Север помнит имена

Сириус готовился две недели. Гарри видел эту подготовку лишь краем — крёстный держал его в стороне, как обещал, — но по обрывкам понимал, насколько тщательно тот всё выстраивает. Сириус выучил распорядок самозванца, носившего лицо Грюма: когда тот ведёт занятия, когда обходит замок своим дёрганым шагом, когда остаётся один в кабинете защиты. Выяснил главное — что каждый час, без единого пропуска, фальшивый Грюм отлучается приложиться к фляге с Оборотным, и что после полуночи, когда замок засыпает, он сидит в своём кабинете один, в окружении тёмных детекторов, и не спит почти никогда — но в эти глухие часы бывает наиболее открыт, наиболее уязвим, потому что усталость берёт своё даже у того, кто разучился спать. В одну из таких ночей Сириус и решил прийти. Вечером накануне он позвал Гарри в капитанскую каюту. Без бумаг, без карт, без заглушающих чар на этот раз — просто позвал, чтобы посидеть. — Завтра ночью, — сказал он негромко. — Я иду. Гарри замер. Он знал, что это будет скоро. Но «завтра» ударило под дых. — Пап. — Я тебе обещал сказать заранее. Сказал. — Сириус смотрел на него спокойно, и только в глубине светло-серых глаз было то, что он прятал, — груз четырнадцати лет, готовый наконец сорваться с плеч. — Я всё рассчитал, Гарри. Я подойду тихо. Он не успеет почуять. А если успеет — я к этому готов. Я не первый раз иду на такое. В войну ходил и пострашнее. — Я знаю. — Гарри сглотнул. — Просто… это другое. Тогда ты воевал за всех. А сейчас — за Алексу. И за меня. Это слишком личное. От личного теряют голову. — Не потеряю. — Сириус качнул головой. — Я четырнадцать лет учился не терять. Знаешь, чем месть отличается от ярости? Ярость — горячая, она слепит. А месть, когда она вызрела за столько лет, — холодная. Ясная. Она не туманит глаза, а наоборот, обостряет их. Я пойду туда не в бешенстве. Я пойду туда, как идут на работу, которую откладывали полжизни. Холодно. По делу. Так вернее. Гарри смотрел на него и узнавал в этих словах себя — то, чему Сириус учил его всю жизнь. «Холодная голова, когда внутри всё горит.» Сириус сейчас был воплощением собственного урока. — Я оставил тебе записи, — продолжил Сириус. — В нижнем ящике стола, под фальшивым дном — ты знаешь, где. Там всё: список, мои выводы про того, кто за всем стоит, про обряд, про родовую силу, про то, что её можно отдать только своей волей. Если я не вернусь — ты возьмёшь эти записи и пойдёшь к Дамблдору. Не из доверия — из расчёта. Он сам копает в ту же сторону, я почти уверен. Вдвоём вы доведёте дело до конца. Ты понял? — Понял, пап. Но ты вернёшься. — Вернусь. — Сириус слабо улыбнулся. — Я же тебе обещал. А я свои обещания держу. Спроси кого угодно. Они помолчали. А потом Сириус встал, подошёл и обнял его — крепко, без слов, так, как обнимают, когда не знают наверняка, доведётся ли обнять ещё раз. И Гарри обнял его в ответ, уткнувшись лицом крёстному в плечо, как делал маленьким, и вдохнул знакомый запах — холодного ветра, кожи, дыма, — запах, который для него всю жизнь означал «дом» и «безопасность». — Я тебя люблю, пап, — сказал он глухо. — И я тебя, Поттер. — Сириус сжал его крепче. — Больше всего на свете. Больше Алексы даже — хоть это и стыдно говорить о мёртвой. Ты — то, ради чего я живу. Помни это. Что бы завтра ни случилось — ты был тем, ради чего стоило прожить эти четырнадцать лет. Каждый из них. Он отстранился. Хлопнул Гарри по плечу — уже по-обычному, чтобы разрядить тяжесть. — Всё. Хватит сырости, а то мы с тобой как на похоронах, а хоронить ещё рано. Иди к своей вейле. Будь с ней эту ночь. А я завтра