Хоть какой-то плюс от минуса

Снег скрипел под сапогами. Кусался мороз. Элиас терпеть не мог зиму, а тем более снег. Снег же он такой... мокрый. Да ещё и этот дубак. Он шёл и бубнил себе под нос, проклиная тот день, когда решил, что без машины можно жить и права ему не к чему. В Лоэне снег если и выпадал, то сразу таял — ложился на мостовую серой кашей и исчезал к обеду. Здесь, в Крайморе, он лежал с ноября и, судя по всему, сдаваться не собирался вообще никогда. Город стоял белый, колючий и равнодушный к страданиям отдельно взятого южанина. Элиас поправил шарф. Шарф был куплен здесь же, в Крайморе, в первую неделю после приезда, и стоил как три обеда в столовой. Продавщица клялась, что «чистая шерсть, греет до минус тридцати». Врала. Минус тридцать этот шарф, может, и держал, но сегодня было минус девятнадцать — и уши Элиаса уже ничего не чувствовали. Он пересёк мост через Крайму. Река замёрзла — не по-южному, тонкой корочкой, а намертво, до дна не добраться. По льду шли редкие фигуры — местные срезали путь. Элиас покосился на них с подозрением. Доверять воде, которая притворяется землёй, он не собирался. Изо рта вырывался пар. До корпуса педвуза оставалось минут семь, и эти семь минут он честно ненавидел. — Фарм! Голос раздался откуда-то сзади, и Элиас внутренне сжался. Он узнал его сразу. Этот голос окликал его уже вторую неделю подряд, и каждый раз это означало, что тихая прогулка превращается в… — Фарм, я тебя зову, ты чё, замёрз? Кай Дронг догнал его в три шага, хотя Элиас не сбавлял темпа. Кай был без шапки — опять. Уши красные, воротник расстёгнут, на лице выражение человека, которому минус девятнадцать — это не погода, а недоразумение. — Ты чего шапку не носишь? — спросил Элиас вместо приветствия. — А ты чего как дед бубнишь? Я тебя за квартал слышал. «Дубак, дубак…» Что за слово вообще, ты его сам придумал? — У нас так говорят. — У вас, — Кай поднял палец, — говорят неправильно. Дубак — это не слово. Это крик души. Ладно, пошли быстрее, у нас сейчас окно, я тебе покажу кое-что. Элиас скосил на него взгляд. Кай улыбался — широко, нахально, как человек, который уже всё решил за двоих. — Что ещё за «кое-что»? — Сюрприз. Тебе понравится. Или не понравится. Но ты всё равно пойдёшь. — Почему это? — Потому что я твой друг, Фарм. Единственный. И если я тебя сейчас брошу, ты до весны будешь один сидеть в общаге и пить свой чабрец. Элиас промолчал. Крыть было нечем. Во-первых, Кай действительно был его единственным другом в этом городе. Во-вторых, про чабрец он как-то проговорился сам, и теперь это стало их личной шуткой. В-третьих, Кай уже тащил его куда-то в обход главного корпуса, туда, где за спортивной площадкой виднелись старые гаражи. Они свернули со знакомой тропы в какой-то двор. Элиас сразу почуял неладное — слишком уж целеустремлённо Кай шагал, засунув руки в карманы и насвистывая что-то фальшивое. — Кай. Универ в другой стороне. — Да погоди ты. Ты должен это увидеть. Двор был узкий, стиснутый старыми кирпичными домами, и напоминал подкову — заходишь в один конец, а выйти можно только обратно. Вдоль стен спали машины, засыпанные снегом так, что не разберёшь ни марок, ни цветов. Где-то на третьем этаже зажёгся жёлтый квадрат окна, ещё один — люди просыпались, но солнце ещё не поднялось, и двор висел в сизых утренних сумерках, как в аквариуме с мутной водой. Кай резко остановился, развернулся к Элиасу и без предупреждения зажал ему глаза ладонями. Ладони были холодные и пахли трамвайным поручнем. — Что ты такого хочешь мне показать? — Терпение, южанин. Вдохни момент. Элиас вздохнул — тяжело и показательно, как вздыхают люди, которых