. — Я знаю, — прошептал он. — Ты сделаешь всё. Они обнялись и сидели так, пока огонь не догорел до углей. А потом снова поднялись в спальню, и эта ночь была такой же прекрасной, как предыдущая — полной нежности, шёпота и признаний. Они решили не трогать тему спора. Просто быть вдвоём. Просто любить. Но где-то в городе, на телефоне Софии Пак, лежало видео из клуба. А в голове Чимина — план, который он не отменил. Завтра они вернутся в город. И всё изменится.

***

Машина остановилась у особняка. Двигатель затих. В салоне повисла тишина — тёплая, уютная, пропитанная запахом их тел и воспоминаниями о прошедших днях. Чимин отстегнул ремень и повернулся к Чонгуку: — Ну вот. Я дома. — Дома, — эхом повторил Чонгук. Они смотрели друг на друга. Прошло всего два дня, а казалось — целая жизнь. Два дня на берегу озера. Две ночи в объятиях друг друга. И теперь — возвращение в реальность. — Иди ко мне, — прошептал Чонгук. Чимин потянулся к нему. Их губы встретились — и поцелуй получился глубоким, долгим, отчаянным. Будто они прощались. Будто боялись, что это в последний раз. Чонгук целовал его так, словно пытался запомнить вкус. Словно пытался вдохнуть его в себя и оставить там навсегда. Его руки держали лицо Чимина, большие пальцы гладили скулы, а губы не хотели отпускать. — Чонгук... — выдохнул Чимин, мягко отстраняясь. — Мы же через несколько часов увидимся. — Знаю, — Чонгук прижался лбом к его лбу. — Но я уже скучаю. — Ты видел меня две минуты назад. — Этого мало. Я скучаю по тебе каждый миг, когда тебя нет рядом. Это ненормально, да? Чимин тихо рассмеялся. Но в его смехе была грусть, которую Чонгук не услышал. — Ненормально, — согласился он. — Но я тоже скучаю. — Тогда останься. Поехали ко мне. Или давай ещё куда-нибудь. Не хочу тебя отпускать. — Нельзя. Меня тётя ждёт. Она волнуется. Чонгук вздохнул и нехотя разжал объятия: — Ладно. Но через три часа ты мой. Договорились? — Договорились, — Чимин поцеловал его в щёку, схватил сумку и выскользнул из машины. Он почти бежал к дому. Улыбался и махал рукой. Чонгук смотрел ему вслед, чувствуя, как сердце сжимается от нежности. «Я расскажу ему, — решил он в сотый раз. — Сегодня. О споре. О всём. Пусть лучше узнает от меня». Он завёл двигатель и уехал, не подозревая, что Чимин уже всё знает. Чимин закрыл за собой дверь. Улыбка сползла с лица, как осенний лист с дерева. Он прислонился спиной к двери, чувствуя, как подкашиваются ноги. Сумка выпала из рук. Он сполз вниз. На пол. Прямо в прихожей. И заплакал. Слёзы текли горячими ручьями, плечи тряслись, дыхание сбивалось. Он зажимал рот ладонью, чтобы не закричать, не разрыдаться в голос, не разбудить всю округу своим горем. Он плакал не от обиды. Не от жалости к себе. Он плакал от любви. От того, что впервые в жизни влюбился так сильно, так глубоко, так безнадёжно. От того, что его любовь началась как игра. От того, что она должна закончиться по его же плану. «Почему, — думал он, захлёбываясь слезами. — Почему именно он? Почему я не могу просто развернуться и уйти? Почему я люблю его даже сейчас, зная, что всё было ложью?» — Чимин! София сбежала по лестнице, увидела его на полу и бросилась к нему. Опустилась на колени, обняла, прижала к себе. — мальчик мой... что случилось? Что он сделал? — Ничего, — прошептал Чимин сквозь слёзы. — Он ничего не сделал. В том-то и дело. Он был идеальным. Он был... он был таким, о ком я мечтал всю жизнь. София молча гладила его по спине, по волосам, баюкала, как в детстве. — Я люблю его, тётя, — Чимин поднял на неё заплаканные глаза. — Впервые в жизни. Так сильно, что больно дышать. И мне плохо. Мне так плохо, что хочется умереть. — Не говори так, — строго сказала София. — Никогда не говори так. — Но это правда. Мне осталось чуть-чуть. И я думал: пусть хоть это «чуть-чуть» я буду счастлив. А теперь... теперь я не знаю, смогу ли я его бросить. София взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на себя: — Ты не обязан этого делать. Ты можешь просто уйти. Без сцены. Без мести. Просто исчезнуть из его жизни. Так будет лучше для тебя. — Нет, — Чимин покачал головой. — Я хочу быть с ним до конца. До того самого срока, который он пообещал друзьям. Пусть он думает, что победил. Пусть думает, что я его — полностью, без остатка. А потом... потом я уйду. — Зачем тебе это? — Потому что я хочу хоть что-то значить для него, — Чимин горько улыбнулся. — Пусть это была игра. Пусть я был ставкой. Но я хочу, чтобы, когда я умру, он вспомнил меня. Вспомнил и понял, что потерял. Может быть, тогда он станет другим. Может быть, тогда он поймёт, что нельзя играть с чужими сердцами. София смотрела на него с болью. Она не знала, что сказать. Её племянник был обречён — врачи разводили руками. И теперь он тратил свои последние месяцы на то, чтобы дать урок избалованному альфе. — Ты слишком добрый для этого мира, — прошептала она. — Нет, — Чимин покачал головой. — Я просто влюблённый дурак. В этот момент дверь гостиной открылась. На пороге стоял высокий альфа с тёплыми карими глазами и растрёпанными русыми волосами. Он смотрел на Чимина, сидящего на полу в слезах, и его лицо исказилось от боли. — Чимин-а... — Лука? — Чимин моргнул, не веря глазам. — Ты... ты что здесь делаешь? Лука пересёк комнату в три шага, опустился на колени и крепко обнял Чимина. — Твоя тётя позвонила мне. Рассказала всё. Я прилетел первым рейсом. Лука был старым другом. Они выросли вместе в Штатах, пока Чимин не переехал. Лука был альфой — но не таким, как Чонгук. Он был мягким, заботливым, похожим на старшего брата. Они не виделись больше года, но сейчас, в эту минуту, его присутствие было именно тем, что нужно Чимину. — Ты прилетел из-за меня? — прошептал Чимин. — Конечно, — Лука сжал его крепче. — Ты — моя семья. Я говорил тебе: что бы ни случилось, я всегда буду рядом. И я здесь. И я никому не позволю тебя обидеть. Чимин уткнулся в его плечо и снова заплакал — но теперь это были слёзы облегчения. Он не один. У него есть тётя. У него есть Лука. Они — его настоящая семья. Не та, что играет в игры, а та, что держит за руку, когда больно. София смотрела на них, и по её щекам тоже текли слёзы. Она подошла и обняла обоих. Втроём они стояли на полу в прихожей — хрупкая женщина, которая потеряла всех, кроме племянника; молодой альфа, который прилетел через океан ради друга; и омега, который впервые в жизни влюбился — и знал, что его любовь обречена. — Мы справимся, — прошептала София. — Вместе. Слышите? Вместе мы справимся.

***

А тем временем Чонгук стоял у ворот родительского особняка. Он не был здесь уже несколько месяцев. Отношения с родителями были натянутыми: они не одобряли его образ жизни, он не хотел слушать их нравоучения. Но сегодня что-то изменилось. Что-то внутри него требовало наладить всё, что было сломано. Он вошёл. Мать, госпожа Чон, встретила его в гостиной. Она поднялась с кресла, удивлённая: — Чонгук? Ты... ты пришёл? — Привет, мам. Он обнял её. Впервые за долгое время — искренне, без дежурной холодности. Госпожа Чон замерла, а потом обняла его в ответ — крепко, как в детстве. — Что-то случилось? — прошептала она. — Нет. Просто... я хотел тебя увидеть. И отца. С работы вызвали и господина Чона. Через час они втроём сидели за столом, пили чай, и Чонгук рассказывал. Не о споре — об этом он молчал. О Чимине. О том, как встретил его. Как сначала бесился. Как потом понял, что не может без него. Как изменился. — Я стал другим, — сказал он, глядя в чашку. — Из-за него. Он... он показал мне, каким я могу быть. Я хочу быть лучше. Ради него. Родители переглянулись. Госпожа Чон взяла сына за руку: — Мы заметили. Ты улыбаешься. По-настоящему. Не так, как раньше — нагло, вызывающе. А тепло. Счастливо. — Ты стал похож на человека, которым мы хотели тебя видеть, — добавил отец. — Ответственным. Взрослым. Влюблённым. — Я влюблён, — признал Чонгук. — Впервые в жизни. До дрожи. До безумия. Я не могу без него. — Так познакомь нас с ним, — улыбнулась мать. — Обязательно. Скоро. Чонгук ушёл из родительского дома с лёгким сердцем. Впервые за много лет он чувствовал, что всё налаживается. Что он стал тем, кем должен был быть всегда. Что его жизнь наконец-то обрела смысл. Он не знал, что в это же время Чимин плакал в объятиях тёти и старого друга. И что до финала осталось всего ничего.

***

Кафетерий гудел как улей. Студенты обедали, смеялись, обсуждали последние новости. За столиком в углу сидели трое: Юнги, Хосок и Чонгук. Последний почти не притрагивался к еде — просто крутил в пальцах стакан с кофе и смотрел куда-то сквозь стену, думая о своём. О Чимине. О прошедших днях. О том, как сильно он хочет быть с ним прямо сейчас. — Кстати, о споре, — начал Юнги, лениво помешивая чай. — Ты уже, я так понимаю, всё? Переспал с ним? Признание скоро? Чонгук дёрнулся, будто его ударили. Стакан замер в пальцах. — Не сейчас, — сказал он тихо. — Давайте о другом. — В смысле «о другом»? — Хосок удивлённо вскинул брови. — Чонгук, это же наш главный проект. Ты три недели... — Я сказал: не сейчас, — голос Чонгука стал жёстче. — Да что с тобой такое? — Хосок не унимался. — Ты сам на себя не похож. Мы просто спросили... Чонгук медленно поднял голову. Его взгляд — тяжёлый, тёмный, опасный — упёрся в Хосока, и тот осёкся на полуслове. — Я сказал, — произнёс Чонгук, чеканя каждое слово, — давайте. Поговорим. О другом. В воздухе повисла тишина. Юнги и Хосок переглянулись. Они знали этот взгляд. Знали этот тон. Чонгук редко бывал таким — но если бывал, с ним лучше не спорить. Даже лучшие друзья боялись его в такие моменты. Он был альфой, который мог сломать одним ударом. И он делал это раньше. — Поняли, — кивнул Юнги, отводя глаза. — Другое так другое. Хосок тоже промолчал, уткнувшись в свою тарелку. Тема спора была закрыта. Надолго. Может, навсегда. Чонгук выдохнул и снова уставился в окно. «Я не могу больше об этом слышать, — думал он. — Спор. Игра. Ставки. Как же меня тошнит от этих слов. Я люблю его. По-настоящему. И никто больше не заставит меня думать иначе». И в этот момент он увидел их. У главного входа в академию остановилась машина. Чёрный седан, дорогой, но неброский. Дверца открылась, и из машины вышел Чимин — лёгкий, улыбающийся, в светлом пальто. А следом за ним — высокий альфа с русыми волосами, в элегантном пальто. Они вместе. Они улыбаются. Чимин смеётся, запрокидывая голову, а альфа наклоняется ближе и мягко поправляет ему шарф. Нежно. Заботливо. Как будто имеет на это право. Стакан в пальцах Чонгука треснул. — Это ещё кто? — прошептал он, не отрывая взгляда от пары у входа. Юнги и Хосок проследили за его взглядом и напряглись. — Без понятия, — сказал Юнги. — Впервые вижу. — Высокий, симпатичный, — добавил Хосок. — И явно не просто друг. Ты глянь, как он на него смотрит. Чонгук видел. Видел всё. Как этот незнакомый альфа касается плеча Чимина. Как наклоняется к его уху, что-то шепчет. Как Чимин улыбается — не вежливо, не сдержанно, а тепло, искренне, будто этому альфе можно доверять. Что-то внутри Чонгука взорвалось. Он поднялся. Резко. Стул отлетел назад и с грохотом упал на пол. Весь кафетерий замер, оборачиваясь на него, но Чонгук уже ничего не замечал. Он пересёк помещение в несколько шагов, вышел через стеклянные двери во внутренний двор — и направился прямо к ним. Лука заметил его первым. Его рука, лежавшая на плече Чимина, чуть напряглась. — Чимин, — тихо сказал он, — это, кажется, твой... Чимин обернулся. Увидел Чонгука — его горящие глаза, сжатые кулаки, желваки на скулах — и всё понял. — Чонгук, подожди... Но Чонгук уже был рядом. Он схватил Чимина за запястье — крепко, почти грубо — и дёрнул к себе. — Ты кто такой? — голос низкий, рычащий, альфа-инстинкты рвались наружу. Он смотрел на Луку так, будто готов был убить на месте. Лука выпрямился. Он был почти одного роста с Чонгуком, но держался иначе — спокойно, без агрессии. Однако взгляд его стал твёрдым. — Меня зовут Лука, — сказал он ровно. — Я друг Чимина. Давний. Мы выросли вместе. А ты, я так понимаю, Чонгук. — Друг? — Чонгук горько усмехнулся. — Что-то не похоже. — Это не твоё дело, как я отношусь к Чимину, — спокойно ответил Лука. — Главное, что я всегда рядом, когда ему плохо. В отличие от некоторых. Чонгук дёрнулся, как от пощёчины. Лука явно знал что-то, чего не знал он. И от этого внутри всё кипело ещё сильнее. — Чонгук, пожалуйста, — Чимин попытался освободить запястье. — Лука просто приехал меня поддержать. Он мой друг. Ничего больше. — Поддержать? От чего поддержать? — Чонгук перевёл взгляд на него. — Что случилось? Ты мне что-то не договариваешь? Чимин закусил губу. Он не мог сказать. Не сейчас. Не здесь. — Ничего. Просто... мне нужно было увидеть старого друга. Чонгук смотрел на него. На его виноватые глаза. На Луку, стоящего слишком близко. На то, как тот смотрит на Чимина — заботливо, нежно, почти... любяще. Ревность сжигала его изнутри. Чонгук чувствовал, как звериная часть его сущности — альфа, собственник, хищник — рвётся наружу. «Моё. Только моё. Никто не смеет». Он схватил Чимина за руку и молча потащил за собой. Прочь от Луки. Прочь от чужих глаз. Прочь. — Чонгук! — Чимин пытался упираться, но альфа был слишком силён. — Куда ты меня тащишь?! — Поговорить. Лука сделал шаг вперёд: — Эй, ты! Если ты ему навредишь... Чонгук резко обернулся. Его взгляд был таким, что Лука замер на месте. — Я никогда ему не наврежу, — процедил Чонгук. — А ты держись от него подальше. Понял? Он не стал ждать ответа. Дёрнул Чимина за собой и через минуту уже усаживал его в свою машину. Хлопнула дверца. Двигатель зарычал. Спорткар сорвался с места, оставляя позади академию, Луку и любопытные взгляды студентов.