сделаю то, что должен, и послезавтра мы с тобой выпьем за упокой Алексы — наконец-то отомщённой. Договорились? — Договорились, — сказал Гарри. И ушёл — к Флёр, как велел крёстный. Но всю ту ночь, лёжа рядом со спящей Флёр, он не сомкнул глаз, глядя в потолок и считая часы до завтрашней ночи. Сириус вышел с корабля после полуночи следующего дня. Он шёл к замку один, по подтаявшей весенней тропе, в чёрном своём пальто, и снег под его сапогами уже не скрипел, а чавкал — апрель брал своё. Над озером висела бледная луна, и в её свете замок громоздился чёрной массой, в которой лишь кое-где теплились редкие окна. Одно из этих окон было в кабинете защиты от тёмных искусств. Там не спали. Сириус знал, что не спят. Он поднялся по тёмным коридорам бесшумно — годы в Ордене научили его двигаться так, что и портреты не просыпались, — и остановился у двери кабинета. Прислушался. Внутри было тихо. Слишком тихо. Тишиной, в которой кто-то затаился. Он понял: его ждут. И всё же толкнул дверь. Кабинет был освещён слабо — одна свеча на столе, да тлеющие угли в камине. По стенам, как всегда, висели тёмные детекторы и кривые зеркала, отражавшие не комнату, а размытые тени. А посреди кабинета, опираясь на стол, стоял Аластор Грюм — изуродованное лицо, седые космы, деревянная нога, и волшебный глаз, наведённый прямо на вошедшего. — Поздновато для визитов, директор Блэк, — проскрипел он голосом старого аврора. — Хотя я ждал. Чувствовал, что придёшь. Ты последние недели смотрел на меня так, как смотрит человек, который уже решил. — Решил, — ровно сказал Сириус, закрывая за собой дверь. Одним движением палочки запечатал её — наглухо, своими чарами, такими, что и Дамблдор не сразу вскрыл бы. И заглушил — чтобы ни звука не вышло наружу. — Решил, Барти. Изуродованное лицо не дрогнуло. — Барти, — повторил человек, носивший чужие черты. — Давно меня так не называли. Лет тринадцать. — Он медленно выпрямился. — Значит, ты знаешь. Не просто подозреваешь — знаешь. — Знаю. — Сириус не сводил с него глаз. — Знаю, что ты не Аластор Грюм. Знаю, что ты Бартемиус Крауч-младший, которого считают мёртвым уже тринадцать лет. Знаю, что твоя мать легла за тебя в Азкабан под Оборотным и там умерла, а ты вышел под её видом. Знаю, что отец тринадцать лет держал тебя взаперти, скрывая, что ты жив. А потом тебя вытащил тот, кому понадобилась умелая, послушная, готовая на всё рука. И ты стал его орудием. Пришёл сюда под лицом Грюма. И охотишься за моим сыном. — Недурно. — Барти усмехнулся изуродованным ртом, и в этой усмешке было что-то почти одобрительное. — Совсем недурно, Блэк. Почти всё верно. Ты умнее, чем я думал. Хотя я и так знал, что ты умён, — ты ведь увёл из-под носа у Дамблдора опеку над мальчишкой, а это не каждому под силу. — Я знаю и ещё кое-что, Барти. — Голос Сириуса опустился, стал тише, и от этой тишины в кабинете будто похолодело. — Я знаю, что четырнадцать лет назад ты убил женщину. Беременную. На седьмом месяце. В Лондоне, осенней ночью. Её звали Алекса Прюэтт. Барти замер. И впервые за весь разговор в его чужом лице что-то изменилось — не страх, нет, а тень узнавания, тень давнего, почти забытого дела, всплывшего из глубины. — Прюэтт, — произнёс он медленно. — Рыжая. Веснушчатая. Которая написала кому-то письмо, что её преследуют. Я помню. — Он склонил голову набок, и волшебный глаз качнулся. — Так вот оно что. Так вот почему ты пришёл сам, ночью, один, запечатав дверь так, чтобы никто не услышал и не помешал. Это не про мальчишку даже. Это про неё. Личное. — Он усмехнулся снова, но уже иначе — с пониманием. — Она была твоя. Та