заставили ждать неизвестно чего на морозе. Кай убрал руки. — Та-дам! Элиас проморгался. Перед ним, ровно по центру двора, возвышался снеговик. Три шара, нос-морковка, ведро на голове. На вид — классика жанра. Но классика заканчивалась ровно на уровне нижнего шара, потому что чуть ниже ведра создатели снеговика приделали ему... нет, это определённо было не из набора «слепи снеговика сам». Предмет был фиолетовый, резиновый и, кажется, слегка светился в утреннем сумраке — то ли от холода, то ли от встроенного светодиода. Элиас перевёл взгляд на Кая. Кай стоял, скрестив руки на груди, с выражением лица человека, который только что открыл публике новый экспонат в национальной галерее. — Ты... серьёзно? — Ага. Это же крайморское искусство. Вероятно, класс так девятый. — Кай. Элиас выдохнул. Пар изо рта вырвался густым облаком и поплыл куда-то в сторону снеговика, словно даже дыхание пыталось держаться от него подальше. — Это снеговик, к которому приделали причиндал из секс-шопа. — Да! — Кай просиял так, будто Элиас только что сдал экзамен. — И ты меня тащил через два квартала, чтобы я это увидел. — Не через два, а через полтора. И ты бы всё равно шёл этой дорогой. — Я бы шёл другой. — Значит, судьба, — Кай пожал плечами. — Ты посмотри на детали. Видишь, у него ещё сигарета в руке-ветке. Это же социальное высказывание. — О чём? — Обо всём, Фарм. О Крайморе, о зиме, о том, что взрослые спят, а дети творят. Элиас ещё раз посмотрел на снеговика. Сигарета действительно была — самый дешёвый бычок, воткнутый аккуратно, с намерением. Ведро сидело криво, открывая кусок снежной головы, и почему-то именно это делало снеговика почти трогательным. Почти. — И долго он тут будет стоять? — Пока дворники не увидят. Или пока какая-нибудь бабушка не вызовет полицию нравов. — У вас есть полиция нравов? — Нет, но бабушки есть. Пошли, а то на методику опоздаем. Я с тебя ещё должен стрясти обед за эту экскурсию. Кай хлопнул его по плечу и зашагал к выходу из двора. Элиас бросил последний взгляд на снеговика. Тот стоял в сумерках, невозмутимый, слегка светящийся в стратегическом месте, и держал сигарету с достоинством римского сенатора. — Искусство, — пробормотал Элиас себе под нос и пошёл следом. --- Ругаясь всеми матами, которые Элиас знал, и проклиная, что такой вуз находится в такой холодине, они наконец дошли. Здание было действительно внушающим. Что говорить, если на одно место было по десять желающих. Целые толпы уезжали из Краймора в слезах, с ругательствами и посыпая голову пеплом. Элиас, когда подавал документы, думал, что это всё преувеличения — ну не может быть, чтобы люди так убивались из-за педагогического. А потом увидел списки зачисленных. Его фамилия была где-то в середине второго столбца. Фарм Элиас — чёрным по белому, и у него на секунду подкосились ноги. Не от радости — от внезапного осознания: теперь он здесь. На пять лет. В этом городе, где снег лежит по полгода. Само здание универа стояло на холме — старый корпус из красного кирпича, с колоннами, с широкой лестницей, которую сейчас, в январе, не столько чистили, сколько просто присыпали песком поверх льда. Слева пристроили новый корпус, стеклянный и безликий, но все всё равно называли университетом именно старый — тот, что смотрел на город тёмными окнами и, казалось, помнил ещё те времена, когда Краймор был не городом, а острогом на карте. — Каждый раз смотрю и думаю, — сказал Кай, останавливаясь у подножия лестницы. — Вот реально, зачем столько колонн? Мы же не в императорском дворце. — Это поздний академизм, — машинально ответил Элиас. Он всё ещё помнил вступительные лекции по архитектурным