***

В машине было тихо. Только шум мотора и тяжёлое дыхание Чонгука. Он вцепился в руль так, что костяшки побелели. Смотрел на дорогу. Молчал. Чимин сидел на пассажирском сиденье, прижавшись к дверце. Он смотрел на Чонгука — на его напряжённый профиль, на пульсирующую жилку на виске, на губы, сжатые в тонкую линию. И чувствовал странное, противоречивое: страх и нежность одновременно. — Чонгук, — позвал он тихо. Тишина. — Чонгук, пожалуйста, остановись. Поговори со мной. Альфа резко вывернул руль и съехал на обочину. Машина замерла. Двигатель заглох. Тишина стала оглушительной. Чонгук сидел, глядя прямо перед собой. Потом медленно повернулся. Его глаза горели — не яростью, нет. Чем-то другим. Отчаянием. Болью. Ревностью, которая разъедала изнутри. — Кто он? — спросил он тихо. — Этот Лука. Кто он тебе? — Я же сказал, — Чимин старался говорить спокойно. — Старый друг. Мы выросли вместе в Штатах. Он знает меня с детства. — Он смотрит на тебя не как друг. — Это не важно. — Для меня — важно! — Чонгук ударил ладонью по рулю, и Чимин вздрогнул. — Ты... ты мой! Слышишь? Мой! А тут появляется какой-то альфа, который трогает тебя, шепчет тебе что-то, поправляет твой шарф так, будто имеет на это право! Я смотрел на это и... и... Он замолчал, переводя дыхание. — И что? — тихо спросил Чимин. Чонгук повернулся к нему. Его глаза блестели — и это были почти слёзы. У Чон Чонгука. Который никогда не плакал. — И я сгорал, — прошептал он. — Сгорал от ревности. Я думал, что разнесу там всё. Что убью его. Что никогда не позволю никому так смотреть на тебя. Ты — моё. Моё. И я... Он осёкся. Потом сказал — тихо, почти сломленно: — Я схожу с ума от одной мысли, что кто-то может забрать тебя у меня. Чимин смотрел на него. На этого сильного, гордого, избалованного альфу, который сейчас выглядел как потерянный мальчик. На его дрожащие губы. На сжатые кулаки. На глаза, полные страха — настоящего, животного страха потери. И сердце Чимина дрогнуло. «Он правда любит меня, — понял он. — Может быть, это началось как игра. Но сейчас — сейчас он любит. По-настоящему». — Чонгук, — Чимин протянул руку и мягко коснулся его щеки. — Я твой. Только твой. Лука — друг. Не больше. Он просто приехал поддержать меня, потому что... потому что мне было нужно. Но ты — единственный, кого я люблю. Понимаешь? Чонгук прижался щекой к его ладони и закрыл глаза. — Я боюсь, — прошептал он. — Впервые в жизни боюсь. Боюсь потерять тебя. — Не потеряешь, — солгал Чимин. — Я здесь. Я с тобой. Чонгук открыл глаза. Подался вперёд и прижался губами к губам Чимина. Поцелуй был отчаянным, солёным от непролитых слёз, полным невысказанных слов. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук, отрываясь. — Я так сильно тебя люблю, что это пугает. — И я тебя, — ответил Чимин. — Не бойся. Всё будет хорошо. Он знал, что лжёт. Знал, что «хорошо» не будет. Что финал уже близко. Но сейчас, в эту минуту, он просто хотел быть с ним. Просто хотел верить, что их любовь — настоящая. Хотя бы на мгновение. В машине повисла тишина. Чонгук всё ещё тяжело дышал после признания, его пальцы дрожали на руле. Он смотрел на Чимина — такого хрупкого, такого родного — и не мог понять, как жил без него раньше. И тогда Чимин сам потянулся к нему. Без слов. Без объяснений. Просто обхватил его лицо ладонями и прижался губами к его губам. — Я хочу тебя, — прошептал он, отрываясь на секунду. — Здесь. Сейчас. — Чимин... — Пожалуйста. И Чонгук сдался. Он перетащил Чимина на заднее сиденье — там было больше места. Их одежда летела на пол, дыхание смешивалось, пальцы путались в волосах. Чонгук был самой нежностью и самой страстью одновременно — он шептал имя Чимина как молитву, целовал каждый сантиметр его кожи. Машина качалась в такт их движениям. Со стороны, наверное, это выглядело дико — но им было всё равно. Весь мир сузился до этого салона, до этих прикосновений, до этого жаркого шёпота. Чонгук двигался глубоко, сильно, и с его губ срывались слова — грубые, собственнические, полные первобытной альфьей страсти: — Ты моё... только моё... никому не отдам... убью любого, кто прикоснётся... Чимин стонал, запрокидывая голову, впиваясь пальцами в плечи Чонгука. Он тонул в этих ощущениях, в этой любви, в этой боли, которая была слаще любой радости. — Твой... только твой... — выдыхал он в ответ. Финальная волна накрыла обоих одновременно. Чонгук рухнул на Чимина, тяжело дыша, и их сердца колотились в унисон — быстро, гулко, как одно целое. А потом Чимин затих. — Чимин? — Чонгук приподнялся, заглядывая в его лицо. — Чимин, эй... Глаза Чимина были закрыты. Лицо бледное, губы потеряли цвет. Он не отвечал. — Чимин! — голос Чонгука сорвался на крик. Он схватил его за плечи, начал трясти, гладить по щекам, целовать — в губы, в лоб, в глаза. Его руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Страх — животный, ледяной, чудовищный — сковал его целиком. — Чимин, пожалуйста... пожалуйста, очнись... не пугай меня так... дыши... дыши... Он целовал его безостановочно — будто поцелуи могли вернуть его к жизни, будто его дыхание могло вдохнуть жизнь в это хрупкое тело. Прошла минута. Или вечность. Ресницы Чимина дрогнули. Он медленно открыл глаза — затуманенные, но живые. — Чонгук... — прошептал он слабо. — Чимин! — альфа едва не задохнулся от облегчения. — Ты... ты... что это было?! Что случилось?! — Я просто утомился, — Чимин слабо улыбнулся. — Всё хорошо. Правда. Не пугайся. — «Не пугайся»?! — голос Чонгука дрожал. — Ты потерял сознание! На минуту! Я думал, что ты... что с тобой... Он не смог договорить. Просто прижал Чимина к себе — крепко, до хруста, будто пытался оградить от всего мира. Зарылся лицом в его волосы и замер. — Ты самый ценный человек в этом мире, — прошептал он. — Слышишь? Самый ценный. Я не переживу, если с тобой что-то случится. Чимин прикрыл глаза, чувствуя, как сильные руки обнимают его, как сердце Чонгука колотится напротив его собственного. «Ты не знаешь, — подумал он. — Ты не знаешь, что со мной уже случилось. И что случится. Но сейчас... сейчас я просто хочу быть с тобой». Он поднял руку и мягко погладил Чонгука по спине: — Я здесь. Я в порядке. Не отпускай меня. — Никогда, — выдохнул Чонгук. — Никогда не отпущу. Он чуть отстранился. Его взгляд упал на грудь Чимина — туда, где тонкий шрам пересекал кожу. След от операции. Чонгук знал о ней — читал в медицинских документах. Знал, но никогда не спрашивал. Сейчас он наклонился и мягко, почти благоговейно прижался губами к этому шраму. — Всё хорошо с тобой? — спросил он тихо. — Правда? Чимин замер. Потом положил ладонь на затылок Чонгука и прошептал: — Да. Всё хорошо. «Ложь, — подумал он. — Опять ложь. Но пусть лучше так. Пусть он не знает. Пусть хоть немного побудет счастливым». Чонгук поднял голову и заглянул ему в глаза: — Ты бы сказал мне, если бы что-то было не так? Чимин улыбнулся — мягко, грустно: — Конечно. — Обещаешь? — Обещаю. Чонгук выдохнул и снова обнял его — бережно, как хрупчайшую драгоценность. — Я испугался, — признался он. — Так сильно, как никогда в жизни. — Прости. Я не хотел тебя пугать. — Не извиняйся. Просто... просто будь рядом. Всегда. Чимин промолчал. «Всегда» — это слово для него звучало иначе. Его «всегда» было коротким. Но он не хотел думать об этом сейчас. — Давай поедем куда-нибудь, — вдруг сказал он, приподнимаясь на локте. — Я хочу кушать. Умираю с голоду. Чонгук моргнул, а потом рассмеялся — с облегчением, с нежностью, с любовью. — Кушать? После всего? — А что? — Чимин захлопал ресницами. — У меня аппетит проснулся. Чонгук покачал головой и поцеловал его в нос: — Ты невозможный. — Но ты меня любишь. — Люблю. Больше жизни. Они оделись, всё ещё обмениваясь тёплыми улыбками и случайными прикосновениями. Чонгук завёл двигатель, взял Чимина за руку и больше не отпускал всю дорогу. — Куда хочешь? — спросил он. — Куда угодно. Лишь бы с тобой. — Тогда я знаю одно место. Там подают лучшие десерты в городе. — Ты и десерты знаешь? — Чимин притворно удивился. — Я знаю всё, что может сделать тебя счастливым. Чимин улыбнулся, но в его глазах снова мелькнула тень. Чонгук не заметил. А Чимин думал: «Ты уже делаешь меня счастливым. Даже когда разбиваешь мне сердце».

***

Машина уехала, оставив позади тихую обочину. А где-то вдалеке, в кафетерии академии, Юнги и Хосок всё ещё сидели за столиком и обсуждали своего друга. — Он реально изменился, — сказал Хосок. — Ты заметил? Он никогда таким не был. — Заметил, — мрачно ответил Юнги. — И это меня пугает. — Почему? Спор же идёт по плану. — По плану ли? — Юнги задумчиво посмотрел в окно. — Мне кажется, наш Чонгук сам попал в свою ловушку. И когда это кончится... кончится плохо. Для всех. — Давай позовём их в клуб, — сказал Хосок, растягивая губы в хитрой улыбке. — Чонгука и его ненаглядного Чимина. Юнги скептически приподнял бровь: — Чонгук не захочет. Ты же видел, как он на нас рычит. Он теперь пай-мальчик, забыл? — Вот именно! — Хосок подался вперёд, его глаза горели азартом. — Мы устроим игру. «Правда или желание». И сделаем так, чтобы Чимину выпало желание — поцеловать другого альфу. Хотя бы в щёчку. Я заплачу кому надо, подставлю нужную карту. И посмотрим... — Посмотрим на что? — Если Чонгук сбесится, значит, это уже не игра. Значит, он реально поплыл. А если нет... значит, всё идёт по плану, и мы зря паникуем. Юнги помолчал. Идея была рискованной. Чонгук в ярости был опасен — они оба это знали. Но любопытство пересилило. — Хорошо. Но если что — ты сам будешь перед ним отвечать. — Договорились.

