Сосуд

      Тьма в сознании Ллойда не была тихой. Это было постоянное гудение, непрерывный поток темного шепота Морро и несвязный комок его собственных мыслей, которые подавлялись быстрее, чем он мог их поймать. Он был пленником в своем собственном теле: ощущал каждый свой вдох, каждое движение руки, направленной с мечом против его же друзей, но он не мог ничего с этим поделать. Морро контролировал его с ног до головы. И это было хуже любых оков – быть безвольной марионеткой в собственной плоти. А Морро? Он наслаждался этим. Ллойд чувствовал каждый раз, когда его злорадное удовлетворение прокатывалось по его нервам.       Среди непрекращающейся беготни и стычек с ниндзя выдается немного времени перевести дух. Кажется, это Стикс, хотя здание изнутри чудится Ллойду абсолютно незнакомым. Но Морро это не волнует. Он неторопливо прохаживается перед запыленным старым зеркалом по скрипящим половицам, вглядываясь в отражение зеленых глаз, когда-то живых и светлых, но в которых теперь плещется серая сталь. Его серая сталь. — Удобное, — комментирует Морро низким тоном, пугающе сосредоточенно вглядываясь в лицо напротив, — Молодое тело Зеленого Ниндзя, полное жизни и энергии...       Он знает, на что давить. Он всегда знает.       «Уходи» — отчаянно пытается крикнуть безвольное сознание Ллойда, но его немой вопль исчезает в пустоте, как и все предыдущие попытки. Он не может ничего сделать. Он может только наблюдать. И терпеть.       Морро поднимает руку – послушную руку Ллойда – и медленно касается лица, скользя пальцами по линии челюсти и добираясь до горла. Простое прикосновение, одно из тысячи, если не миллионов, какие Ллойд совершал сам, но оно ощущается таким чужим, таким навязчивым и... интимным, что ему становится тошно.       Он хрипло смеется. — Ты так отчаянно цепляешься за волю, которой у тебя нет, — тонкие подростковые пальцы ведут по выступающей ключице, — Ты борешься за каждый сантиметр, но это так утомительно и бесполезно.       Морро наконец убирает руку, но только чтобы с тихим усталым от борьбы вздохом оглядеть простую старую комнату.       Его взгляд падает на кровать.       И Ллойд осознает, что теперь этот простой предмет обстановки становится новым полем боя. Он чувствует, как в их общей голове вспыхивает чужеродная хищная идея. Она была лишена слов, но переполнена горячим темным намерением – намерением окончательно утвердить свою власть, бесповоротно сломить остатки воли Ллойда самым унизительным способом.       Не через разрушение.       Через присвоение.       Холодный и гнусный ужас пронзает сознание. Это был не страх боли, а страх надругательства над самой его сутью.       «Нет. Только не это. Ты не можешь.» — О, именно это, — не предвещающим ничего хорошего тоном отвечает Морро, нарочито медленно и издевательски направляясь к кровати, — И ты не прав. Я могу. Я могу все, что хочу. И я хочу ощутить все ограничения этого тела. Чтобы стереть их.       Ллойд сопротивляется. В каждой его рваной утерянной мысли, в каждом побитом толчке воли, в каждой попытке остановить Морро ощущается его отчаяние. Но что его расшатанная решимость, что его растоптанное намерение против каменной стены чужого сознания? Он может лишь чувствовать. Чувствовать, как его собственные ноги делают эти нежеланные шаги, как его собственные руки поднимаются, чтобы огладить изгиб груди. Морро не просто управляет телом – он изучает его. И каждое его прикосновение – это нестерпимая пытка. — Что же для тебя страшнее, м? Потерять контроль над своей силой или... потерять контроль над самыми личными реакциями этого тела? — его дразняще интимный шепот кажется в смертельной тишине пустой комнаты очередным кругом ада; руки, прохладные от чужеродной призрачной силы внутри, проникают под одежду, лаская голый торс и шею, — Ты прячешься в уголке своего сознания, Ллойд, но я найду тебя и здесь.       Ллойд чувствует бешеное биение своего сердца под его – под их – ладонью, прежде чем Морро скручивает сосок между пальцами, заставляя его прикусить губу от смеси неприятной боли и унизительного, нежеланного намека на будоражащий мандраж. Сердцебиение учащается от ужаса и ярости, что были только его, Ллойда.       Но следующий вдох, глубокий и размеренный, контролирует уже Морро.       Рука, родная и собственная, но в то же время противная и змееподобная, ползет ниже, надавливающими кругами изучая низ живота. Угнетенное сознание Ллойда мечется в крошечной клетке.       «Прекрати это...» — эхом отдается в их общей голове, но Морро с непринужденной уверенностью и легкостью пресекает очередную попытку вернуть контроль. — Прекратить? — раздается едва узнаваемый хриплый голос, и пальцы скользят по внутренней стороне бедра, вдруг сжимая с неожиданной клеймирующей силой, — Но мы только начинаем... Разве тебе не нравится?       