стилям. — Слушай, ты зануда. Академизм. Ты сам-то понял, что сказал? — Это ты меня сюда притащил смотреть на снеговика с резиновым членом. Кто из нас зануда? Кай рассмеялся, запрокинув голову, и его смех эхом отскочил от кирпичных стен. Проходящая мимо вахтёрша покосилась на них, но ничего не сказала — за четыре года работы она видела и не такое. Они поднялись по лестнице. Ступени были скользкими, Кай взлетел в три шага, Элиас поднимался осторожно, держась за перила. Изнутри тянуло теплом и запахом — смесь старой бумаги, хлорки из туалетов и дешёвого кофе из автомата на первом этаже. Запах, который Элиас успел возненавидеть и полюбить одновременно. — Ладно, Фарм, — Кай придержал тяжёлую дверь. — Давай, заходи. Сегодня методика, потом окно, потом ещё что-то... я не помню. Но ты всё равно с нами в столовку. — С вами? — Со мной и ещё парой человек. Ты их знаешь. Точнее, не знаешь. Но узнаешь. Элиас замер в дверях. Вот оно. Кай снова что-то задумал, и это «что-то» наверняка связано с людьми, с которыми Элиасу придётся разговаривать. Но отступать было некуда — за спиной минус девятнадцать, впереди тепло и чей-то смех из коридора. Он шагнул внутрь. --- Сняв шубу в раздевалке — точнее, шубу, потому что Кай вполне нормально чувствовал себя в куртке, — они двинулись по коридору. Людей уже было достаточно, но до пары было часа полтора. — Рановато мы, — заметил Элиас. Он поднял руку и посмотрел на часы. Это была самая дорогая вещь, которая у него имелась, — кварцевое стекло, платиновые стрелки. Отец подарил на окончание школы со словами: «Смотри на них, когда будешь думать, что всё плохо. Время всё равно идёт. Идёт — значит, не конец». Часы были красивые, старомодные и совершенно не подходили к студенческой жизни, но Элиас их носил. Они напоминали, что где-то далеко, в Лоэне, есть люди, которые ждут его обратно. — Полчаса до пары, — сказал он. — Я же говорил, рано. — Ну извини, — Кай развёл руками. — В следующий раз снеговик с членом сам к тебе придёт, я его приглашать не буду. Кай полез во внутренний карман куртки и достал что-то плоское, завёрнутое в фольгу. Согревающая подкладка — химическая, многоразовая, такие продавали в хозяйственном на вокзале. Он размял её пальцами, и та начала теплеть прямо в руках. Элиас уставился на подкладку. Потом на куртку. Потом снова на Кая. — Точно... а я думаю, почему ты в куртке. И не мёрзнешь. — Привыкай, Эл. — Кай сунул подкладку обратно. — Ты на юге думал головой, а я тут — телом. Ладно. До пар ещё есть время. Версии? — Пошли в библиотеку, — предложил Элиас. — Там тихо. — Давай. Я только кофе возьму. А то твоя библиотека меня усыпит раньше методики. Они свернули к автомату в конце коридора. Кай забил кнопку, автомат загудел и выдал стаканчик с чем-то, что пахло кофе ровно настолько, чтобы не нарушать закон о торговле. Элиас ждал, прислонившись плечом к стене, и смотрел, как мимо течёт студенческая жизнь — чужая, но уже не совсем незнакомая. --- Библиотека была довольно большой — куда больше, чем ожидаешь от педагогического вуза в городе, который половину года заметает снегом. Высокие стеллажи уходили вглубь, к окнам, где свет был серым и рассеянным, как экран старого телевизора. Пахло бумагой, клеем и временем. Кай облюбовал кресло у батареи. Он пил кофе — уже третий глоток, автоматный стаканчик успел запотееть — и читал какую-то фантастику с обложкой, на которой космический корабль взрывался сразу в трёх местах одновременно. — Откуда в педвузе фантастика? — спросил Элиас, проходя мимо. — Надо молиться на библиотекаря, — не поднимая глаз, ответил Кай. — Эмиль, третьекурсник. Именно он достаёт то, что можно читать и