***

Чонгук не хотел везти Чимина в «Эклипс». Вообще. — Там душно, грязно и полно придурков, — сказал он, когда Чимин спросил, почему они ни разу не были в клубе вместе. — Но твои друзья нас зовут. Разве не грубо отказываться? — Мои друзья — идиоты. Особенно Хосок. — Чонгук, — Чимин взял его за руку. — Всего на пару часов. Я хочу увидеть, где ты проводил время. Хочу быть частью твоей жизни. Чонгук посмотрел на него. На эти глаза, на эту улыбку. И сдался. — Хорошо. Но если что-то пойдёт не так — мы сразу уходим. Договорились? — Договорились. Он не хотел признаваться Чимину в истинных причинах своего нежелания. Во-первых, там будут омеги — те самые, что вечно вешались на него, липли, шептали пошлости. Он не хотел, чтобы Чимин это видел. Во-вторых, его друзья — наглые, избалованные, с грязными шутками. В-третьих, альфы. Худшие из худших. Наглые, пьяные, которые могут посмотреть на Чимина не так. А Чонгук был собственником. Он скорее убьёт, чем позволит кому-то даже взглянуть на его омегу. Но Чимин хотел пойти. И Чонгук не мог отказать. «Эклипс» встретил их привычным гулом басов, дымом и мельтешением тел. Вип-зона была зарезервирована. Юнги и Хосок уже сидели на диванах — с бокалами, с омегами, как обычно. Чонгук крепко держал Чимина за руку, ведя через толпу. Он чувствовал на себе взгляды — оценивающие, любопытные, завистливые. Кто-то шептался: «Это тот самый? Новый омега Чонгука? Худенький какой. Симпатичный». Чонгук скрипнул зубами и притянул Чимина ближе. Они сели. Чимин вежливо поздоровался с друзьями. Юнги кивнул, Хосок расплылся в улыбке: — О, Чимин-а! Рады видеть! Выпьешь чего-нибудь? — Ему сок, — отрезал Чонгук прежде, чем Чимин успел ответить. — Какой заботливый альфа, — хмыкнул Хосок. Не прошло и десяти минут, как к их столику подплыла омега — та самая, с алыми губами, которая вечно липла к Чонгуку. Она не заметила Чимина. Или сделала вид, что не заметила. — Чонгук-и! — проворковала она, опускаясь на подлокотник рядом с ним. — Сколько лет! Ты совсем пропал. Я скучала... Чонгук напрягся. Он почувствовал, как Чимин замер рядом. — Я не один, — сказал он холодно. Омега перевела взгляд на Чимина, оценила его с ног до головы и презрительно скривила губы: — И что? Я просто поздороваться. — Исчезни, — голос Чонгука прозвучал как удар хлыста. — Быстро. Пока я добрый. — Но Чонгук... — Ты оглохла? Я сказал — исчезни. Омега побледнела, вскочила и исчезла в толпе. Чонгук повернулся к Чимину. Тот сидел, глядя в свой стакан с соком, и его лицо было каменным. — Чимин... — Я в порядке. — Ты дуешься. — Я не дуюсь. — Ты дуешься. Я вижу. Чимин наконец поднял глаза. В них плескалась ревность — острая, жгучая, детская. — Она к тебе прикасалась. И говорила, что скучает. Это нормально? — Нет. Но я её прогнал. Я всегда прогоняю. Ты — единственный. Правда. Чимин помолчал, потом тихо сказал: — Мне не нравится, что они все смотрят на тебя так. Будто ты их собственность. — Я не их, — Чонгук взял его за подбородок и заставил посмотреть в глаза. — Я твой. Только твой. И никто больше. Чимин выдохнул и чуть расслабился. Но осадок остался. — Играем! — объявил Хосок, хлопая в ладоши. — «Правда или желание»! Все участвуют. Даже ты, Чимин. Чимин напрягся. Чонгук тоже. — Мы не играем, — сказал он. — Да ладно тебе, Чонгук-а! Это просто игра. Ничего такого. Клянусь. Чонгук хотел отказаться, но Чимин тронул его за руку: — Давай. Один раунд. Что плохого может случиться? Он ошибался. Игра началась. Всё шло мирно: кто-то рассказывал постыдные истории, кто-то выполнял глупые желания. Хосок подмигнул Юнги — тот незаметно кивнул. Карта была подстроена. — Чимин! — объявил Хосок, вытягивая бумажку. — Тебе выпало желание! Чимин моргнул. Чонгук напрягся. — Какое? — спросил Чимин осторожно. Хосок сделал вид, что читает: — Поцеловать... — он выдержал паузу, — вон того альфу. В щёчку. Он указал на высокого брюнета у барной стойки. Тот явно был подставным — Хосок заранее заплатил ему. Повисла тишина. Чонгук медленно поднял голову. — Что? — его голос прозвучал угрожающе низко. — Правила есть правила, Чонгук, — пожал плечами Хосок. — Это просто игра. Ничего серьёзного. В щёчку же. — Ты с ума сошёл? — Чонгук начал подниматься. — Я не позволю... — Я сделаю это, — вдруг сказал Чимин. Чонгук замер: — Что? — Это просто игра, Чонгук, — Чимин пожал плечами, хотя внутри всё дрожало. — Один поцелуй в щёку. Ничего страшного. Он встал. Пересёк зал. Альфа у бара уже ждал его с глупой ухмылкой. Чимин наклонился, быстро клюнул его в щёку и тут же отстранился. — Готово. Он повернулся — и встретился взглядом с Чонгуком. Этот взгляд был чёрным. Абсолютно чёрным от ярости. — Чонгук, — начал Чимин, — я... Он не договорил. Чонгук уже пересёк зал в три шага. Схватил того альфу за шкирку и бросил на пол. Удар. Ещё удар. Альфа даже не пытался сопротивляться — он был ошеломлён, а Чонгук был в бешенстве. — Ты! — удар. — Коснулся! — удар. — Его! — Чонгук, остановись! — Чимин схватил его за плечо, но Чонгук стряхнул его руку, даже не обернувшись. — Никто не смеет! — он снова замахнулся, но тут вмешалась охрана. Чонгука оттащили. Альфу унесли. Хосок и Юнги сидели, вжавшись в диван — они явно не ожидали такого поворота. — Чонгук, пожалуйста... — Чимин попытался снова. — Молчи! — рявкнул Чонгук, схватил его за запястье и потащил к выходу. — Мы уходим. Машина летела по ночному городу. Чонгук гнал, не разбирая дороги. Чимин сидел на пассажирском сиденье, вжавшись в кресло, и молчал. Атмосфера была раскалённой. — Чонгук, — позвал он тихо. Ответа не было. — Чонгук, пожалуйста, остановись. Давай поговорим. Машина резко свернула на обочину и замерла. Чонгук заглушил двигатель. Тишина. Только их дыхание. А потом он повернулся. Его глаза горели. Зрачки расширены. Он дышал тяжело и рвано. — Ты, — прошептал он, подаваясь вперёд. — Ты — моё. Он схватил Чимина за воротник и впился в его губы. Поцелуй был жёстким, требовательным, на грани боли. Чимин почувствовал вкус крови — Чонгук прокусил ему губу, но ему было всё равно. — Только я, — рычал Чонгук между поцелуями. — Только я имею право касаться тебя. Только я. Слышишь? Никто другой. Никто. Его руки срывали одежду — с Чимина, с себя. Он стаскивал пиджак, рубашку, ремень. Чимин не сопротивлялся. Он сам хотел этого. Хотел, чтобы Чонгук забрал его, присвоил, стёр чужие прикосновения. Чонгук наклонился и начал целовать его — везде, где тот альфа даже смотрел на Чимина. Щека. Плечо. Шея. Он ставил метки — жадные, тёмные, собственнические. — Я выжгу его, — шептал он, покрывая поцелуями каждый сантиметр. — Выжгу всё, к чему он прикасался. Ты — только моё. Чимин стонал, запрокидывая голову. Он чувствовал, как злость Чонгука смешивается со страстью, как его движения становятся одновременно грубыми и отчаянными. Как альфа берёт его прямо там, на заднем сиденье, и шепчет его имя, и ставит метки, и проклинает весь мир, который посмел прикоснуться к его сокровищу. Когда всё закончилось, они лежали, обессиленные. Чонгук тяжело дышал, уткнувшись лицом в шею Чимина. Его пальцы гладили свежие метки — нежно, извиняясь. — Прости, — прошептал он. — Я не должен был быть таким грубым. — Всё хорошо, — ответил Чимин. — Я сам этого хотел. — Я не могу... не могу видеть, как кто-то касается тебя. Я схожу с ума. Я убил бы его. — Я знаю. — Я люблю тебя. До безумия. — Я знаю. Они помолчали. Чонгук завёл двигатель, и они поехали. В машине было тихо. Чимин сидел, прижавшись щекой к холодному стеклу, и думал. Чонгук реально влюбился. Безумно. До дрожи. Сильно. Это больше не игра. «И это самое страшное, — думал Чимин. — Потому что я не могу ответить ему тем же. Не могу быть с ним. Не могу подарить ему долгую жизнь. Я тяну его в свою могилу. Лучше бы это была игра. Лучше бы он меня бросил. Тогда было бы легче. Он бы прожил свою жизнь, а я бы... я бы просто ушёл». По его щеке скатилась слеза. Чонгук не заметил — он смотрел на дорогу. А Чимин смотрел в темноту за окном и думал: «Скоро. Скоро я отпущу тебя. Дай мне ещё немного времени. Дай мне просто побыть с тобой. Ещё чуть-чуть». Ночь проглатывала машину, а вместе с ней — их последние счастливые дни.

***

Чонгук сидел в кафетерии, лениво помешивая кофе. Рядом, как всегда, Юнги и Хосок. Они о чём-то болтали, но он не слушал. Он думал о Чимине. О том, что они делали прошлой ночью. О том, как Чимин стонал его имя. О том, как они лежали, обнявшись, и Чонгук чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. «Сегодня я расскажу ему, — подумал он в сотый раз. — О споре. О том, как всё началось. И буду молить о прощении». Он не знал, что правда его опередила. Двери кафетерия открылись. В проёме стояли двое. Чимин — бледный, с тёмными кругами под глазами. Он явно не спал всю ночь. И рядом с ним — Лука. Высокий альфа с русыми волосами, который держал его за руку. Не как друг. Как кто-то, кто имеет на это право. Чонгук замер. Стакан с кофе застыл на полпути к губам. — Что за... — начал Хосок, но осёкся, глядя на лицо Чонгука. Чимин шёл через весь кафетерий. Шаг за шагом. Медленно. Лука шагал рядом, не отпуская его руки, будто был его опорой. Все взгляды устремились на них. Разговоры стихали. Чонгук поднялся. Его стул отъехал назад с громким скрежетом. — Чимин, — его голос был тихим, но напряжённым, как натянутая струна. — Что за дело? Почему ты с ним? Чимин остановился прямо перед ним. Посмотрел ему в глаза. В этом взгляде было всё: любовь, боль, решимость, отчаяние. Он отпустил руку Луки. Выпрямился. И заговорил — громко, чётко, так, чтобы слышал весь кафетерий. — Я люблю Чон Чонгука. По залу пронёсся шёпот. Чонгук замер. Юнги и Хосок переглянулись. — Я люблю его до одержимости, — продолжал Чимин. — До самой дрожи. До такой степени, что дышать без него не могу. Он — мой смысл жизни. Мой воздух. Моя вода. Я не могу без него. Чонгук смотрел на него. Сердце колотилось где-то в горле. Он слышал эти слова — те самые, которых добивался по спору. Те самые, которые должен был услышать при всех. Но в голосе Чимина было что-то не так. Что-то, от чего внутри всё похолодело. — И ты выиграл, — сказал Чимин. Улыбка сползла с лица Хосока. Юнги побледнел. — Ты выиграл спор, Чон Чонгук. Чонгук почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Чимин... — прошептал он. — Ты поспорил на меня. Три месяца. Переспать. Заставить признаться в любви. Бросить при всех, — Чимин перечислял пункты спора, как приговор. — Я знаю. Я всё знаю. Я узнал несколько недель назад. Тётя была права, когда угрожала тебе. У неё было видео. В кафетерии повисла мёртвая тишина. Даже музыка, казалось, стихла. — И ты... ты знал? — голос Чонгука сорвался. — Всё это время... знал? — Знал, — Чимин горько улыбнулся. — И всё равно любил. Каждую секунду. Каждую минуту. Даже когда знал, что это игра. Он сделал паузу. Потом продолжил — громко, твёрдо, без дрожи в голосе: — Но теперь игра окончена. Ты выиграл спор, Чонгук. Поздравляю. А я... я бросаю тебя. Чонгук дёрнулся, как от удара. Хотел что-то сказать, но Чимин не дал. Он повернулся к Луке, притянул его к себе и поцеловал. В губы. На глазах у всех. У Чонгука. У его друзей. У всей академии. Лука ответил — мягко, бережно, будто держал в руках драгоценность. Когда они оторвались друг от друга, Чимин повернулся к Чонгуку и сказал — холодно, громко, так, чтобы все слышали: — Лука — моя судьба. Не ты. Чонгук стоял бледный, как полотно. Его кулаки сжались до скрежета. Его глаза горели — но это была не ярость. Это была боль. Чистая, животная, невыносимая. Чимин сделал шаг к нему. Близко. Очень близко. Так, чтобы слышал только Чонгук. И прошептал ему на ухо — тихо, почти нежно: — Ты выиграл, Чонгук-а. Ты смог добиться моей любви. Я реально влюбился в тебя до дрожи. До безумия. Ты получил, что хотел. Но хватит. Хватит этой игры. Отпусти меня. Живи свою жизнь. Он отстранился. Лука тут же обхватил его за талию — бережно, по-хозяйски. И они пошли к выходу. Чонгук смотрел им вслед. Его грудь вздымалась. В висках стучало. Он видел, как Лука уводит его Чимина. Его. Того, кто принадлежал только ему. Того, кого он любил больше жизни. — Чонгук! — Хосок вскочил, хлопая его по плечу. — Ты выиграл! Слышишь? Он признался! Ты выиграл! — Да! — подхватил Юнги, пытаясь улыбнуться. — Спор окончен! Ты лучший! Чонгук не слышал их. Он смотрел на двери, за которыми исчез Чимин. А потом сорвался с места. Растолкал друзей, перепрыгнул через скамейку и побежал. — Чимин! — закричал он, выбегая в коридор. — Чимин, стой! Он бежал, не видя ничего вокруг. Студенты шарахались от него, прижимались к стенам. Он выскочил во внутренний двор, потом — на парковку. И увидел их. Лука усаживал Чимина в машину. — Чимин! — Чонгук бросился к ним. — Пожалуйста, остановись! Я люблю тебя! Это правда! Это не игра! Я люблю тебя! Чимин обернулся. На секунду. Их глаза встретились. И Чонгук увидел в них слёзы — огромные, блестящие, готовые пролиться. — Прощай, Чонгук, — прошептал Чимин одними губами. И сел в машину. Лука захлопнул дверцу. Сел за руль. Двигатель зарычал, и чёрный седан сорвался с места, оставляя Чонгука одного на пустой парковке. — Чимин! — закричал он в отчаянии. — Чимин, вернись! Я люблю тебя! Я правда люблю! Машина скрылась за поворотом. Чонгук упал на колени. Прямо на асфальт. Прямо посреди парковки. Он смотрел на дорогу, где исчез силуэт машины, и впервые в жизни чувствовал себя совершенно, абсолютно разбитым. Сзади подбежали Юнги и Хосок. — Чонгук! — Хосок попытался поднять его. — Вставай! Ты что, с ума сошёл? Ты выиграл! — Заткнись, — прошептал Чонгук. — Но... — Заткнись! — он вскочил, схватил Хосока за грудки. — Ты не понимаешь! Никто не понимает! Это не игра! Я люблю его! Я люблю его по-настоящему! Он отпустил друга и снова посмотрел на дорогу. Пустую. Холодную. Без Чимина. — Я люблю тебя, — прошептал он в пустоту. — Вернись. Пожалуйста. Но ответа не было. Только ветер. Только тишина. Только осознание того, что он потерял самое ценное в своей жизни. И самое страшное — он заслужил это.

***

А в машине, уносящейся прочь от академии, Чимин сидел, прижавшись лицом к стеклу, и плакал. Беззвучно. Горько. Отчаянно. Лука молчал. Он знал, что слова сейчас не нужны. Просто вёл машину и давал другу выплакаться. — Я люблю его, — прошептал Чимин сквозь слёзы. — Так сильно люблю, что больно. — Я знаю, — тихо ответил Лука. — Но я не могу с ним быть. Не могу. Я тяну его в могилу. Пусть лучше думает, что я предатель. Пусть лучше злится. Так ему будет легче. Легче, чем смотреть, как я умираю. Лука протянул руку и сжал его ладонь: — Ты не предатель. Ты самый смелый человек из всех, кого я знаю. Чимин закрыл глаза. Слёзы всё текли и текли, оставляя мокрые дорожки на щеках. «Прощай, Чонгук. Живи. Будь счастлив. А я... я просто уйду. Так будет лучше. Для всех». Машина скрылась в потоке, унося его прочь от любви, которая началась как игра, а закончилась как трагедия.