рыжая. И ребёнок был твой. — Был, — сказал Сириус. И одно это короткое слово, выговоренное ровным, страшным голосом, сказало больше, чем сказала бы любая речь. — Что ж. — Барти выпрямился окончательно, и его рука — настоящая, живая — потянулась к палочке, лежавшей на столе, медленно, не таясь. — Тогда нам и правда есть что закончить, директор Блэк. Я, признаться, рад. Я устал. Сначала одного господина, потом отца, теперь нового. Никогда не свой. — Он взял палочку. — Может, хоть смерть сделает меня наконец свободным. Так или иначе — после этой ночи я перестану быть чьим-то орудием. Либо потому, что убью тебя и докажу, что я сила, а не инструмент. Либо потому, что ты убьёшь меня — и я освобожусь хотя бы так. — Тогда не будем тянуть, — сказал Сириус и поднял палочку. — Не будем, — согласился Барти. И в запечатанном, заглушённом кабинете, при свете одной свечи, сошлись двое — убийца и мститель, исполнитель и тот, кто пришёл взыскать долг крови. Первым ударил Барти. И Сириус сразу понял, что недооценить этого противника было бы смертельно. Удар был молниеносный, без замаха, без предупреждения — тёмное проклятие, какое не учат в школах. Сириус ушёл вбок, и проклятие выжгло на стене за его спиной чёрную дымящуюся борозду. Он ответил — не одним заклятием, а связкой, как учили в Ордене: отвлекающее, следом боевое, следом подсечка под ноги. Барти отбил первое, увернулся от второго, а третье — подсечку — принял на деревянную ногу, которая, не чувствуя боли, выдержала удар, и тут же контратаковал. Они кружили по тесному кабинету, и заклятия летели между ними чёрными, багровыми, ядовито-зелёными всполохами, и тёмные детекторы на стенах сходили с ума — звенели, дребезжали, плевались искрами, чуя вокруг столько тёмной магии разом. Кривые зеркала отражали схватку десятком искажённых отражений, и казалось, что в кабинете дерутся не двое, а целая дюжина теней. Барти был хорош. Очень хорош. Тринадцать лет плена не выжгли в нём выучки — наоборот, отчаяние и ненависть отточили её до бритвенной остроты. Он бил без правил, без чести, без пощады — туда, где больнее, тогда, когда не ждёшь. Он швырнул в Сириуса горящую жаровню, превратил осколки разбитого зеркала в рой режущих лезвий, попытался обрушить на него полку с детекторами. Он дрался как загнанный зверь, которому нечего терять, — а нет противника опаснее того, кому нечего терять. Но Сириус был Блэк. И в нём, кроме аврорской науки Ордена, текла та самая древняя кровь — тёмная, холодная, родовая, — та, что досталась и Гарри, та, что делала Блэков страшными противниками во все века. Сириус не дрался как загнанный зверь. Он дрался как тот, кто четырнадцать лет ждал этой минуты и наконец дождался, — собранно, безжалостно, с той ледяной точностью, которая страшнее любого отчаяния. Он трансфигурировал воздух — как делал Гарри, как делали все Блэки, мастера превращений, — в плотную стену, отгородился от роя лезвий. Он ответил тёмным пламенем, тем, что не гасится водой, и оно лизнуло Барти, опалив бок. Он гнул пространство кабинета под себя — медленно, неумолимо, тесня противника к стене, лишая его места для манёвра. — Хорош, Блэк, — выдохнул Барти, отбиваясь, и в голосе его был уже не азарт, а понимание: он встретил равного, а может, и сильнейшего. — Очень хорош. Я думал, директоришка тихой школы. А ты воин. Настоящий. — Я Блэк, — сказал Сириус, не сбавляя натиска. — А Блэки умели убивать ещё тогда, когда твой род только учился держать палочку. — Гордыня, — прохрипел Барти. — Это тебя и погубит. И сделал то, чего Сириус не ждал. Он не стал атаковать Сириуса. Он рубанул проклятием