не уснуть. Если бы не он, тут лежали бы только труды по методике и пара старых энциклопедий про строение пестиков. Элиас побрёл вдоль полок. Он водил пальцем по корешкам, выискивая что посвежее, но в основном натыкался на старые кирпичи — толстые, пыльные, с тиснёными названиями, которые при всём желании не хотелось открывать, не то что читать. «История педагогических учений», «Основы классного руководства», «Возрастная психология в схемах». Тоска. Неужели за четыре года он сам станет таким же кирпичом — правильным, но никому не интересным? А потом он почуял запах. Мята. Отчётливая, холодная, живая — слишком живая для библиотеки, где даже воздух стоял неподвижно. «Мята? Кто-то в библиотеку чай притащил?» Элиас продвинулся дальше, и запах стал гуще. Нет, не чай. Что-то другое. Духи? Таких духов он никогда не встречал — никакой сладости, никакой приторности, только резкая, почти аптечная свежесть. Он завернул за угол, туда, где стеллажи стояли буквой «Г» и образовывали маленький закуток с одним окном. И увидел её. Невысокая девушка стояла к нему спиной. Серебряные волосы — не седые, не платиновые, а именно серебряные, как новогодняя мишура, только мягче — были завязаны в пучок, из которого выбилось несколько прядей. На ней был тёмный свитер с высоким горлом, явно великоватый, и старомодные брюки со стрелками. Она держала книгу, но не читала — стояла неподвижно, словно прислушивалась к чему-то. Элиас, кажется, замер слишком надолго, потому что она вдруг обернулась. На носу сидели аккуратные очки в тонкой оправе. Глаза за ними оказались светлыми — почти прозрачными на фоне бледной кожи. — Чего? Элиас машинально обернулся — может, кого другого окликнула. Но за спиной никого не было. — Да тебе говорю. Чего пялишься? Вот так. С порога. Без приветствий, без улыбки, без шанса на отступление. Элиас фыркнул — то ли от неожиданности, то ли от того, что она попала в точку. Он и правда пялился. — Было бы на что пялиться. Вырвалось раньше, чем он успел подумать. Глупость, конечно. Полная ерунда. Но отступать было поздно. — Ч-чего? — её голос дрогнул, и очки слегка съехали набок. — Ничего. Мимо прохожу. — Ну вот и иди мимо. — Она отвернулась обратно к полке, но спина у неё стала прямой, как штык. Элиас не сдвинулся с места. Сам не знал почему. Может, из вредности. Может, потому что мята всё ещё висела в воздухе и не давала уйти. А может, потому что эта девушка с серебряными волосами и тоном генерала задела его сильнее, чем он готов был признать. — А мне тут нравится, — сказал он тихо. — Знаешь ли, такая приятная пыль. Пахнет мятой. Спина у девушки стала ещё прямее, если это вообще было возможно. Она медленно развернулась. Очки блеснули. — Ты... ты меня обнюхал, что ли? — Тут мятой на всю библиотеку несёт, — он пожал плечами. — Трудно не заметить. — Это от тебя несёт! — она прищурилась. — И вообще, как вы мне надоели. Ходите, преследуете... — Чего? — Элиас моргнул. — Вы? — Да-да. Вы. Она захлопнула книгу, которую держала, резко задвинула её на полку и, не глядя больше на Элиаса, быстрым шагом пошла прочь. Её каблуки — невысокие, но звонкие — процокали по полу библиотеки и стихли где-то за стеллажами. Элиас остался стоять. В голове крутилось: «вы», «преследуете», «как вы мне надоели». Кто — вы? Он вернулся к Каю и сел в соседнее кресло. Тот поднял взгляд от фантастики. — Ты чего такой? Как будто тебя призрак укусил. — Почти, — Элиас потёр переносицу. — Там девушка была. Резкая очень. Серебряные волосы, очки. — Ого, — Кай оживился и захлопнул книгу. — Кто такая? — Понятия не имею. — А имя спросил? — Не успел. — Как это — не успел? Ты что, языком подавился? — Она