***

Чонгук не помнил, как доехал до дома Чимина. Он гнал машину на предельной скорости, не разбирая дороги, не видя светофоров. Перед глазами стояло лицо Чимина — его дрожащие губы, его шёпот: «Прощай, Чонгук». И этот поцелуй с Лукой. И эти слова: «Лука — моя судьба. Не ты». Машина взвизгнула тормозами у ворот особняка. Чонгук выскочил, даже не заглушив двигатель. Бросился к двери и заколотил кулаками. — Чимин! Чимин, открой! Пожалуйста! Я знаю, что ты там! Открой! Тишина. Только ветер и шум деревьев. Он колотил снова и снова, разбивая костяшки в кровь — свежие раны на старых шрамах от той драки в баре. Ему было всё равно. — Чимин! Я люблю тебя! Это правда! Я знаю, что всё испортил! Знаю, что заслужил это! Но дай мне хотя бы объяснить! Пожалуйста! Дверь не открывалась. Окна были тёмными. Дом молчал. — Чимин! — его голос сорвался на крик. — Чимин, я умоляю тебя! Ты нужен мне! Я не могу без тебя! Я не дышу без тебя! Чимин! Соседняя дверь приоткрылась. Пожилой мужчина в домашнем халате выглянул на шум. — Молодой человек, — сказал он устало, — вы зря кричите. Они уехали. Чонгук замер. Повернулся. Его глаза были дикими, безумными. — Что... что вы сказали? — Уехали, — повторил сосед. — Госпожа Пак и её племянник. Сегодня утром. С чемоданами. Сказали, надолго. Вы бы шли домой, молодой человек. Нет здесь никого. Чонгук смотрел на него, не в силах осознать услышанное. Уехали. Уехали. Чимин уехал. Он медленно сполз по двери на землю. Закрыл лицо руками. В ушах звенело. В груди что-то ломалось — не сердце, нет. Сердце уже было сломано. Ломалась душа. — Куда? — прошептал он. — Куда они уехали? — Не знаю, — сосед пожал плечами. — Не докладывали. Простите. И закрыл дверь. Чонгук остался один. На холодной земле. У пустого дома. Под серым небом. Один. Совершенно один. Он не знал, сколько просидел так. Минуту. Час. Вечность. Потом поднялся — на ватных ногах, шатаясь — и побрёл к машине.

***

Родительский особняк встретил его тишиной. Чонгук вошёл, не разуваясь, не закрывая дверь. Госпожа Чон была в гостиной — она вскочила, увидев сына. — Чонгук? Что случилось? Ты бледный... ты ранен?.. — Мама, — голос Чонгука был хриплым, сломанным. — Мама, он бросил меня. — Кто?.. — Чимин. Он бросил меня. Он уехал. Я... я потерял его. Госпожа Чон подошла ближе, пытаясь обнять сына, но он отступил. Его всего трясло. Он метался по гостиной, как раненый зверь в клетке. — Я хочу его! — закричал он, хватаясь за голову. — Я хочу Чимина! Он бросил меня! Он ушёл! Я не могу без него! Я не могу! — Чонгук, успокойся... — Я не могу успокоиться! — он схватил вазу со стола и швырнул в стену. Осколки разлетелись по полу. — Я самый худший! Слышишь?! Самый худший человек на свете! Госпожа Чон ахнула, прижимая руки к груди. Из кабинета вышел отец, привлечённый шумом. — Что здесь происходит? — начал он, но осёкся, увидев сына. — Я всё испортил! — кричал Чонгук. — Я поспорил на него! Понимаете?! Поспорил! Как на игрушку! А он узнал! Он всё это время знал — и всё равно любил меня! А я... я... Он рухнул на колени. Прямо среди осколков. И заплакал. Чон Чонгук — альфа, который никогда не плакал. Который ломал судьбы, не моргнув глазом. Который говорил: «Я никогда не влюблюсь». Который обещал друзьям устроить шоу. Теперь он стоял на коленях, рыдая в голос, как ребёнок, и не мог остановиться. Слёзы текли по его лицу, падали на осколки вазы, смешивались с кровью из разбитых рук. — Я люблю его, — всхлипывал он. — Люблю. По-настоящему. До дрожи. До безумия. А он... он ушёл. Ушёл. И я не знаю, где он. Не знаю, куда он уехал. Не знаю, увижу ли я его когда-нибудь... Госпожа Чон опустилась рядом с ним на колени. Обняла, прижала к себе, как в детстве. — Мы найдём его, — прошептала она. — Обязательно найдём. Ты только не ломай себя. Пожалуйста. — Нет, — Чонгук покачал головой. — Я заслужил это. Я заслужил. Я играл с ним, а он... он любил меня. Даже зная правду. А я... я самый худший. Самый худший... Отец подошёл и положил руку на плечо сына. — Ты совершил ошибку, — сказал он тихо. — Но ты не худший. Худший — тот, кто не жалеет. А ты жалеешь. Ты любишь. И ты можешь всё исправить. — Как? — Чонгук поднял заплаканные глаза. — Как исправить то, что я натворил? Он уехал. Я не знаю, где он. И он... он болен. Я чувствую это. Я должен был понять раньше. Должен был догадаться. А я... Он осёкся. Всхлипнул. И прошептал: — Я просто хочу его вернуть. Я хочу сказать ему, что люблю. Что это не игра. Что он — моя жизнь. Что я умру без него. Госпожа Чон гладила его по спине, а отец молча стоял рядом. Они никогда не видели своего сына таким. Сломленным. Отчаянным. Человечным. — Мы поможем тебе, — сказал отец. — Найдём его. Но сначала — успокойся. Ты должен быть сильным. Ради него. Чонгук закрыл глаза. Слёзы всё текли. Но где-то глубоко внутри, под слоями боли и отчаяния, зажглась крошечная искра надежды. Он найдёт Чимина. Чего бы это ни стоило. И когда найдёт — он больше никогда его не отпустит. Никогда.

***

Три дня. Всего три дня. Но для Чонгука они растянулись в вечность. Он не ел. Не спал. Почти не пил — только виски, которое не помогало забыться. Он сидел в своей разгромленной квартире среди осколков зеркала, перевёрнутой мебели и пустых бутылок. В руке — телефон. На экране — та самая фотография. Чимин у окна загородного дома. Золотистый свет заката на его щеках. Мягкая улыбка. Глаза — тёплые, живые, любящие. Чонгук помнил, как сделал этот снимок. Как Чимин смущался и говорил: «Я не люблю фотографироваться». Как он всё равно улыбнулся — для него. — Чимин, — прошептал он, проводя пальцем по экрану. — Где ты? Где ты, мой хороший? Телефон молчал. Чимин не отвечал на звонки. Его номер был отключён. София Пак тоже исчезла — ни следа в соцсетях, ни намёка на то, куда они уехали. Чонгук пролистывал фотографии — одну за другой. Вот они вместе на берегу озера. Вот Чимин смеётся, брызгаясь водой. Вот они в машине — Чонгук целует его в щёку, а Чимин зажмурился от счастья. Вот их первое селфи в кафе — ещё до всего, когда Чонгук только начинал «игру». — Игра, — горько усмехнулся он. — Какая к чёрту игра? Я люблю тебя. Я люблю тебя с первого дня. Просто не понимал этого. Он сделал глоток виски. Оно уже не обжигало — просто лилось внутрь, как вода. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с алкоголем. Он уже не вытирал их. Зачем? «Как я проживу без него? — думал он. — Как? Я не могу. Я не умею. Я не хочу. Если он исчез навсегда... если я никогда его не увижу... я убьюсь. Я просто не выдержу». Он вспоминал их ночи. Их разговоры. Как Чимин мёрз и кутался в его куртку. Как он улыбался — редко, но так искренне, что у Чонгука перехватывало дыхание. Как он шептал: «Я люблю тебя». Даже зная правду. Даже зная, что всё — ложь. — Ты любил меня, — прошептал Чонгук. — Ты любил меня по-настоящему. А я... я был дураком. Он сжал телефон в руке и зарыдал. Громко. Отчаянно. Как зверь, попавший в капкан. Госпожа Чон ахнула, увидев состояние квартиры и сына. Но на её лице было что-то ещё — не только тревога. Надежда. — Чонгук, — сказала она, подходя и опускаясь перед ним на колени. — Мы нашли его. Он поднял голову. Глаза красные, опухшие, но в них вспыхнул свет. — Что? — Мы нашли Чимина, — повторил отец, стоя в дверях. — Он в Италии. Небольшой городок на побережье. У его тёти там дом. Прямо у моря. Чонгук моргнул. Италия. Море. И вдруг он улыбнулся. Слабо, едва заметно — но это была первая улыбка за три дня. — Море, — прошептал он. — Он очень любит море. — Да, — госпожа Чон погладила его по щеке. — Ты рассказывал. Чонгук вскочил на ноги. Его шатало — то ли от недосыпа, то ли от виски. Но глаза горели. — Я еду. — Сейчас? — удивился отец. — Сейчас. Немедленно. Где мой паспорт? Где ключи? Я еду. — Чонгук, может, тебе сначала отдохнуть? Привести себя в порядок? — осторожно предложила мать. — Нет! — он схватил её за плечи. — Мама, я не могу ждать. Каждая минута без него — это ад. Я должен его вернуть. Должен попросить прощения. Должен сказать, что люблю. Я больше никогда его не отпущу. Никогда. Отец молча достал из кармана листок с адресом и протянул сыну: — Мы не будем тебя искать эти месяцы. Поезжай. Верни его. И знай — мы гордимся тобой. — Гордитесь? — Чонгук горько усмехнулся. — Я чудовище. Я поспорил на него. — Ты был дураком, — согласился отец. — Но ты осознал это. Ты изменился. И теперь ты едешь через полмира, чтобы всё исправить. Это поступок мужчины. Настоящего мужчины. Чонгук смотрел на родителей. Потом обнял обоих — крепко, как никогда раньше. — Спасибо, — прошептал он. — Я верну его. Обещаю. Я никому его не отдам. Никому. Он схватил куртку, телефон, паспорт. И выбежал. Через три часа он уже сидел в самолёте. В иллюминаторе проплывали облака, но он не смотрел на них. Он смотрел на фотографию в телефоне. На Чимина. На его улыбку. — Я еду к тебе, — прошептал он. — Держись. Я еду. Я найду тебя. И больше никогда не отпущу. Самолёт летел над океаном, унося его туда, где море встречается с небом. Туда, где его ждал Чимин. Туда, где у Чонгука был последний шанс всё исправить. Он не знал, простит ли его Чимин. Не знал, захочет ли тот вообще его видеть. Но он знал одно: он будет бороться до конца. До последнего вздоха. До тех пор, пока Чимин не поверит, что его любовь — настоящая. — Я люблю тебя, — прошептал он облакам за стеклом. — Люблю. И я верну тебя. Чего бы мне это ни стоило.