Он прекрасно знает ответ. Он играет на их общих нервах, как на струнах, где каждая из нот была направлена на то, чтобы показать: здесь больше нет Ллойда. Есть только сосуд.       «Нет. Хватит.»       Но разве Морро слушает?       Нет.       О, нет...       Он отбрасывает его несвязные мысли так легко, словно ему ничего не стоит сломить его дух. И Ллойд начинает верить, что это действительно так: непоколебимая рука начинает возиться с одеждой, а он не то чтобы не может это остановить. Он даже не может зажмурить глаза. — Не нравится? — с кривой ухмылкой на губах Ллойда спршивает Морро, — Почему-то... — ладонь ловко проникает под ткань, где сила сознания уже покорно и беспрекословно уступает обычной человеческой реакции тела, — Мне кажется иначе.       Морро с холодной исследовательской расчетливостью направляет внимание податливого тела в сторону того, что Ллойд отчаянно пытается отделить от себя и скрыть. Пальцы охватывают не совсем возбужденный член, начиная ласкать его заводящими движениями. Морро откидывается на изголовье кровати, бесстыдно раздвинув ноги, и те крохи контроля, которые имел Ллойд, окончательно расстворяются в глубокой самоненависти и тошнотворном отвращении.       «Зачем ты делаешь это...»       Его внутренний голос, рассыпчатый и субтильный, теперь больше не упрямое сопротивление. И даже не отчаянный протест. Теперь это смирение. Болезненное и унизительное, но смирение.       Это больше не его тело.       И сознание, наверное, тоже больше не его.       Ллойд чувствует, как свободная рука Морро скользит вверх по плавному изгибу бедра, снова поднимаясь к груди и оголенному горлу. Пальцы прямо с ногтями нещадно впиваются в нежную кожу. Недостаточно, чтобы действительно задушить. Достаточно, чтобы показать, в чьей власти превосходство. Для Морро боль приятна, он довольствуется своим контролем. Для Ллойда? Для Ллойда это очередной круг нескончаемого стыда и позора. — Потому что это мое тело, — сквозь намеренно прикушенную до крови губу – немая угроза, ощущаемая металлическим привкусом на языке – отвечает Морро, и темп его руки на затвердевшем члене ускоряется, — Мои мысли, — он царапает тонкую кожу на ключицах, оставляя под ногтями багровые дуги-полумесяцы, — Мое сознание, — влажный уверенный шепот сбитого дыхания даже сам по себе является оскорблением, — Ты – мой. Ты весь мой.       Борьба становится тихой, отчаянной и адски личной. И Ллойд, сдавшийся и запертый в темноте безволия, может лишь наблюдать за тем, как чужая сила методично подводит тело Морро к той точке, где сопротивление и весь его дух будут сломлено окончательно.       Колени начинают дрожать. — Не бойся... — хрипло шелестит Морро, аккомпанируя грязным липким звукам, нарушающим тишину комнаты. И этот приказ является гораздо большим, гораздо более опасным, чем просто угроза. Это даже не темное обещание. Это его невкусная пародия, полная фальшивого утешения и издевки.       По мере того, как правая рука безжалостно ускоряет темп, подпитывая бешеный ритм сердца и заставляя тело инстинктивно напрягаться и поддаваться насильственному наслаждению, другая рука с гротескной нежностью проводит по щеке. Прикосновение абсолютно точно Ллойда, кожа и ощущение его, но намерение, та тяжелая, оценивающая ласка, с которой большой палец проводит по скуле – нет. Это Морро. Это Морро изучает сосуд, который захватил. И Ллойд, сжавшись до фотона и замерев со смесью покорного унижения и отвратительного желания, поддается ему.       Морро не мучает его долго. Ему не приносят удовлетворения страдания. Ему ничего не приносит такого удовлетворения, как проносящиеся по его сознанию скомканные мысли Ллойда. «Прекрати». «Я сдаюсь». «Я не достоин». «Я твой».       Они оба ощущают резкий рваный вдох. Они оба ощущают, как по телу пробегает мучительно сладостная волна убийственного удовольствия. Они оба ощущают, как Ллойд – или Морро? – кончает в собственный – или уже нет? – кулак. Переполненный и наконец освобожденный сосуд падает и проливается. И вытекает из него не эякулят. Вытекает из него расплавленная стойкость, уничтоженное достоинство, вера, воля, сила... и, может быть, даже сама энергия и жизнь. — Я и подумать не мог, что это может быть настолько хорошо, — выдыхает Морро, прикрывая глаза и откидывая голову назад. Мокрую грязную ладонь он нагло вытирает о зеленую штанину потрепанного ги – очередной негласный акт издевательства и уничижения.       Ллойду впервые нечего сказать. Он впервые не может ответить, вопротивиться или хотя бы обозначить свое присутствие – я здесь, я все еще в этом теле.       И это окончание, эта абсолютная тишина ощущаются для Морро как победа.       А для Ллойда – как самый унизительный проигрыш.       Разбившись, сосуд оказывается полностью опустошен.