меня выставила дураком и ушла. Где-то за сорок секунд. Кай откинулся в кресле и расхохотался — тихо, чтобы не разбудить библиотечную тишину, но от души. — Фарм, ты не перестаёшь меня радовать. Первый раз в жизни подошёл к девушке — и сразу провалился. — Я не подходил. Я мимо проходил. — А она решила, что ты её обнюхиваешь. — Там пахло мятой! — возмутился Элиас шёпотом. — Ну да. Пахло мятой. И ты пошёл на запах. Как пчела. Ладно, пошли, а то на методику опоздаем. --- Пара была скучной до безобразия. Преподаватель — сухой, как прошлогодний гербарий, — бубнил про дидактические принципы с такой монотонностью, что даже лампы под потолком, казалось, начали мерцать в такт его голосу. Кто-то на передних рядах честно пытался записывать, но к середине пары сдались даже они — теперь просто сидели с ручками и смотрели в одну точку. Элиас откровенно хотел спать. Веки налились свинцом, голова начала клониться, и он уже дважды ловил себя на том, что начинает видеть сны с открытыми глазами — что-то про пальмы, море и температуру выше нуля. Он встряхнулся и ударил Кая по плечу. Не сильно, но ощутимо. — Этот бред меня доконал. Кай подскочил — он как раз начинал клевать носом. — Ты куда собрался, Эл? — Там, на задних рядах, в карты играют. Всё же лучше, чем слушать этот унылый бред. Кай проследил за его взглядом. Действительно, на галёрке собралась небольшая группа студентов — лица сосредоточенные, плечи сгорбленные, движения скупые. Классическое подпольное казино в масштабах одной аудитории. Организатором, судя по всему, был Лёва Сомов с филфака — он сдавал карты с таким видом, будто всю жизнь провёл в игорных домах, хотя на самом деле просто посмотрел три сезона одного сериала. — Стой, сука, я с тобой, — прошептал Кай. И они с грацией бухих кошек поползли вдоль рядов. Элиас пригибался, хотя в этом не было никакой необходимости — преподаватель читал лекцию по бумажке и вряд ли заметил бы, даже если бы перед ним пронесли знамя. Кай, наоборот, двигался с излишним драматизмом: перекатывался между рядами, прикрывал голову конспектом и шипел «чисто, чисто», хотя никакой опасности не было. До задних рядов добрались без потерь. Лёва поднял на них глаза и молча указал на свободные места — как крупье, который не задаёт лишних вопросов. В полутьме под потолком горела одна тусклая лампа, создавая интимный полумрак, идеально подходящий для азартных игр и заговоров. — Во что играем? — шёпотом спросил Элиас. — В дурака. Подкидного. На интерес. — Что на кону? Лёва достал из-под парты пакет с бутербродами, флягу с чаем и пачку дешёвых сигарет — видимо, сегодняшний банк. Кай хищно улыбнулся. Элиас вздохнул и сел. — Сдавай. --- — Ну и, собственно говоря, вот тебе погоны. Элиас положил карты на плечи Лёве — две шестёрки крест-накрест, аккуратно, как медали на парадный китель. Лёва скалился, но поражение принял. Скалился он, впрочем, не от радости — просто нервное. Когда тебя обыгрывает человек, который до этого три месяца не знал, что такое снег, это немного бьёт по самооценке. — Ты жулик, Эл, — выдохнул он, собирая карты. — Ничего подобного. Ты сам показываешь карты веером, я тебе говорил. И пальцы у тебя как сардельки — всё видно. — У меня нормальные пальцы! — Сардельки, — подтвердил Кай, не поднимая головы. Он пересчитывал свой выигрыш — пару сигарет, половину бутерброда и зажигалку без газа. — Лёва, смирись. Ты проиграл. А теперь — проездной. Лёва вздохнул и полез в карман. Достал карточку на месяц — проездной на трамвай, ещё почти не использованный, с нетронутой магнитной полосой. Положил на парту и пододвинул Элиасу. — Гони проездной, — повторил Элиас и взял его. — Я