***

Италия встретила Чонгука солнцем, запахом моря и лёгким бризом, который трепал его волосы. Он стоял на узкой улочке прибрежного городка, сжимая в руке листок с адресом, и сердце колотилось так, будто готово было выпрыгнуть из груди. Он нашёл этот дом не сразу. Белый, с синими ставнями, увитый плющом. Он стоял на холме, спускающемся к морю, и выглядел как открытка — идеальный, тихий, безмятежный. Совсем не похожий на тот ад, что бушевал внутри Чонгука последние дни. Он подошёл ближе. И замер. За невысокой каменной оградой, в саду, залитом полуденным солнцем, сидели двое. Чимин и София. Они устроились на деревянной скамейке под старым оливковым деревом. Чимин был в лёгкой белой рубашке и светлых льняных брюках — нежный, воздушный, словно сотканный из облаков. Его волосы чуть отросли и мягкими волнами падали на лоб. Тётя сидела рядом, обнимая его за плечи, и они о чём-то тихо говорили. Чонгук спрятался за оградой. Он не мог заставить себя войти. Не сейчас. Сначала он просто смотрел. — Помнишь, — говорила София, поглаживая Чимина по плечу, — как ты в детстве упал с качелей и разбил колени в кровь? Ты даже не заплакал. Просто встал, отряхнулся и сказал: «Тётя, у меня новые штаны порвались. Мама расстроится». Чимин тихо рассмеялся: — Я помню. Мама тогда правда расстроилась. А ты купила мне точно такие же, только лучше. И сказала: «Никому не говори». — А тот мальчик? — София прищурилась, и в её глазах мелькнул стальной блеск. — Тот, что тебя толкнул. Помнишь его? — О боже, тётя... — Чимин покачал головой. — Ты же уничтожила его семью. — Я уничтожила их репутацию, — поправила София с холодной улыбкой. — Они посмели тронуть моего племянника. Моего золотого мальчика. Через неделю его родители стояли передо мной на коленях. В прямом смысле. Умоляли не разорять их бизнес. — Тётя! — Что «тётя»? — она приподняла бровь. — Я сделала то, что должна была. Никто не смеет трогать тебя. Никогда. Я говорила это тогда и повторяю сейчас. Ты — самое дорогое, что у меня есть. И я уничтожу любого, кто причинит тебе боль. Чонгук за оградой вздрогнул. Эти слова были сказаны не ему, но он услышал их. И понял: она говорила правду. Она действительно может. И она уже предупреждала его. Чимин мягко коснулся её руки: — Ты самая лучшая тётя на свете. Знаешь? София растаяла. Её стальной взгляд смягчился, и она посмотрела на племянника с бесконечной нежностью. — Ты правда так думаешь? — Я не думаю. Я знаю. Ты стала для меня второй матерью. После того, как родители... — он запнулся, но взял себя в руки. — После того, как их не стало, ты не дала мне сломаться. Ты возила меня по лучшим врачам. Ты ночами сидела у моей кровати. Ты продала дом в Нью-Йорке, чтобы оплатить операцию. Ты отдала мне всё. София молчала. Её глаза блестели от слёз. — Благодаря тебе я так долго прожил, — продолжал Чимин. — Врачи говорили, что я не доживу до пятнадцати. А мне уже двадцать. И каждый мой день — это твоя заслуга. Ты делала меня сильным. Даже когда я сам не верил, что смогу. Ты верила в меня. — Чимин... — голос Софии дрогнул. — И я всю жизнь буду тебе благодарен. За всё. За то, что ты была рядом. За то, что любила меня. За то, что защищала. Ты — мой ангел-хранитель. Он потянулся и обнял её. Крепко. От всего сердца. София прижала его к себе, и по её щекам потекли слёзы — редкие, скупые, драгоценные. — Мой мальчик, — прошептала она. — Мой золотой мальчик. Она поцеловала его в висок — нежно, матерински, с бесконечной любовью. Чонгук стоял за оградой и не мог отвести взгляд. Он видел эту любовь. Видел, как они держатся друг за друга. Видел, сколько боли и нежности между ними. И чувствовал себя последним ублюдком, который посмел играть с сердцем этого человека. Человека, который и так прожил на этой земле больше, чем обещали врачи. Человека, которого тётя защищала ценой всего. Человека, который даже сейчас, зная всё, говорил о благодарности и любви. — Я не заслуживаю его, — прошептал Чонгук. — Но я сделаю всё, чтобы стать достойным. Он глубоко вздохнул. Вытер глаза — он и не заметил, как заплакал. И шагнул к калитке. Чонгук открыл калитку и вошёл в сад. София заметила его первой. Её лицо, только что смягчённое нежностью к племяннику, мгновенно окаменело. Она поднялась со скамейки, заслоняя Чимина собой, как львица, защищающая детёныша. — Ты, — сказала она. Не спросила. Не поприветствовала. Просто констатировала факт. — Как ты нас нашёл? — Неважно, — голос Чонгука дрожал. — Я пришёл извиниться. Чимин поднял глаза. Увидел Чонгука — осунувшегося, с тёмными кругами, с дрожащими руками — и его сердце пропустило удар. Он выглядел... сломленным. Совсем не тем наглым альфой, который когда-то преследовал его в академии. — Чимин, — Чонгук сделал шаг к нему, но София преградила путь. — Пожалуйста, выслушай меня. Я знаю, что ты знаешь. Про спор. Про всё. И я не буду оправдываться. Я был дураком. Худшим из дураков. Но то, что я говорил тебе — о любви, о том, что ты мой воздух, — это всё правда. Я никогда не лгал о своих чувствах. Ни разу. Слышишь? Ни разу. — Ты лгал с самого начала, — отрезала София. — Ты играл с ним. — Да, — признал Чонгук. — Сначала — да. Но потом... — Никаких «потом»! — она повысила голос. — Я предупреждала тебя. Я просила тебя не приближаться к нему. Я угрожала тебе. Ты не послушал. Ты продолжил свою грязную игру. И теперь ты здесь? Зачем? Чтобы снова разбить ему сердце? — Я здесь, потому что люблю его! — крикнул Чонгук. — Правда люблю! До дрожи! До безумия! Я три дня не спал, не ел, я думал, что умру без него! Я прилетел через полмира, чтобы сказать это! — Твои слова ничего не стоят! — София шагнула к нему, её глаза метали молнии. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Ты хоть знаешь, что... — Тётя, пожалуйста... — Чимин поднялся, пытаясь встать между ними. — Не надо. Я сам... — Нет, Чимин, — Чонгук смотрел только на него. — Пусть она говорит. Пусть кричит. Пусть проклинает меня. Я заслужил. Но ты... ты должен знать. Я люблю тебя. Это не игра. Я хочу быть с тобой. Навсегда. — Навсегда? — горько усмехнулась София. — Ты даже не знаешь, что такое «навсегда» для него! — Тётя! — голос Чимина сорвался. — Пожалуйста, хватит! Вы оба! Не ругайтесь! Я не могу... я не... Он схватился за грудь. Лицо побелело. Глаза расширились от боли — острой, пронзительной, как удар молнии. Сердце — его измученное, уставшее сердце — дало трещину. — Чимин! — Чонгук бросился к нему, но не успел. Чимин пошатнулся. Его глаза закатились. Колени подогнулись. И он рухнул — медленно, как подкошенный цветок, — на траву. — Чимин! — крик Чонгука разорвал тишину сада. Он упал на колени рядом с ним, схватил его за плечи, поднял безвольное тело на руки. Голова Чимина откинулась, как у сломанной куклы. Лицо было белым. Губы посинели. Сердце — Чонгук прижал ладонь к его груди — не билось. — Нет, нет, нет! Чимин! Чимин, очнись! — он тряс его, гладил по щекам, целовал в лоб. — Пожалуйста! Чимин! — Что с ним? Почему он теряет сознание?! — Чонгук поднял безумные глаза на Софию. — Почему это происходит?! Уже не в первый раз! Почему?! София стояла, прижав руку ко рту. Её лицо было белее мела. Но она быстро взяла себя в руки. — В дом! — закричала она. — Быстро! У нас есть оборудование! Там врачи! Она бросилась к дому, распахнула двери. Изнутри уже выбегали люди в белых халатах — личная медицинская бригада, которую София наняла для Чимина. С носилками. С дефибриллятором. С капельницами. — Положите его! Осторожно! — командовал высокий альфа-врач с седыми висками и усталыми, но спокойными глазами. Чонгук не хотел отпускать. Он прижимал Чимина к себе, будто мог своим теплом вернуть его к жизни. Но санитары мягко, но настойчиво забрали тело и уложили на носилки. Аппараты запищали. Врач начал реанимацию. — Разряд! Тело Чимина дёрнулось. На мониторе — ровная линия. — Ещё разряд! Снова дёрнулось. И вдруг — слабый, неровный пик. Сердце забилось. — Есть ритм! — крикнул врач. — В палату, быстро! Носилки покатились в дом. София бросилась за ними, но у двери остановилась и посмотрела на Чонгука. Он стоял на коленях в траве, глядя вслед носилкам, и его лицо было лицом человека, который только что потерял всё. — Заходи, — сказала она. Голос был холодным, но дрожал. — Ты хотел знать правду. Ты её узнаешь. Внутри дом напоминал маленькую клинику. Отдельная палата с лучшим оборудованием, которое можно купить за деньги. Мониторы, капельницы, кислородные маски. Чимин лежал на кровати — бледный, опутанный проводами, но живой. Врач — тот самый альфа с седыми висками — закончил манипуляции и повернулся к Софии. Он обнял её за плечи — мягко, по-дружески. — Всё будет хорошо, София. Он с нами. Я позабочусь о нём, — сказал он тихо. — Он сильный. Ты же знаешь. — Карло, — прошептала она, утыкаясь в его плечо. — Я думала, я потеряла его. Я думала... — Тш-ш, — врач погладил её по спине. — Он здесь. Он жив. Я с ним. Всё будет хорошо. Чонгук смотрел на эту сцену и чувствовал себя лишним. Чужим. Но он не мог уйти. Он подошёл к стеклянной двери палаты и прижал ладонь к стеклу, глядя на Чимина. — Почему? — прошептал он. — Почему он там? Что с ним? София высвободилась из объятий Карло. Подошла и встала рядом с Чонгуком. Её лицо было мокрым от слёз, но голос — твёрдым как сталь. — Ты хотел знать правду? Вот она. Мой племянник болен. У него врождённый порок сердца. Ему делали операции — одну, вторую, третью. Лучшие врачи. Лучшие клиники. Но ничего не помогло. Его сердце изношено. Ему осталось мало времени. Очень мало. Может быть, год. Может быть, меньше. Врачи не дают гарантий. Чонгук смотрел на неё, не в силах осознать услышанное. — Но... но я читал медицинские документы... Там было написано: «состояние стабильное»... — Фейк, — отрезала София. — Подделка. Твой друг Хосок — это он добывал информацию, верно? Так вот, он солгал тебе. Он всё знал. Знал о настоящем диагнозе. Знал, что Чимин умирает. И он скрыл это от тебя. Он хотел, чтобы ты довёл дело до конца. Чтобы ты добил его сердце. Чтобы ты растоптал его — а заодно и тебя. Потому что, когда ты влюбился, ты стал для него угрозой. Ты стал другим. И он решил уничтожить вас обоих. Чонгук покачнулся. Его лицо стало пепельным. — Хосок... знал? — Знал. И твой драгоценный Юнги тоже знал. Они оба знали. Они с самого начала знали, что Чимин умирает. И всё равно толкали тебя на этот спор. Чонгук схватился за голову. Ноги подкосились. Он упал на колени прямо на пол, глядя на Чимина за стеклом. — Он умирает, — прошептал он. — Мой Чимин... умирает. А я... а они... мы... — Да, — сказала София. — Ты играл с сердцем умирающего человека. И если ты сейчас хоть что-то чувствуешь к нему — настоящего, не игрового, — то ты останешься. И будешь рядом. До конца. Каким бы этот конец ни был. Чонгук поднял глаза. В них было столько боли, что София на мгновение смягчилась. — Я останусь, — сказал он. — Я никуда не уйду. Клянусь. Я буду с ним. До последнего вздоха. До самого конца. София долго смотрела на него. Потом кивнула — коротко, сухо. — Посмотрим. Она отвернулась и пошла в палату к Чимину. Чонгук остался стоять на коленях перед стеклом. Он смотрел на бледное лицо Чимина, на его закрытые глаза, на тонкие пальцы, лежащие поверх одеяла, и впервые в жизни молился. Молился всем богам, в которых никогда не верил. — Пожалуйста, — шептал он. — Пожалуйста, живи. Живи ради меня. Живи. Я больше никогда тебя не обижу. Никогда. — Когда он очнётся? Врач Карло оторвал взгляд от мониторов и посмотрел на Чонгука. Альфа стоял в дверях палаты — бледный, с трясущимися руками, с глазами, полными отчаяния. — Через несколько часов, — ответил врач спокойно. — Кризис миновал. Сердце бьётся. Ему нужен покой. — Несколько часов, — повторил Чонгук. Он посмотрел на Чимина — хрупкого, опутанного проводами. А потом развернулся и вышел. София заметила его уход. Она хотела окликнуть, но что-то в его походке — решительной, жёсткой, смертоносной — заставило её промолчать. Она знала этот взгляд. Так смотрит человек, которому больше нечего терять. Чонгук сел в машину. Двигатель взревел. Он гнал в аэропорт так, будто за ним гналась смерть. Частный рейс. Несколько часов лёта. Он не спал. Не ел. Просто сидел и смотрел в одну точку, сжимая кулаки. Он знал, куда едет. Знал, кого найдёт.

***

«Эклипс» гремел басами. Ночь, клуб, привычная вип-зона. Хосок и Юнги сидели на диванах, как всегда — с бокалами, с омегами, с самодовольными ухмылками. Они обсуждали последние новости, смеялись, праздновали «победу» Чонгука. — Ну что, — говорил Хосок, поигрывая бокалом, — Чонгук выиграл. Чимин признался. Спор окончен. Правда, сам Чонгук куда-то пропал. Наверное, переживает. Но ничего, перебесится и вернётся. Скажет нам спасибо. — Ты уверен? — Юнги хмурился. — Он реально психанул тогда. И знал ли Чимин про спорт? Откуда? — Какая разница? — отмахнулся Хосок. — Главное — результат. Чонгук получил своё. Мы получили шоу. А этот Чимин... — он сделал глоток, — пусть скажет спасибо, что мы его не добили раньше. С его-то сердцем. Юнги замер. — Что ты сказал? — Ну, — Хосок понизил голос, — я когда копал инфу, нашёл кое-что интересное. Его медицинские документы. Настоящие. Там всё плохо. Очень плохо. Ему оставалось от силы год. Так что Чонгук, можно сказать, скрасил парню последние месяцы. — Ты знал? — голос Юнги дрогнул. — Знал, что он умирает, и всё равно... — А что такого? — Хосок пожал плечами. — С ним бы ничего не случилось. Ну, почти. Подумаешь, сердечко пошаливает. Зато игра вышла отличной. И Чонгук получил свой урок — нечего влюбляться в расходный материал. Юнги открыл рот, чтобы что-то сказать. Но не успел. Дверь вип-зоны слетела с петель. В проёме стоял Чонгук. Он был страшен. Волосы растрёпаны, глаза горят безумным огнём, костяшки пальцев уже разбиты в кровь — но ему было плевать. Он пересёк комнату быстрее, чем кто-либо успел среагировать. Первый удар пришёлся в лицо Хосока. Тот отлетел на диван, расплескав виски. Омеги завизжали и бросились к выходу. — Ты! — рычал Чонгук, хватая его за грудки и снова ударяя. — Ты знал! Знал и молчал! — Чонгук... — Хосок пытался закрыться, но удары сыпались один за другим. — Подожди... я... — Ты знал, что он умирает! — крик Чонгука перекрыл музыку. — Знал — и толкал меня! Ты хотел, чтобы я добил его! Чтобы я смотрел, как он сдыхает! Ты! Ты причина! Юнги попытался вмешаться: — Чонгук, успокойся... Чонгук резко развернулся. Его кулак впечатался в челюсть Юнги, и тот рухнул на стол, загремев бутылками. — И ты! — Чонгук навис над ним. — Ты тоже знал! Ты сидел рядом, улыбался, играл в свои игры — а он умирал! Вы оба! Оба! Он схватил бутылку со стола и разбил её о стену. Осколки брызнули во все стороны. В вип-зоне началась паника — охрана клуба пыталась пробиться через толпу, но Чонгук был быстрее. Он бил. Бил так, как никогда в жизни. Он хотел убить. Хотел, чтобы им было так же больно, как ему сейчас. Хотел, чтобы они заплатили за каждую секунду страха, за каждый удар сердца Чимина, который мог стать последним. Хосок лежал на полу, избитый до неузнаваемости. Кровь заливала его лицо, костюм, пол. Он хрипел и пытался ползти к выходу. — Ты хотел шоу? — Чонгук схватил его за волосы и поднял, как тряпичную куклу. — Ты хотел, чтобы он рыдал? Чтобы его сердце разбилось?! Так смотри! Смотри на меня! Это я! Я разбит! Я умру без него! Ты этого хотел?! — Чонгук... прости... — прохрипел Хосок. — Я не думал... — Ты не думал! — Чонгук отшвырнул его. — Вы все не думали! Вы играли с его жизнью! С его сердцем! С моим сердцем! Юнги, шатаясь, поднялся на ноги. Его лицо было в крови, но он смотрел на Чонгука с ужасом и раскаянием. — Мы не знали, что так будет... — прошептал он. — Мы правда не знали... — Знали! — Чонгук схватил его за горло и прижал к стене. — Вы знали о его диагнозе! Ты знал! И ты молчал! Если бы ты сказал мне правду... если бы вы оба не были такими трусливыми ублюдками... я бы не... я бы... Он осёкся. Его голос сорвался. По лицу текли слёзы — злые, горячие, отчаянные. — Я бы уберёг его. Я бы любил его по-настоящему. Я бы не тратил время на ваш поганый спор. А теперь... теперь он лежит там, опутанный проводами. Он может умереть в любой момент. И вы... вы причина. Он отпустил Юнги и отступил на шаг. Оглядел разгромленную комнату, избитых друзей, кровь на своих руках. — Если он умрёт, — сказал он тихо, — я вернусь. И закончу то, что начал. Клянусь. Он развернулся и вышел. Охрана расступилась перед ним — никто не посмел задержать. Никто не хотел связываться с альфой, который только что чуть не убил двух человек голыми руками. В клубе воцарилась тишина. Только стоны раненых и далёкий гул басов. А Чонгук уже мчался обратно в аэропорт. Он должен быть рядом с Чимином. Он должен увидеть, как тот откроет глаза. Он должен сказать ему... — Я люблю тебя, — шептал он, глядя на дорогу. — Пожалуйста, дождись меня. Пожалуйста, живи. Самолёт взлетел через час. Чонгук сидел в кресле, глядя в иллюминатор, и впервые за долгое время чувствовал не ярость, а страх. Страх, что он не успеет. Страх, что Чимин очнётся — и его не будет рядом. Страх, что последние слова, которые Чимин услышал от него, были криком и болью. — Прости меня, — прошептал он облакам. — Я всё исправлю. Обещаю. Внизу проплывали огни городов. Где-то далеко, в итальянском доме у моря, Чимин лежал в палате. Его сердце билось — слабо, неровно, но билось. Он ждал. Он всегда ждал. Даже когда знал, что всё — игра. Теперь игра окончена. Навсегда.