по балке над головой Сириуса — по тяжёлой потолочной балке, к которой были подвешены самые крупные детекторы. Балка треснула, и вся эта масса — железо, дерево, тёмные приборы — рухнула вниз, на Сириуса. Сириус успел уйти — почти. Основная тяжесть миновала его, но край рухнувшей балки задел плечо, и что-то острое — обломок детектора, начинённого тёмной магией, — вошло ему в бок, под рёбра, глубоко. Боль ослепила на миг. Сириус пошатнулся, прижал руку к боку — и почувствовал, как между пальцами течёт горячее, и как от раны расползается по телу что-то чёрное, ледяное, неправильное: не просто железо вошло в плоть, а железо, отравленное тёмной магией детектора. Проклятая рана. Из тех, что не заживают просто так. И Барти бросился добивать. Он рванулся к пошатнувшемуся Сириусу, вскинув палочку, с тем последним заклятием на губах, что должно было всё закончить, — и в его чужих глазах горело торжество. Но он забыл одну вещь. Он забыл, что ранил не загнанного зверя. А Блэка, пришедшего за кровью. И что Блэк, истекая кровью, с проклятой раной в боку, не слабеет, как слабеют обычные люди. Блэк, чувствуя близость смерти — своей или чужой, — становится только страшнее. Древняя кровь, та самая, родовая, поднимается в нём до краёв и отдаёт всё, что есть, в один последний удар. Сириус не стал уходить от бросившегося Барти. Он шагнул ему навстречу. И выпустил то, чему не учат нигде, кроме как в самых старых родах, в самых тёмных книгах, — родовое проклятие Блэков, то самое, древнее, холодное, говорящее с самой сутью живого. Не «авада» — хуже «авады». То, что Гарри однажды, не зная толком что, выпустил на балу против Крама, а потом — осознанно — против стылых подо льдом. Только Гарри владел этим вполсилы, по молодости. А Сириус — в полную. Всей кровью. Всей жизнью. Всеми четырнадцатью годами ожидания. Тёмная волна сорвалась с его палочки и ударила Барти в грудь — в упор, в двух шагах, так, что увернуться было нельзя. Барти не успел ни отбить, ни закрыться. Его отбросило назад, через весь кабинет, и впечатало в дальнюю стену. Палочка вылетела из руки. Он сполз по стене на пол, и из груди его — Сириус видел — уходило что-то, что нельзя вернуть. Сама жизнь уходила, выдавленная родовым проклятием, против которого нет защиты, если оно бьёт в полную силу и в упор. И в этот миг — когда жизнь покидала его — отступило и Оборотное зелье. Чужое лицо поплыло. Седые космы Грюма потемнели, укоротились. Изуродованные шрамами черты разгладились, перетекли в другие. Волшебный глаз вывалился из глазницы и покатился по полу, бессмысленно вращаясь. И вместо Аластора Грюма у стены умирал другой человек — худой, измождённый, с лицом, на котором безумие и усталость прорезали глубокие складки, с соломенными редкими волосами, с горящими лихорадочным светом глазами. Барти Крауч-младший. Настоящий. Каким он стал за тринадцать лет плена и службы. Сириус, держась за кровоточащий бок, медленно подошёл к нему. Встал над ним. Посмотрел в это истинное, наконец-то открывшееся лицо. — За Алексу, — сказал он тихо. — И за нашего сына, которого ты убил вместе с ней, не дав ему родиться. Четырнадцать лет, Барти. Я нёс это четырнадцать лет. Теперь — отдал. Барти смотрел на него снизу вверх. Кровь пузырилась у него на губах. Он был уже почти не здесь — уходил, — но в гаснущих глазах ещё тлело сознание, и что-то ещё: то самое, что он держал всю жизнь, последний свой секрет, последнюю свою игру. И он усмехнулся — разбитыми, окровавленными губами. — Ты думаешь… — прохрипел он, и каждое слово давалось ему с кровью, — ты думаешь, ты что-то кончил, Блэк. Убил