уже задолбался пешком до универа топать. — А ты разве не в общаге? — Лёва поднял бровь. — До общаги десять минут. — Я снимаю квартиру, — сказал Элиас, убирая карточку во внутренний карман. — В районе Старых Причалов. Это сорок минут пешком, если снег. А он тут каждый день. — О, так ты теперь местный, — Лёва присвистнул. — Старые Причалы — это там, где Кай живёт? — Через три дома от меня, — подтвердил Кай с гордостью. — Я его специально поближе поселил, чтобы далеко не ходить. — Ты меня не селил, — напомнил Элиас. — Я сам квартиру нашёл. А ты прицепился уже потом. — Да, но я же прицепился. Это главное. Лёва покачал головой и начал собирать карты. Элиас покрутил проездной в пальцах, затем спрятал его во внутренний карман — туда же, где лежали часы. Рядом с платиновыми стрелками проездной смотрелся нелепо, но было в этом что-то правильное. Одна дорогая вещь от отца. Вторая — добытая своим умом. Точнее, своей наблюдательностью и чужими сардельками. — Ладно, — Кай поднялся и потянулся так, что хрустнули позвонки. — Перемена скоро. Пошли в столовку, я хочу есть. — Ты только что съел полбутерброда. — Это был аперитив. Пошли-пошли. Кай уже шагал к выходу из аудитории, и Элиас двинулся следом. --- Остальные пары пришлось переживать — скучно, долго и доблестно. Элиас держался на чистом упрямстве, Кай — на кофе из автомата, который к третьей паре уже не бодрил, а просто вызывал изжогу. К концу занятий оба чувствовали себя выжатыми, как тряпки после мытья полов. На выходе было уже темно. Зимний день в Крайморе — штука короткая: только-только рассвело к десяти, а к четырём солнце уже сваливало за горизонт, как студент с последней пары. Кай и Элиас спускались по ступеням главного входа. Снег наконец перестал, но мороз стал злее — кусал за щёки и забирался под шарф. Элиас нащупал в кармане проездной. Помялся. Потом протянул Лёве — тот как раз проходил мимо с видом человека, который уже мысленно попрощался со своей карточкой. — Держи. — Чего? — Лёва уставился на карточку. — Ты же выиграл. — Жаба душит, — честно сказал Элиас. — Но совесть не позволяет. Отбирать проездной, хоть и в карты... нельзя так. У меня пешком сорок минут, у тебя, наверное, тоже не десять. — Вообще-то, я на другом конце города живу, — Лёва осторожно взял карточку, будто боялся, что она укусит. — Фарм, ты странный. Но спасибо. — Бери, пока я не передумал. Лёва спрятал проездной и быстро зашагал в сторону трамвайной остановки — пока странный южанин не одумался. Кай хлопнул Элиаса по плечу. — Благородный ты дурак. — Знаю. Они уже собирались идти к остановке, когда Элиас заметил её. Возле фонаря, у подножия лестницы, стояла Кристина. Серебряные волосы, очки, тёмный свитер — всё как в библиотеке. Но что-то было не так. Она разговаривала с парнями — двумя или тремя, Элиас не считал — и вела себя совершенно иначе. Хихикала. Смеялась, запрокидывая голову. Положила руку одному на плечо — тому самому очкарику с математики, которого утром отшили. У Кая челюсть медленно поехала вниз и чуть не упала на ступеньки. — Эл... меня глючит? — Не знаю. Меня, кажется, тоже. — Это Кристина? — Вроде да. Но... А потом прямо возле них прошла Кристина. Та самая. С серебряными волосами, в очках, в тёмном свитере. Прошла быстро, даже не взглянув на них, и начала спускаться по лестнице — туда, где у фонаря стояла... она же. — Какого... — начал Элиас, но осёкся. Девушка возле фонаря заметила Кристину и замахала рукой — весело, беззаботно, будто ничего странного не происходило. Парни вокруг неё даже не поняли, что к чему. А Кристина остановилась. Потом обернулась к Каю и Элиасу — тем, кто единственные во всём дворе