***

Чимин открыл глаза. Белый потолок. Запах лекарств. Мерное пиканье монитора. Он знал это ощущение — он просыпался так сотни раз. После операций, после приступов, после моментов, когда его сердце решало, что устало биться. Он повернул голову. В кресле у кровати, сгорбившись, сидел Чонгук. Он спал — измученный, с тёмными кругами под глазами, с забинтованными костяшками пальцев. Даже во сне он держал Чимина за руку, будто боялся, что тот исчезнет. Чимин смотрел на него. На этого альфу, который прошёл через полмира, чтобы быть здесь. На человека, который играл с ним — и который полюбил его по-настоящему. Он смотрел и чувствовал, как сердце — его измученное, уставшее сердце — наполняется болью. Не той, что убивает. Той, что заставляет жалеть. Чонгук пошевелился. Почувствовал движение и открыл глаза. Увидел Чимина — живого, смотрящего на него. И его лицо озарилось таким счастьем, что у Чимина перехватило дыхание. — Чимин! — он вскочил, упал на колени перед кроватью, прижал его ладонь к своим губам. — Ты очнулся! Ты... я думал, что потерял тебя. Я так испугался. Так испугался... — Чонгук, — голос Чимина был слабым, но спокойным. — Ты вернулся. — Конечно, я вернулся! Я не мог остаться там. Я чуть не убил Хосока. И Юнги. Я знаю, что они натворили. Знаю, что они скрывали от меня правду. Я... — он осёкся. — Тётя рассказала мне. Про сердце. Про то, что тебе осталось... — Мало, — закончил Чимин. — Мне осталось мало. Чонгук зажмурился. По его щекам текли слёзы. — Я не могу без тебя, — прошептал он. — Слышишь? Не могу. Ты — мой воздух. Моя жизнь. Если тебя не станет... я не знаю, как я буду жить. Я не хочу жить без тебя. Чимин долго смотрел на него. Потом тихо сказал: — Лучше бы ты играл. Чонгук вздрогнул, поднял глаза: — Что? — Лучше бы ты продолжал играть, — повторил Чимин. — Лучше бы ты не влюблялся в меня. Лучше бы я остался для тебя просто спором. Ставкой. Игрушкой на три месяца. — Как ты можешь такое говорить? — голос Чонгука дрожал. — Потому что тогда тебе было бы легче, — Чимин смотрел на него с бесконечной, разрывающей сердце нежностью. — Если бы ты не любил меня, ты бы просто выиграл спор и пошёл дальше. Ты бы прожил свою жизнь. Встретил бы кого-то здорового. Кого-то, кто не умирает. Ты был бы счастлив. А теперь... Он замолчал, прикрыв глаза. — А теперь ты будешь мучиться. Ты будешь смотреть, как я угасаю. Ты будешь считать дни. Ты будешь ждать конца. И когда он наступит, ты будешь разбит. Зачем тебе это? Зачем тебе я? — Потому что я люблю тебя! — Чонгук схватил его за плечи. — Люблю! По-настоящему! До дрожи! До безумия! Я не хочу никого другого! Мне не нужен никто, кроме тебя! Ты — моя жизнь! Ты — моё всё! — Чонгук... — Нет! Слушай меня! — он прижался лбом к его лбу. — Я знаю, что был дураком. Знаю, что всё испортил. Но я никогда не лгал о своих чувствах. Ни разу. Когда я говорил, что ты красивый — это была правда. Когда я говорил, что скучаю — это была правда. Когда я говорил, что не могу без тебя — это была правда. Я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что мне страшно. Я не хочу тебя терять. — Ты и не теряешь, — Чимин слабо улыбнулся. — Я здесь. Пока ещё здесь. — Я найду лучших врачей! — Чонгук выпрямился, его глаза горели надеждой. — У меня есть связи. Мой отец знает всех. Мы обратимся в лучшие клиники мира. Мы найдём специалистов. Мы сделаем всё. Всё, что угодно. Я не дам тебе умереть. Чимин покачал головой. Медленно. Устало. — Тётя уже пыталась. Ты думаешь, она не искала? Она отдала всё. Все деньги. Все связи. Всех врачей. Она возила меня в Швейцарию, в Германию, в Штаты. Она нанимала лучших. Она продавала дома, бизнес, драгоценности. Она делала всё, Чонгук. Всё. — Но... — И ничего не помогло, — Чимин посмотрел ему прямо в глаза. — Моё сердце изношено. Операции не спасут. Врачи разводят руками. Я смирился. Я давно смирился. А ты... ты не должен мучиться, Чонгук. Ты не должен смотреть, как я умираю. Отпусти меня. Пожалуйста. Живи свою жизнь. — Я не могу, — прошептал Чонгук. — Не могу отпустить. — Сможешь. Ты сильный. Ты самый сильный альфа, которого я знаю. — Без тебя я не сильный! — Чонгук схватил его руки, прижал к своей груди, туда, где билось его сердце — такое же разбитое. — Без тебя я никто! Ты — моя сила! Ты — мой смысл! Если тебя не станет, я не выживу! Я не хочу жить без тебя! — Не говори так, — Чимин нахмурился. — Никогда так не говори. — Это правда! — слёзы текли по лицу Чонгука. — Я без тебя не могу. Не умею. Не хочу. Умоляю тебя... не бросай меня. Дай мне быть с тобой. До конца. Каким бы он ни был. Я хочу быть рядом. Каждую минуту. Каждый день. Я хочу держать тебя за руку. Хочу видеть твою улыбку. Хочу слышать твой голос. Я хочу всё. Даже если это «всё» — всего лишь несколько месяцев. Чимин молчал. По его щеке скатилась слеза. — Ты правда этого хочешь? — спросил он тихо. — Правда готов? — Готов, — выдохнул Чонгук. — На всё готов. Лишь бы с тобой. — Даже зная, что конец будет один? — Даже зная. — Даже зная, что тебе будет больно? — Мне уже больно. Мне было больно каждую секунду, пока тебя не было рядом. Лучше боль с тобой, чем пустота без тебя. Чимин закрыл глаза. Слёзы текли по его вискам, теряясь в волосах. Он думал о том, как сильно любит этого человека. О том, как несправедлива судьба. О том, что встретил свою настоящую любовь слишком поздно. — Хорошо, — прошептал он. — Оставайся. Будь со мной. До конца. Чонгук всхлипнул — с облегчением, с болью, с любовью. Он наклонился и поцеловал Чимина. Нежно. Бережно. Как самое хрупкое сокровище. — Я люблю тебя, — прошептал он в его губы. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. — И я тебя, — ответил Чимин. — Несмотря ни на что. Они обнялись. Два человека, которые встретились слишком поздно, но решили провести оставшееся время вместе. Два сердца — одно здоровое, другое умирающее, — которые бились в унисон. За окном садилось солнце. Море шумело вдалеке. Где-то в доме София и Карло тихо разговаривали, давая им побыть вдвоём. А они просто были вместе. Потому что в конце концов только это и имело значение.

***

Время потекло иначе. Раньше Чимин считал дни — сколько осталось, сколько прошло, сколько ещё получится украсть у судьбы. Но теперь он перестал считать. Дни превратились в моменты. В закаты, которые они встречали на террасе. В рассветы, когда Чонгук просыпался первым и долго смотрел на спящего Чимина, боясь разбудить. В прогулки босиком по пляжу, когда вода была ещё прохладной, а песок — тёплым. Чонгук не отходил от него ни на шаг. Он стал тенью Чимина — заботливой, нежной, неотступной. Он приносил ему чай, кутал в плед, когда ветер становился прохладным. Он читал ему вслух книги, которые Чимин любил. Он готовил ему завтраки — те самые, с круассанами и свежими ягодами, как тогда в загородном доме. И Чимин улыбался. Так много, как никогда в жизни. — Ты сегодня красивее, чем вчера, — говорил Чонгук каждое утро. — Ты говоришь это каждый день. — Потому что это правда. Ты становишься красивее с каждым днём. — Это невозможно. — С тобой всё возможно. Чимин смеялся и качал головой, а Чонгук целовал его — в лоб, в нос, в губы. Нежно. Бережно. Как самое драгоценное, что у него было. Потому что так и было. София наблюдала за ними. Сначала — с опаской, с недоверием, с готовностью в любую минуту вышвырнуть Чонгука вон. Но шли дни, и она видела: он изменился. Он не играл. Он правда любил. И Чимин был счастлив. Так счастлив, как не был никогда — даже до диагноза, даже в детстве, даже в те времена, когда всё ещё было возможно. И София смягчилась. Она начала улыбаться. Сначала — украдкой, когда думала, что никто не видит. Потом — открыто. А потом и вовсе стала частью их маленького мира. Они ужинали вчетвером на террасе с видом на море. Карло, старый друг и личный врач Софии, теперь почти каждый вечер сидел рядом с ней. Он был тем самым альфой, который когда-то держал её за плечи и шептал: «Всё будет хорошо». И он продолжал быть рядом — тихий, надёжный, преданный. Чимин заметил это первым. — Тётя, — сказал он однажды, когда они сидели вдвоём на скамейке под оливковым деревом, — когда ты уже дашь дяде Карло шанс? София поперхнулась чаем: — Что?! — Он любит тебя, — Чимин говорил спокойно, с мягкой улыбкой. — Ты же видишь. Он смотрит на тебя так же, как Чонгук смотрит на меня. Как на целый мир. И он рядом. Всегда был рядом. — Чимин, я... это не... — Тётя, — он взял её за руку. — Ты отдала всю жизнь мне. Ты пожертвовала всем. Ты не спала ночами, ты продавала дома, ты возила меня по врачам. Ты забыла о себе. А теперь... теперь я хочу, чтобы ты была счастлива. Хочу знать, что, когда меня не станет, ты не останешься одна. София молчала. Её глаза наполнились слезами. — Не говори так, — прошептала она. — Ты ещё здесь. Ты жив. — Я знаю, — Чимин улыбнулся. — Но я хочу убедиться, что ты тоже живёшь. Не просто существуешь — живёшь. Карло — хороший человек. Он любит тебя. Дай ему шанс. София посмотрела в сторону дома. Там, на террасе, Карло и Чонгук о чём-то разговаривали — мужской разговор, тихий, с паузами. Карло смеялся чему-то, запрокидывая голову, и в его глазах было тепло. — Ты правда так думаешь? — спросила София тихо. — Я знаю, — ответил Чимин. — Дядя Карло хорошо относился ко мне все эти годы. Как к сыну. Когда ты не могла быть рядом, он сидел у моей кровати. Когда мне было страшно, он держал меня за руку. Он никогда не заменял тебя — но он был рядом. Всегда. И я... я буду рад, если он станет частью нашей семьи. Официально. София опустила голову. По её щеке скатилась слеза — но не горькая. Светлая. — Ты всегда думаешь о моём счастье, — прошептала она. — Даже сейчас. Даже когда... — Потому что ты — моя семья, — Чимин прижался к её плечу. — Ты — самое лучшее, что было в моей жизни. И я хочу, чтобы ты улыбалась. Всегда. София обняла его. Крепко. Молча. А потом — впервые за долгое время — улыбнулась. По-настоящему. — Хорошо, — сказала она. — Я подумаю. Обещаю. — Вот и славно, — Чимин улыбнулся. — А теперь иди к нему. Он там, кажется, уже третий бокал вина допивает от нервов. София рассмеялась — тихо, но искренне. И пошла к террасе, туда, где её ждал Карло. Чимин смотрел ей вслед. Его сердце — слабое, изношенное — билось ровно и спокойно. «Я успею, — думал он. — Я успею увидеть её счастливой. И его. И всех, кого люблю». Чонгук подошёл сзади и обнял его за плечи. — О чём задумался? — О том, что я счастлив, — ответил Чимин. — По-настоящему. Может быть, впервые в жизни. Чонгук поцеловал его в висок. — Я тоже. Ты сделал меня счастливым, Чимин. Ты изменил меня. Ты подарил мне смысл. — Даже если этого смысла осталось немного? — Даже если один день, — Чонгук прижал его к себе. — Один день с тобой стоит целой жизни без тебя. Чимин закрыл глаза. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в золотой и розовый. Море шептало что-то вечное. В доме на холме, среди оливковых деревьев и запаха лаванды, четыре человека сидели на террасе и смеялись. И в этот момент всё было правильно. Всё было так, как должно быть.

***

Прошло две недели. Две недели солнца, моря и тихого счастья. Две недели, за которые Чимин ни разу не пожалел о своём решении. Он просыпался с улыбкой и засыпал в объятиях Чонгука. Он видел, как тётя расцветает рядом с Карло. Он чувствовал, что его жизнь — пусть и короткая — стала полной. Настоящей. Счастливой. Но он знал. Знал, что его время уходит. Он чувствовал это по тому, как сердце стало биться медленнее. Как усталость накатывала быстрее. Как по утрам требовалось больше времени, чтобы просто встать с постели. Он не говорил об этом. Никому. Просто улыбался и жил. Каждую минуту. Каждый вдох. В то утро Чонгук разбудил его рано. Очень рано. Ещё до рассвета. — Вставай, — прошептал он, целуя Чимина в щёку. — У меня для тебя сюрприз. — Сюрприз? — Чимин сонно моргнул. — В такую рань? — Да. Одевайся. Я жду на улице. Чонгук исчез, а Чимин, всё ещё сонный, накинул лёгкую куртку и вышел на террасу. Море было серым и спокойным, небо только начинало светлеть. И там, у маленького причала, которого раньше не было, стояла яхта. Маленькая. Белая. Изящная. С деревянной отделкой и парусом, который тихо хлопал на утреннем ветру. Она была крошечной — ровно на двоих. Будто игрушечная. Будто созданная для них одних. Чонгук стоял рядом, опираясь на борт, и смотрел на Чимина с таким волнением, будто сдавал экзамен. — Ты... ты сделал это? — прошептал Чимин, подходя ближе. — Я построил её, — ответил Чонгук. Его голос чуть дрожал. — Сам. Ну, почти сам. Карло помогал. И твоя тётя. Они дали мне мастерскую в старом сарае. Я работал по ночам, когда ты спал. Я хотел, чтобы у тебя была мечта. Ты говорил, что всегда хотел покататься по морю. Перед тем, как... Он осёкся. Не смог договорить. Чимин подошёл ближе. Провёл пальцами по белому борту. По деревянной скамейке. По крошечному штурвалу. Он не мог говорить. Ком стоял в горле. Слёзы жгли глаза — но это были хорошие слёзы. Светлые. — Ты построил мне яхту, — прошептал он наконец. — Своими руками. — Ты говорил, что мечтаешь увидеть закат с моря, — Чонгук смотрел на него, и в его глазах блестели слёзы, которые он изо всех сил сдерживал. — Я подумал... я хотел, чтобы твоя мечта сбылась. Чтобы ты был счастлив. Чтобы у тебя было всё, что ты заслужил. — Чонгук... — Я люблю тебя, — выдохнул он. — Безумно. Так сильно, что это разрывает меня изнутри. И я хочу, чтобы каждый твой день был лучшим. Каждый. Чимин больше не сдерживался. Он шагнул к Чонгуку, обхватил его лицо ладонями и поцеловал. Глубоко. Отчаянно. Со всей любовью, которая переполняла его умирающее сердце. — Ты подарил мне мечту, — прошептал он, отрываясь. — Ты подарил мне всё. — Это только начало, — Чонгук улыбался сквозь слёзы. — Сегодня мы выйдем в море. Только ты и я. И закат. Ты увидишь самый красивый закат в своей жизни. Обещаю.