руку — и спас сына. — Усмешка стала шире, страшнее. — Дурак. Ты убил одну руку. А их… их две. Сириус замер. — Что? — Голова… наверху… ты её не достал, — хрипел Барти, торопясь высказать последнее, пока есть силы, — со злорадством, с последней мстительной радостью человека, который и умирая пакостит тому, кто им владел. — А вторая рука… она у тебя… под носом… Ты ищешь её далеко… а она рядом с твоим… с твоим мальчишкой… ближе всех… — Кто, Барти? — Сириус наклонился над ним, забыв про рану, про кровь, про всё. — Кто вторая рука? Назови! Кто рядом с Гарри?! Но Барти уже не слышал. Его взгляд уплывал, мутнел, уходил в ту пустоту, откуда не возвращаются. Губы ещё шевельнулись — раз, другой, — но звука не вышло. Только кровь. — Назови! — Сириус тряхнул его за плечи. — Барти! КТО?! Последняя усмешка тронула умирающее лицо. Последняя — мстительная, торжествующая, уносящая тайну с собой назло всем. И Сириус понял: Барти не назовёт. Не из бессилия даже — а из последней вредности. Он бросил намёк — ровно столько, чтобы отравить Сириусу победу, чтобы лишить его покоя, — и забрал остальное в могилу. С усмешкой на истинном своём лице, наконец-то освободившись — от Оборотного, от чужого облика, от всех господ, которым служил. Свободный. Как и хотел. Сириус стоял над телом, держась за бок, и кровь — его собственная — капала на пол рядом с кровью Барти. Он сделал то, ради чего пришёл. Алекса отомщена. Их нерождённый ребёнок отомщён. Четырнадцать лет ожидания разрешились — здесь, в этом кабинете, этой ночью. Должен был прийти покой. А покоя не было. Потому что в ушах у него стояли последние слова Барти. «Их две. Вторая рука — у тебя под носом. Рядом с твоим мальчишкой. Ближе всех.» «Я убил руку — и спас сына, — думал Сириус, и торжество мести стыло в нём, превращаясь в новый, холодный ужас. — Я был так уверен. А он сказал — рук две. И вторая — рядом с Гарри. Ближе всех. Кто? Кто рядом с Гарри ближе всех?» Команда. Корабль. Те, кому Гарри доверяет. Те, кто рядом с ним каждый день. «Не может быть, — гнал от себя мысль Сириус. — Барти соврал. Бросил напоследок, чтобы я мучился. Это его последняя месть — отравить мне победу выдумкой. Никакой второй руки нет. Он соврал.» Но Сириус слишком хорошо знал людей, чтобы обмануться. Умирающие редко тратят последние слова на ложь — ложь требует сил, которых у умирающего нет. А вот на правду, на последнюю злую правду, которой можно ужалить врага сильнее всякого проклятия, — на это силы находятся. Барти не соврал. Барти сказал правду — ровно столько, чтобы она жгла, и ни словом больше. Есть вторая рука. Рядом с Гарри. И Сириус не знает, кто. Он зажал рану плотнее — чёрная отрава расползалась по боку, и голова уже начинала кружиться, — и заставил себя думать ясно, как привык, как учил Гарри. Сначала — выжить. Рана проклятая, нужна помощь, и срочно, иначе он истечёт кровью или отрава доберётся до сердца. Потом — Гарри. Предупредить. Сказать, что рядом с ним — враг. Что нельзя доверять никому из ближнего круга, пока не выяснится, кто. Он шагнул к двери — и пошатнулся. Отрава действовала быстрее, чем он думал. Перед глазами поплыло. «Помфри, — мелькнуло у него. — Или сразу к Дамблдору. Дамблдор разберётся с проклятой раной лучше Помфри. И Дамблдору надо рассказать — про Барти, про то, что он мёртв, про настоящего Грюма, которого надо искать, про вторую руку. Всё рассказать. Время скрытности кончилось. Барти мёртв — теперь хозяин знает, что мы близко, теперь действовать надо в открытую, вместе с Дамблдором.» Он снял свои чары с двери. Распечатал её. И, держась за стену, оставляя на ней