смотрели на неё и на фонарь с одинаковым ступором на лицах. Она выдохнула. Пар изо рта вырвался облаком. — Вас не глючит. Это Альва. Моя сестра-близнец. — Близнец? — выдавил Кай. — Да. Она учится в художественном. А я здесь. И нет, мы не похожи характерами. Совсем. Кристина бросила быстрый взгляд в сторону сестры. Альва возле фонаря уже прощалась с парнями — те готовы были падать перед ней на колени, и очкарик с математики, кажется, прямо сейчас планировал их свадьбу. В руке у Альвы был небольшой скетчбук — она всегда носила его с собой, даже зимой, даже в мороз. Карандаш за ухом, серебряные волосы распущены, в отличие от строгого пучка сестры. — И ещё, — Кристина посмотрела сначала на Кая, потом на Элиаса. Взгляд задержался на нём на долю секунды дольше. — Пожалуйста, не путайте. Она развернулась и пошла вниз по лестнице. Альва подхватила её под руку, что-то весело зашептала на ухо — и Кристина, против воли, чуть улыбнулась. Две серебряные головы поплыли через двор: одна прямая как штык, вторая лёгкая, словно танцующая. Кай медленно закрыл рот. Потом снова открыл. — Эл. — Что? — У неё есть сестра-близнец. И она художница. — Я слышал. — Это же... это же бесконечный источник путаницы. Представляешь, если бы ты в библиотеке перепутал? Подошёл бы к Альве и начал про мяту? — Я не подходил. Я мимо проходил. — Ну да, ну да. — Кай хмыкнул. — Слушай, а художница — это же интересно. Может, она нас нарисует? — Зачем ей нас рисовать? — Для потомков. «Два идиота, которые чуть не подавились челюстями при виде сестёр Рофаль». Будет висеть в галерее. Элиас закатил глаза и зашагал вниз по лестнице. — Пошли домой, художник слова. — Я филолог, вообще-то. Это другое. — Одно и то же. Тоже рисуешь — только языком. Кай догнал его, и они двинулись через двор, туда, где горели редкие фонари и трамвайные пути убегали в темноту. --- — Знаешь, Эл... тебе бы друзей завести. Они шли через двор, и снег снова начинал сыпать — мелкий, колючий, почти горизонтальный из-за ветра. Элиас натянул шарф до самых глаз. — Таких, как ты? — буркнул он. — Ну нет. У меня нервов не хватит. — Ты невыносим. Ну правда. — Кай пихнул его локтем. — Вот скажи: ты видел ту блондинку? На паре которая? Ну, с рыжей? — Видел. — Нет, ты нормально видел? — Кай остановился и начал руками изображать формы в районе груди. — Ну чистые арбузы. — Я, по-твоему, слепой? Видел я эти твои арбузы. — Ну так и подошёл бы! Ты вроде даже не страшный. Не такой красавец, как я, конечно, но... — Я тебя сейчас снеговику отдам, — пообещал Элиас. — Тому самому. С фиолетовым. Кай заржал. — Ха! Ну чувство юмора у тебя есть. А мог бы и познакомиться с кем. Романтика, всё такое. — Да какая тут романтика, Кай? — Элиас остановился и постучал ногой об ногу, пытаясь вернуть хоть какое-то чувство в ступни. — У меня уже ноги как брёвна. А у меня там три стельки в сапогах. Три, понимаешь? Я о романтике думаю ровно с того момента, как перестаю чувствовать холод. А это примерно никогда. — Три стельки? — Кай уставился на его сапоги. — Как они туда влезли? — Через страдание. Сапоги брал на размер больше специально. — Ты гений, Фарм. Тратишь интеллект не на девушек, а на стельки. — Зато у меня есть проездной, которого я лишился из-за совести, и ноги-брёвна. Отличный набор для романтики. Кай хлопнул его по спине, и они снова зашагали к остановке. Трамвай как раз показался из-за поворота, дребезжа и посыпая искрами с проводов. — Ладно, — сказал Кай, запрыгивая на подножку. — С арбузами потом разберёмся. Сейчас главное — домой. Элиас залез следом. В трамвае пахло мокрой шерстью и чьим-то дешёвым табаком. Он сел у окна, прижался лбом к холодному