***

День пролетел как одно мгновение. Они собирались, смеялись, готовили лёгкий ужин, чтобы взять с собой. А на террасе в это время сидели двое. София и Карло. Она смотрела на море, попивая чай, а он сидел рядом — чуть ближе, чем обычно. Их плечи почти соприкасались. Он не торопил её. Он вообще никогда не торопил. Он просто был рядом — год за годом, кризис за кризисом, ночь за ночью у постели Чимина. Но сегодня она сама взяла его за руку. — Карло, — сказала она тихо. — Я готова. Он повернулся к ней. Его глаза — тёплые, карие, с морщинками от улыбок — расширились. — Готова? — переспросил он осторожно. — К чему? — Ко всему, — она улыбнулась. — К тебе. К нам. Чимин сказал... он сказал, что хочет видеть меня счастливой. И я поняла: я не хочу ждать. Не хочу терять время. Я потеряла слишком много. Ты был рядом всегда. Ты держал меня, когда я падала. Ты спасал моего мальчика, когда я не могла. Ты никогда не просил ничего взамен. Но теперь... теперь я хочу дать тебе всё, что у меня есть. Карло смотрел на неё. Его глаза наполнились слезами — он, взрослый мужчина, врач, который видел смерть тысячи раз, — плакал. — София, — прошептал он. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я любил тебя двадцать лет. С того самого дня, как ты вошла в мою клинику с маленьким Чимином на руках и сказала: «Спасите его». Я полюбил тебя в ту же секунду. И я ждал. Я готов был ждать всю жизнь. — Не надо больше ждать, — она прижалась к его плечу. — Я здесь. Я твоя. Карло обнял её. Крепко. Бережно. Так, как держат самое дорогое. Из дома вышли Чимин и Чонгук — нагруженные корзиной с едой, с пледом в руках. Чимин увидел их — тётю в объятиях Карло, их счастливые, заплаканные лица, — и остановился. — Наконец-то, — прошептал он с улыбкой. София подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Она не сказала ни слова — просто улыбнулась. И Чимин всё понял. — Я рад за тебя, тётя, — сказал он. — Очень рад. — Это благодаря тебе, — ответила она. — Ты научил меня жить. Чимин подошёл и обнял её. Карло встал рядом, положил руку на плечо Чимина — по-отечески, тепло. — Я горжусь тобой, дядя Карло, — сказал Чимин. — Ты заслужил её. Ты заслужил счастье. — Ты — мой сын, — ответил Карло. — Пусть не по крови. Но ты — мой сын. И я всегда буду о тебе заботиться. Всегда. Они стояли вчетвером на террасе — странная, необычная, но такая настоящая семья. София и Карло. Чимин и Чонгук. А потом Чонгук взял Чимина за руку и повёл к причалу. Яхта скользила по воде, рассекая золотую дорожку закатного солнца. Море было спокойным, почти зеркальным. Ветер наполнял парус, и маленькое судно мягко покачивалось на волнах. Чимин сидел на носу яхты, закутавшись в плед. Чонгук сидел рядом, держа его за руку. Солнце медленно опускалось к горизонту, заливая небо алым, оранжевым и розовым. Это был самый красивый закат в жизни Чимина. Самый тихий. Самый мирный. — Это то, о чём я мечтал, — прошептал Чимин. — Море. Закат. И ты. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Я всё знаю. — Спасибо тебе. За всё. Чонгук не ответил. Он прижал Чимина к себе. Его плечи дрожали, но он держался. Ради него. Ради своего самого любимого человека. А с берега, с террасы белого дома, за ними смотрели София и Карло. Они стояли, обнявшись, и провожали маленькую яхту взглядом. Солнце садилось. Закат догорал. И где-то там, в золотом сиянии, два человека были счастливы. Солнце почти коснулось горизонта. Море стало золотым, потом алым, потом нежно-розовым. Яхта тихо покачивалась на волнах, словно баюкала их — двоих влюблённых, для которых время уже не имело значения. Чимин сидел, откинувшись на грудь Чонгука. Его дыхание было слабым, но ровным. Он смотрел на закат и улыбался — тихо, умиротворённо, как человек, который наконец-то всё понял и всё принял. — Спасибо тебе, — прошептал он. Чонгук вздрогнул. Он знал, что значит этот шёпот. Знал, что такие слова не говорят просто так. — За что? — его голос дрожал. — За всё, — Чимин прикрыл глаза, но улыбка осталась на его губах. — За то, что дал мне шанс. Прожить хорошую, прекрасную жизнь. За то, что был рядом. За то, что любил меня. Даже когда это было больно. Даже когда знал, чем всё кончится. Ты подарил мне счастье, Чонгук. Настоящее. Я не думал, что успею... но ты успел. — Чимин... — Пообещай мне кое-что, — Чимин открыл глаза и посмотрел на него. В его взгляде была бесконечная любовь, смешанная с печалью. — Пообещай, что будешь жить. Что не сломаешься. Что найдёшь себе хорошего, здорового омегу. Такого, кто сможет быть с тобой долго. Кто родит тебе детей. Кто составит тебе счастье. Обещаешь? Чонгук замотал головой. Слёзы текли по его щекам, падали на лицо Чимина, смешиваясь с солёными брызгами моря. — Нет, — прошептал он. — Нет, я не могу. Я не хочу никого другого. Никогда. Только ты. Всегда только ты. — Чонгук... — Я люблю тебя! — он схватил его лицо в ладони, вглядываясь в каждую черту, будто пытался запомнить навсегда. — Я люблю тебя безумно! До дрожи! До последнего вздоха! Ты — мой единственный! Мой! — И я тебя, — прошептал Чимин. — Безумно. До самой последней секунды. Он потянулся к Чонгуку, и их губы встретились. Поцелуй был крепким, отчаянным, полным всей любви, которую они не успели высказать. Чонгук целовал его так, будто мог передать свою жизнь через этот поцелуй. Будто мог удержать его на этом свете одной лишь силой своей любви. Но даже самая сильная любовь не может остановить закат. Губы Чимина дрогнули. Последний вздох сорвался с них — лёгкий, как дуновение ветра. Его глаза закрылись. Улыбка — та самая, тихая, умиротворённая — застыла на лице. Голова Чимина упала на грудь. — Чимин? — прошептал Чонгук. — Чимин, эй... Тишина. Только море. Только ветер. Только закат. — Чимин! Он схватил его за плечи, прижал к себе. Целовал его лицо — лоб, щёки, закрытые глаза, холоднеющие губы. Целовал каждую клеточку, каждый миллиметр кожи, будто пытался согреть, вернуть, воскресить. — Пожалуйста... — шептал он, захлёбываясь слезами. — Пожалуйста, не уходи... не оставляй меня... я не смогу... я не смогу без тебя... Он целовал его руки — тонкие, бледные, с голубыми прожилками вен. Целовал шрам на груди — тот самый, что остался после операции. Целовал родинку над губой, которую так любил. — Прости меня, — плакал он. — Прости за всё. За спор. За ложь. За то, что не уберёг. За то, что не смог. Прости, прости, прости... Море качало яхту. Солнце уходило за горизонт. А Чонгук всё держал Чимина в объятиях и говорил, говорил, говорил — слова, которые не успел сказать раньше. Слова, которые теперь слышало только море. — Я безумно влюбился в тебя. Ты научил меня жить. Ты научил меня любить. Ты изменил меня. Я стал человеком благодаря тебе. И кто бы мог знать... кто бы мог знать, что конец будет таким... Он посмотрел на его лицо. Такое прекрасное. Такое спокойное. Чимин выглядел так, будто просто уснул. Будто ему снился самый счастливый сон. — Ты самый красивый, — прошептал Чонгук. — Даже сейчас. Ты мой самый красивый. Он прижал его к груди и замер. Яхта плыла по золотой дорожке заката. Чонгук держал Чимина и плакал. Плакал так, как не плакал никогда в жизни. Плакал о любви, которая началась как игра, а закончилась как вечность. На берегу, на террасе белого дома, стояли София и Карло. Они смотрели на яхту — крошечную точку в золотом море заката. И София знала. Материнское сердце всегда знает. — Мой мальчик, — прошептала она. — Мой золотой мальчик... Она упала на колени. Слёзы хлынули из глаз — горькие, отчаянные, безутешные. Она плакала так, как плачет мать, потерявшая дитя. Как плачет женщина, которая отдала всё, чтобы спасти своего ребёнка, но не смогла победить судьбу. — Его больше нет, — рыдала она. — Моего Чимина больше нет. Он ушёл. Мой мальчик ушёл навсегда... Карло опустился рядом с ней. Обнял её — крепко, бережно, как самое дорогое. Он не говорил слов. Никакие слова не могли бы помочь. Он просто держал её. Просто был рядом. — Я с тобой, — прошептал он. — Я всегда буду с тобой. Мы пройдём через это. Вместе. София уткнулась в его плечо и плакала. Её плечи тряслись. Её сердце было разбито. Но она не была одна. Они смотрели на закат. На яхту, которая медленно уплывала за горизонт. На золотую дорожку, которая становилась всё уже и уже, пока не исчезла совсем. Яхта растворилась в закате. Чимин растворился в вечности. А любовь — настоящая, огромная, бессмертная — осталась. В сердце Чонгука. В памяти Софии. В каждом закате, который когда-либо коснётся моря. Где-то там, за горизонтом, Чимин наконец-то был свободен. Он больше не чувствовал боли. Его сердце больше не давало сбоев. Он стал частью моря, частью неба, частью заката.

***

Прошло два года. Два года с того заката. Два года с того дня, когда море забрало самое дорогое, что у неё было. Два года, за которые София научилась жить заново — не так, как прежде, без прежнего света в глазах, но всё же жить. Она приезжала сюда каждую неделю. Иногда одна. Иногда с Карло. Сегодня они пришли вместе. Кладбище было тихим, утопающим в зелени. Море шумело где-то внизу, под холмом, — то самое море, которое Чимин так любил. Его похоронили здесь, на высоком берегу, откуда открывался вид на бескрайнюю синеву. Он всегда хотел быть ближе к морю. София опустилась на колени перед могилой. Пальцы коснулись прохладного мрамора, провели по выгравированным буквам. «Пак Чимин. Любимый племянник. Любимый омега. Навсегда в наших сердцах». — Привет, мой золотой мальчик, — прошептала она. — Я снова здесь. Я всегда здесь. Она достала букет — белые розы, те самые, которые Чимин любил больше всего. Те самые, что Чонгук дарил ему когда-то. Положила их на могилу, поправила ленту. — Это твои любимые. Помнишь? Ты всегда говорил, что белые розы пахнут чистотой. Ты был прав. Ты всегда был прав. Она помолчала. Ветер трепал её волосы, играл с подолом чёрного платья. Два года — а боль всё ещё была свежей. Два года — а она всё ещё ждала, что он выйдет из-за угла, улыбнётся и скажет: «Тётя, я дома». Потом она достала второй букет. Тоже белые розы. Положила на соседнюю могилу — такую же, с таким же мраморным камнем. «Чон Чонгук. Любимый альфа. Тот, кто не смог жить без своей любви». Два имени. Две даты. Одна история. София помнила тот день, как сейчас. Они с Карло ждали на берегу до темноты. Когда яхта не вернулась, они подняли тревогу. Береговая охрана искала всю ночь. А на рассвете нашли — маленькую белую яхту, дрейфующую в море. Внутри было два тела. Чонгук держал Чимина в объятиях — крепко, будто пытался защитить даже после смерти. Их лица были спокойными, умиротворёнными. Они выглядели так, будто просто уснули. Вместе. Рядом с ними нашли записку. Всего несколько строк, написанных дрожащей рукой: «Я не могу без него. Не хочу. Он — мой воздух. Моя жизнь. Моё всё. Я догоню его. Простите меня. Прощайте». София не плакала, когда читала эту записку. Она уже выплакала всё, что могла, в ту ночь. Она просто сложила листок, прижала к груди и сказала: «Я понимаю». Теперь они лежали рядом. Две могилы на холме над морем. Чимин и Чонгук. Омега и альфа. Любовь, которая началась как игра, а закончилась как вечность. — Ты простил его? — спросила София тихо, глядя на могилу Чимина. — Я знаю, что простил. Ты всегда был слишком добрым для этого мира. Ты любил его до конца. И он любил тебя. Так сильно, что не смог без тебя. Она погладила мрамор. — Мой мир рухнул два года назад. Когда мы нашли вас там, в море. Вы лежали, обнявшись, и я поняла: ты ушёл. Мой мальчик ушёл навсегда. И он ушёл за тобой. Я не могла поверить. Я кричала. Я падала. Если бы не Карло... Она замолчала. Слёзы текли по щекам — тихие, привычные. Карло стоял чуть поодаль, давая ей время побыть наедине. Но теперь он подошёл, опустился рядом и мягко обнял её за плечи. — Пора домой, София, — сказал он тихо. — Уже поздно. Становится холодно. — Я знаю, — прошептала она. — Просто... ещё минуту. Пожалуйста. — Конечно. Сколько нужно. Он остался рядом. Молча. Терпеливо. Так же, как был рядом все эти годы. София коснулась обеих могил — сначала одной, потом другой. — Вы теперь вместе, — сказала она. — Я знаю, что вы счастливы. Где-то там. Где нет боли. Где нет времени. Где нет прощаний. Я приду к вам когда-нибудь. Но пока... пока я здесь. И я помню вас. Каждую минуту. Каждый день. Она поднялась. Карло взял её под руку, и они медленно пошли прочь. Две фигуры, удаляющиеся по тропинке. Два человека, которые потеряли слишком много, но нашли друг друга. София остановилась на вершине холма и обернулась. Солнце садилось в море, заливая мир золотом и алым. Точь-в-точь как тогда. Две могилы на фоне заката. Белые розы на мраморе. Ветер, пахнущий солью и вечностью. Где-то там, за горизонтом, двое были вместе. Навсегда. — Прощай, мой мальчик, — прошептала София. — Прощайте, мои дорогие. Будьте счастливы. Там, где вы сейчас. Вы заслужили это. Вы оба заслужили. Она повернулась и пошла за Карло, оставляя за спиной море, закат и две могилы на холме. А волны всё так же бились о берег. И будут биться вечно. Как и их любовь.