кровавый след, побрёл по тёмному ночному коридору — прочь от кабинета, в котором остывали два тела: фальшивого Грюма, оказавшегося Барти, и где-то, может быть, ещё предстояло найти настоящего Грюма, если тот ещё жив. Сириус брёл, теряя кровь и силы, и единственное, что держало его на ногах, была одна мысль, превратившаяся в навязчивую, бьющуюся в висках: «Гарри. Вторая рука рядом с Гарри. Я должен предупредить. Должен успеть. Пока эта вторая рука не сделала того, ради чего она там, рядом с моим сыном.» Он не знал, кто эта рука. Он не знал, что она спит сейчас в каюте рядом с Гарри — и что её мучает та же бессонница, что и его, и что она тоже не находит покоя, разрываясь между кровью и совестью. Он не знал, что вторую руку зовут Адриан Розье. И что времени осталось куда меньше, чем кажется. Интерлюдия. Незнакомец. Человек у камина узнал о гибели своего исполнителя той же ночью — не из письма, письмо не успело бы, а иначе. У него были способы знать о смерти тех, кто служил ему, мгновенно: тонкая нить родовой магии, связывавшая господина и орудие, оборвалась — и он почувствовал этот обрыв, как чувствуют, что в доме перегорела и погасла одна из ламп. Он отложил книгу, которую читал. Посмотрел на огонь. «Крауч мёртв, — подумал он без всякого волнения, с холодным спокойствием человека, для которого смерть слуги — лишь сдвиг фигуры на доске. — Блэк добрался до него. Я этого ждал. Блэк умён и упорен, и Крауч был слишком заметен под чужим лицом. Рано или поздно его должны были найти. Что ж.» Он не испытывал ни сожаления, ни тревоги. Крауч был хорошим орудием — умелым, исполнительным, хоть и норовистым, со своими тайными играми, которые человек у камина прекрасно видел и которым позволял быть, пока они не мешали делу. Крауч сделал, что от него требовалось: проник в замок, подготовил почву, провёл первые два испытания так, как нужно. Орудие отслужило своё. То, что оно сломалось теперь, под конец, — досадно, но не смертельно. Потому что у человека у камина было то, чего Блэк не знал и о чём не подозревал. «Адриан справится, — думал человек у камина, и в этой мысли было что-то почти нежное. — Адриан рядом с мальчишкой. Адриан ему — лучший друг. Адриан возьмёт девчонку на третьем испытании так, что никто и не заподозрит, — потому что кто заподозрит лучшего друга? Блэк убил Крауча и думает, что разорвал цепь. А цепь цела. Просто Блэк смотрел не туда. Он искал чужую руку — а вторая рука родная, и оттого невидимая.» Он встал, подошёл к окну. За окном весенняя ночь, тёплая уже, не та, что зимой. Скоро лето. Скоро третье испытание. Скоро — развязка, к которой он шёл тридцать лет. «Спи спокойно, Бартемиус, — подумал он почти милостиво о мёртвом своём орудии. — Ты отслужил. А дальше — дальше уже кровь. Моя кровь докончит то, что начала чужая.» Он думал о сыне — об Адриане, которого растил для этого с рождения, в которого вложил веру в великое предназначение, в которого скоро вольёт силу сильнейшего наследника двух родов, и тогда угасающая линия Розье возродится, и станет тем, чем была в древности, — великой. Он не знал — не мог знать, — что сын его не спит сейчас в далёкой северной каюте. Что сын мучается. Что фальшивая дружба, которую отец велел завести как орудие, стала для сына настоящей и единственной. Что в душе Адриана идёт война, которой отец не предусмотрел, рассчитывая всё, кроме одного: что орудие может полюбить того, кого должно предать. Человек у камина был умён, холоден и терпелив. Он рассчитал всё. Кроме человеческого сердца. И это был единственный его просчёт — но просчёт, который мог стоить ему всего.