стеклу и на секунду прикрыл глаза. Романтика. Какая, к чёрту, романтика, когда на дворе минус двадцать и ты тратишь мозги на стельки? --- Дойдя до подъезда, Элиас с облегчением толкнул тяжёлую дверь. Подъезд пах сыростью и старым железом — где-то на втором этаже гудел счётчик, а лампочка над лестницей моргала с таким интервалом, будто у неё тоже был трудный день. Он поднялся на третий этаж, достал ключ и открыл дверь. Денег родители не пожалели. Двухкомнатная квартира — по местным меркам почти роскошь. Кухня с газовой плитой, спальня с широким подоконником, гостиная, где стоял старый диван и стол, заваленный конспектами. Отопление работало на совесть — после улицы тепло обнимало, как одеяло. Элиас следил за чистотой. Никакой грязной посуды в раковине, никаких разбросанных вещей. Книги — на полке, чабрец — на подоконнике, часы — на тумбочке у кровати. Всё по местам. Он не был помешан на порядке, просто в чужом городе хотелось, чтобы хоть что-то было под контролем. Правда, порой было как-то скучно. И, если честно, самую малость одиноко. Он скинул сапоги — три стельки полетели сушиться к батарее. Повесил шубу на крючок в прихожей. Прошёл на кухню, включил чайник и сел за стол, глядя в тёмное окно. За стеклом падал снег — беззвучно, бесконечно. Где-то далеко, за три тысячи километров отсюда, в Лоэне сейчас плюс десять и мама, наверное, поливает цветы на балконе. Чайник закипел. Элиас заварил чабрец — последнюю щепотку из банки, надо будет просить у родителей новую посылку. Запах поплыл по кухне, тёплый и родной. На секунду стало почти хорошо. --- На часах было семь вечера. За окном уже стояла кромешная тьма, и снег всё сыпал — мелкий, нудный, бесконечный. Элиас как раз собирался заварить вторую кружку чабреца, когда в дверь постучали. Он нахмурился. Гостей он не ждал. Открыл. На пороге стоял Кай — раскрасневшийся с мороза, без шапки, как всегда, и с таким выражением лица, будто он сейчас лопнет от собственной гениальности. — Кай? Привет. — Привет, Эл. — Кай шагнул внутрь, даже не спросив разрешения, и тут же развернулся лицом к лестничной площадке. — Слушай, я же сказал, что тебе надо найти друзей. — Ну... — начал Элиас с подозрением. — Ну так встречай! — Кай махнул рукой в темноту подъезда. — Заходи, народ! — Народ?! — Элиас чуть не поперхнулся. — Какой народ? Кай, я не готов... Но было поздно. Из-за плеча Кая уже выглядывали лица. Лёва — знакомый, с неизменной колодой карт в рукаве. Рыжая и блондинка с утренней пары — те самые, с арбузами. И ещё двое, которых Элиас вообще никогда не видел: высокий парень в очках и девушка с короткой стрижкой, державшая пакет с чем-то звенящим. — Мы тут подумали, — Кай уже проходил в коридор, разматывая шарф, — чего ты тут сидишь один, чабрец свой пьёшь, как старик. Давай. Вечер знакомств. Я обещал — я сделал. — Я тебя сейчас... — начал Элиас. — Снеговику отдашь, знаю. Но сначала дай людям раздеться. У тебя чисто, я знаю, ты у нас аккуратист. Рыжая уже снимала сапоги и оглядывала прихожую. Блондинка улыбнулась Элиасу — той самой улыбкой, которой улыбалась на паре. — У тебя мило, — сказала она. — Я Лика. А ты Фарм, да? Мы слышали, ты в карты всех обыгрываешь. Элиас стоял в коридоре, держа кружку с чабрецом, и смотрел, как его квартира стремительно наполняется людьми, шумом и чужими сапогами. Он не был готов. Он вообще никогда не был готов к таким вещам. Но Кай уже тащил кого-то на кухню, Лёва раскладывал карты на столе в гостиной, а девушка с короткой стрижкой доставала из пакета бутылку чего-то явно не безалкогольного. — Ладно, — сказал Элиас вслух самому себе. — Видимо, у меня гости. И пошёл ставить чайник.