***

Прошло два года, а комната Чонгука всё ещё была нетронутой. Госпожа Чон не позволяла ничего убирать. Ни одной вещи. Ни одной фотографии. Ни одной рубашки, которая всё ещё хранила его запах — едва уловимый, но такой родной. Она заходила сюда каждую неделю, садилась на край кровати и просто молчала. Иногда — плакала. Иногда — улыбалась, вспоминая. Сегодня она была здесь не одна. Господин Чон стоял у окна, глядя на вечерний город. Его плечи были опущены, в волосах прибавилось седины. Он держал в руках фотографию — Чонгук в выпускном костюме, гордый, красивый, с той самой наглой улыбкой, которая когда-то так бесила учителей и покоряла омег. — Я всё ещё не могу поверить, — прошептал он. Госпожа Чон подняла глаза. Её лицо было мокрым от слёз. — Я тоже, — сказала она тихо. — Каждое утро я просыпаюсь и думаю: сейчас он войдёт. Скажет: «Мам, я дома». И всё будет как раньше. Но он не входит. И не войдёт. Никогда. Господин Чон опустился в кресло. Фотография дрожала в его руках. Он смотрел на лицо сына и видел не того избалованного хулигана, которым Чонгук был когда-то. Он видел того, кем Чонгук стал. Того, кто изменился. Того, кто полюбил. — Он приезжал к нам, — прошептал он. — Помнишь? За неделю до... — Я помню, — ответила госпожа Чон. — Я помню каждый миг того вечера. Два года назад Чонгук приехал неожиданно. Просто вошёл в дом — загорелый, повзрослевший, с новым светом в глазах. Родители сидели в гостиной и не поверили своим глазам. — Чонгук? — мать вскочила первой. — Ты... ты вернулся? — Привет, мам. Привет, пап. Он обнял их обоих. Крепко. Так, как не обнимал никогда раньше. За ужином он был тихим. Много смотрел в тарелку, прежде чем заговорить. А когда заговорил — его голос дрожал. — Я хочу попросить прощения, — сказал он. — За всё. За то, что был плохим сыном. За то, что столько лет был разочарованием. За то, что вы стыдились меня. Я знаю, что я не тот, кого вы хотели видеть. Я был эгоистом. Хулиганом. Я играл с людьми. Я думал, что всё в этом мире — игра. Родители переглянулись. — Чонгук... — начал отец. — Нет, дайте мне договорить, — он поднял руку. — Я изменился. Благодаря одному человеку. Благодаря Чимину. Он показал мне, каким я могу быть. Каким я должен быть. И теперь я знаю: я хочу быть достойным. Достойным его. Достойным вас. Госпожа Чон заплакала. Господин Чон смотрел на сына и видел перед собой не мальчика, а мужчину. Взрослого. Настоящего. — Сын, — сказал он, и его голос был хриплым от сдерживаемых слёз, — что бы ты ни делал в прошлом, ты всегда был нашим сыном. Мы никогда не стыдились тебя. Мы ждали. Мы знали, что ты изменишься. И ты изменился. — Ты — наш сын, — добавила мать, беря его за руку. — И мы гордимся тобой. Слышишь? Гордимся. Ты не разочарование. Ты — наша гордость. Чонгук опустил голову. Его плечи дрожали. — Я хочу, чтобы вы познакомились с ним. С Чимином. Он самый прекрасный омега, которого я встречал. Я хочу привезти его сюда. Хочу, чтобы вы полюбили его так же, как я. — Мы уже любим его, — сказала мать. — Потому что он сделал тебя счастливым. Чонгук поднял глаза. На его губах была улыбка — мягкая, светлая, последняя. — Обязательно, — сказал он. — Обязательно вы встретитесь. Обещаю. Они ещё долго сидели в тот вечер. Говорили о будущем. О свадьбе. О внуках. О доме у моря. Чонгук смеялся, и его смех был настоящим. Счастливым. А через неделю пришла весть. Госпожа Чон закрыла лицо руками. Плечи тряслись от рыданий. — Нам позвонили из Италии, — прошептала она. — Сказали, что нашли яхту. Что там... что там двое. Наш сын и его Чимин. Они лежали, обнявшись. Говорили, что их лица были спокойными. Что они выглядели счастливыми. Господин Чон встал. Подошёл к жене и опустился рядом на колени. — Он не мог без него, — сказал он тихо. — Ты же знаешь. Он любил его так, как не любят в этом мире. Он не смог остаться. — Я знаю, — она всхлипнула. — Я знаю. Но почему... почему так? Почему наш мальчик? Почему они оба? — Потому что их любовь была слишком большой для этого мира, — ответил отец. — Она не могла уместиться в обычной жизни. Она могла только в вечности. Они замолчали. Комната Чонгука была наполнена тенями и тишиной. Фотографии на стенах — Чонгук в детстве, Чонгук на выпускном, Чонгук с Чимином. Та самая, где они смеются, обнявшись на фоне заката. — Мы не будем убирать эту комнату, — сказала госпожа Чон. — Никогда. — Никогда, — согласился отец. Он взял жену за руку, и они долго сидели так, глядя на закат за окном. Где-то там, за горизонтом, их сын был счастлив. Он был со своей любовью. Он был там, где нет боли и нет прощаний. А здесь, в пустой комнате, осталась только память. И две белые розы на могиле у моря.

***

Прошёл 2 года с того дня, как море забрало их. Юнги и Хосок сидели в пустом кафетерии академии. Тот самый столик. Те самые места. Но всё было другим. Не было громкого смеха, не было наглых шуток, не было омег, которых можно было менять как перчатки. Только двое парней, которые за год повзрослели на целую жизнь. Хосок вертел в пальцах стакан с нетронутым кофе. Его лицо осунулось, под глазами залегли тени. Он больше не улыбался своей фирменной ухмылкой — той, что бесила всех вокруг. Он вообще почти не улыбался. — Мы самые худшие, — сказал он тихо. Юнги поднял голову. Он тоже изменился. Стал тише, мрачнее, задумчивее. Его острый язык больше не ранил окружающих — он вообще перестал говорить колкости. Будто вместе с Чонгуком и Чимином умерла и часть его самого. — Знаю, — ответил он. — Я знаю. — Мы убили их, — продолжал Хосок. — Ты понимаешь? Мы. Своими руками. Своими словами. Своим дурацким спором. Если бы не мы, Чонгук был бы жив. Чимин был бы жив. Они были бы вместе. Может быть, врачи нашли бы способ. Может быть, случилось бы чудо. Но мы... мы не дали им шанса. — Чуда бы не случилось, — сказал Юнги тихо. — Чимин умирал. Это было неизбежно. — Но Чонгук! — Хосок ударил кулаком по столу. — Чонгук мог бы жить! Он мог бы пережить это! Если бы не мы, он бы не поехал туда! Он бы не сел в ту чёртову яхту! Он был бы здесь, с нами, живой! — Ты правда думаешь, что Чонгук смог бы жить без него? — Юнги посмотрел на друга. — Ты знал его. Знал, каким он стал. Он не мог дышать без Чимина. Он пошёл бы за ним в любом случае. С нашей помощью или без. Хосок замолчал. Он знал, что Юнги прав. — Ты говорил про Ромео и Джульетту, — прошептал он. — Помнишь? Когда смотрел на них. Ты сказал: «Они как Ромео и Джульетта. Сладкие до тошноты. Только Ромео и Джульетта умерли в конце». — Помню, — голос Юнги дрогнул. — Ты был прав. Ты был чертовски прав. Конец был трагичным. И смертью. Как в том дурацком спектакле. Только это был не спектакль. Это была жизнь. Их жизнь. И мы её разрушили. Юнги закрыл глаза. — Я знаю. Я всё время думаю об этом. Каждую ночь. Каждый день. Я вижу его лицо. Вижу, как он шёл через весь кафетерий и говорил: «Я люблю его до дрожи». Он знал, что умирает. Знал, что мы играли с ним. И всё равно любил. А мы... мы смеялись. Хосок всхлипнул. Он не плакал уже много лет — с детства, наверное. Но сейчас слёзы сами текли по его щекам. — Я хотел бы всё изменить. Отмотать назад. Сказать Чонгуку правду с самого начала. Сказать, что Чимин болен. Что нельзя играть с ним. Что он особенный. Но я не сказал. Я соврал. Я подделал документы. Я думал, что это весело. Что это игра. А это была не игра. Это была их жизнь. — Наша жизнь тоже изменилась, — сказал Юнги. — Мы уже никогда не будем прежними. — И не должны, — ответил Хосок. — Мы не заслуживаем быть прежними. Мы заслужили эту боль. Мы должны помнить о них. Всегда. Они замолчали. За окном садилось солнце — такое же, как тогда. Золотое, алое, прекрасное. Где-то там, за горизонтом, двое были вместе. Навсегда. — Я больше никогда не буду играть с чужими чувствами, — сказал Хосок. — Никогда. — Я тоже, — ответил Юнги. — Это меньшее, что мы можем сделать. В память о них. Они подняли стаканы с остывшим кофе. Не чокаясь. Просто подняли — как дань уважения. — За Чимина и Чонгука, — сказал Юнги. — За Ромео и Джульетту, — добавил Хосок. — За любовь, которая оказалась сильнее игры. Сильнее смерти. Сильнее всего. Они выпили. Кофе был горьким. Но не таким горьким, как их раскаяние. И где-то там, на холме над морем, две могилы стояли рядом. Белые розы на мраморе. Закат над водой. И любовь, которая никогда не умрёт.

***

Карло вошёл в дом и остановился в дверях гостиной. София сидела на диване, прижимая к груди фотографию в серебряной рамке. Чимин на этом снимке был совсем юным — лет двенадцать, не больше. Худенький мальчик с огромными глазами и робкой улыбкой. Ещё до операций. Ещё до того, как болезнь стала его постоянной тенью. Ещё до всего. Она плакала. Тихо, беззвучно, как плачут те, кто уже выплакал всё, но слёзы всё равно приходят. — София, — тихо позвал Карло. Она вздрогнула, подняла глаза. Увидела его — и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла слабой, дрожащей, почти прозрачной. — Прости. Я просто... я смотрела на него. Он здесь такой маленький. Такой счастливый. Он ещё не знал тогда. Ни о чём не знал. Карло подошёл и сел рядом. Взял её руку в свою — тёплую, надёжную. — Хочешь, я расскажу тебе кое-что? — спросил он. — О том, как я впервые тебя увидел. София моргнула: — Ты? Меня? — Да. Задолго до того, как мы познакомились официально. Задолго до клиники. Я видел тебя раньше. Он откинулся на спинку дивана и посмотрел в окно, где догорал закат. — Это было лет пятнадцать назад. Я тогда работал в детской больнице, обычным дежурным врачом. У меня была смена в приёмном покое. Скучная, тихая. И вдруг двери распахиваются, и влетаешь ты. — Я? — София удивлённо подняла брови. — Ты, — Карло усмехнулся. — В дорогущем пальто, на каблуках, с идеальной укладкой. За тобой бежали два охранника и какой-то администратор, который пытался объяснить, что «госпожа Пак, у нас отдельный вход для VIP-пациентов». А ты даже не слушала. Ты держала на руках мальчика. Совсем маленького. Лет пяти. Он плакал, прижимался к твоему плечу, а ты несла его так, будто он был самым драгоценным существом во вселенной. София замерла. Её пальцы сжали рамку с фотографией. — Чимин, — прошептала она. — Это был Чимин. Он упал с качелей и разбил колено. Я так испугалась. Его родители были в отъезде, я осталась с ним одна. И я... я просто поехала в ближайшую больницу. Я не думала ни о каких VIP-входах. — Я помню, — Карло улыбнулся. — Ты влетела в приёмный покой и закричала: «Где здесь врач?! Мой племянник ранен! Если с ним что-то случится, я уничтожу эту больницу!» София тихо рассмеялась сквозь слёзы: — Я правда так сказала? — Правда. Все перепугались. Медсёстры попрятались. Администратор побелел. А я... я стоял и смотрел на тебя. И думал: «Вот это женщина». — Я была ужасна, — она покачала головой. — Ты была великолепна, — возразил Карло. — Я никогда не видел, чтобы кто-то так любил. Так защищал. Ты держала этого мальчика на руках, и в твоих глазах была такая ярость и такая нежность одновременно, что я просто замер. Ты была готова порвать весь мир ради него. И я подумал: «Я хочу, чтобы меня кто-нибудь так любил». София молчала. Слёзы текли по её щекам, но теперь это были другие слёзы. Светлые. — Я подошёл к тебе, — продолжал Карло. — Сказал: «Я врач. Дайте мне посмотреть». Ты недоверчиво на меня уставилась, но мальчик — Чимин — вдруг перестал плакать. Он посмотрел на меня и сказал: «Тётя, этот дядя добрый. Я чувствую». И ты сразу успокоилась. Просто потому, что он так сказал. — Он всегда так делал, — прошептала София. — Всегда чувствовал людей. Даже в детстве. Он мог посмотреть на человека и сразу понять, хороший он или нет. — И он сказал, что я добрый, — Карло мягко улыбнулся. — Это была самая большая похвала в моей жизни. София посмотрела на него. На этого мужчину, который был рядом столько лет. Который лечил Чимина, держал её за руку в самые тёмные ночи, строил с Чонгуком яхту для их последнего плавания. — Ты был с нами всё это время, — сказала она. — Ты никогда не отворачивался. Даже когда было безнадёжно. — Потому что я любил вас, — ответил Карло. — Тебя и его. Ты была той самой тётей — богатой, властной, готовой порвать любого за своего племянника. А он был тем самым мальчиком, который видел в людях только хорошее. Вы были моей семьёй. Вы и сейчас моя семья. София прижалась к его плечу. Фотография Чимина всё ещё была в её руках. — Я скучаю по нему, — прошептала она. — Каждый день. Каждую минуту. — Я знаю, — Карло обнял её. — Я тоже скучаю. Мы всегда будем скучать. Но он здесь. Он в нашей памяти. В нашей любви. В каждом закате над морем. София подняла голову и посмотрела в окно. Солнце садилось за горизонт, заливая мир золотом. — Ты был прав тогда, — сказала она. — В тот день, в больнице. Он правда был самым драгоценным существом во вселенной. — И он знал, что ты его любишь, — ответил Карло. — Он знал это каждую секунду своей жизни. Благодаря тебе он был счастлив. Благодаря тебе он жил так долго. Ты подарила ему всё. София закрыла глаза. По её щеке скатилась последняя слеза. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что помнишь. Спасибо, что рассказал. — Я помню всё, — ответил Карло. — И буду помнить всегда. Они остались сидеть в тишине, объятые закатным светом. Где-то за окном шумело море — вечное, бесконечное. В доме пахло лавандой и старыми фотографиями. А где-то далеко, за горизонтом, их мальчик был счастлив. Навсегда.