This Charming Man

«I would go out tonight But I haven’t got a stitch to wear…» За закрытыми шторами медленно догорал закат. Но Генри Эмили этого не видел. Он не помнил, когда в последний раз смотрел в окно. Лампа на столе едва теплилась — он включил её ещё днём, когда солнце ушло за тучи, да так и забыл выключить. Теперь только она и отбрасывала желтоватый круг на чертежи, разбросанные веером. Генри не замечал ни тусклого света, ни затёкшей спины, ни того, что уже третья за день кружка кофе давно остыла. Он вглядывался в каркас робота и плавно крутил в пальцах шестерёнку — ту самую, что упорно не вставала в паз. Мысленно он пересобрал механизм раз десять, но симметрия ускользала. Чего-то не хватало, и его уставший мозг отказывался понять, чего именно. Обычно в пятницу в университете было тихо и мирно — многие студенты разъезжались к своим семьям или отмечали выходные. Не то чтобы у Эмили не было дома — как раз наоборот. Но ответственность и одержимость делом затмевали всё. Даже во сне. Он наклонил голову направо, затем налево, ловя нужный ракурс — не то, снова не то… В коридоре раздались шаги. Громкие, быстрые, слишком целеустремлённые для такого часа… Сначала Генри не придал им значения — разум был поглощён работой. Он как раз приблизился к левой стороне головы эндоскелета. И тут дверь в его комнату распахнулась, ударившись о стену. Генри дёрнулся, стул под ним опасно качнулся. Шестерёнка выскользнула из пальцев и со звоном покатилась по полу, затерявшись где-то в углу под шкафом. Вошедший цокнул языком. — Генри, собирайся! Уильям застыл в дверном проёме — в нежно-розовой рубашке с закатанными рукавами, сливовых брюках, расклёшенных от колена. На шее виднелся небрежно повязанный жёлтый платок. Он снял солнечные очки — после уличного света комната казалась склепом. Уильям прищурился, высматривая Генри посреди бушующего хаоса из запчастей и книг. — Что?.. Что-то случилось? — Генри всё ещё сжимал воздух там, где только что была деталь. — Ты ещё спрашиваешь? — Уильям картинно всплеснул руками, обводя взглядом его берлогу. — Бог мой, Эмили, ты когда в последний раз в мир выходил? Только и вижу тебя на лекциях, а потом — пуф! — он вскинул ладони, изображая исчезновение, — и тебя нет! — Да я… — он нервно поправил очки тыльной стороной ладони. — Хочу закончить свою часть проекта. Вот, смотри. — Он кивнул в сторону своего творения. Уильям почти небрежно оглядел железяку и тяжело вздохнул. Не закатил глаза, но был близок к этому. До выставки оставался целый месяц, и дела у них шли хорошо, но Генри был неутомим — всё корректировал и корректировал. Афтон глянул на него, покачал головой — мол, что с тебя взять, — отошёл к двери и обернулся через плечо. — Ты совсем в это утонешь, — сказал он спокойнее, мягче. — Я даю тебе пятнадцать, нет… — он мельком взглянул на наручные часы, постукивая пальцем по циферблату, — десять минут, чтобы привести себя в порядок. Всё, что нужно, я уже взял. Он покрутил связку ключей на пальце — металл блеснул в закатном свете, сочившемся из коридора, — и самоуверенно ухмыльнулся. — Возражать можешь, но поверь мне — ты не пожалеешь. Буду ждать у своего «Шевроле». И не опаздывай! И вышел, не дав Генри вставить ни слова. Ни осмыслить, ни понять, что на этот раз задумал этот вечно экспрессивный человек. Эмили ещё пару секунд сидел неподвижно, глядя на открытую дверь. Он вышел из общежития через восемь минут, успев только ополоснуть лицо и допить холодный кофе — чтобы чуть взбодриться. Уильям ждал, облокотившись о капот тёмно-фиолетового автомобиля. Увидев друга, он хмыкнул и распахнул перед ним дверцу почти шофёрским жестом. — Прошу. Генри неуверенно шагнул к машине. Вышло так, будто перед ним был не «Шевроле», а лимузин.

***

Они выехали на главную улицу города. За окном проплывали огни витрин, яркие вывески, люди, которым было куда-то нужно в этот вечер. Генри чуть вжался в сиденье. Оказавшись в салоне, он не знал, куда себя деть. Кожаная обивка была мягкой — чрезмерно мягкой… явно дорогой. Генри сидел, неестественно выпрямившись. Руки лежали на коленях, как будто он был не в машине своего друга, а в святыне, боясь случайно осквернить ее одним прикосновением. Он покосился на Уильяма — тот уверенно держал руль одной рукой. Из приемника лился блюз — тягучий, меланхоличный, совсем не вязавшийся с его яркой, артистичной внешностью. Генри прокашлялся, привлекая внимание: — Слушай… Если это опять вечеринка у кого-нибудь из твоих знакомых, как в прошлый раз… Уильям чуть приподнял бровь, не отрывая взгляда от дороги. — То я, наверное, не лучшая компания, — он поспешил добавить в оправдание. — Ну, ты знаешь. Я там просто сижу в углу с тарелкой чипсов, пока ты… Он замолчал. В прошлый раз Афтон затащил его на чужую квартиру — там было слишком многолюдно и шумно, и Эмили весь вечер просидел, уткнувшись в первую попавшуюся книгу с полки, пока его друг сиял в центре внимания до глубокой ночи. Уильям на секунду перевел на него взгляд и понимающе ухмыльнулся. — О, поверь, я это понял, — ответил он с теплом, без тени насмешки. — Не переживай, сегодня без гитарного боя и дешевого пива. Я подготовил кое-что более… умиротворяющее, скажем так. Генри задержал взгляд на профиле Уильяма, который тонул в полумраке, едва подсвеченном фарами встречных машин. — У тебя что, был план? — выдавил Эмили, не веря. — Конечно. Ты бы никогда не согласился, если бы я дал тебе выбор. Всё «завтра» да «завтра». Так и вся жизнь пролетит! Генри умолк от этих слов. Ему было не по себе. Мысли были заняты лишь одним — с самого начала сентября, когда их утвердили на конкурс в самом Солт-Лейк-Сити. Казалось бы, радуйся и празднуй — прошел в столь важный этап. И Эмили радовался, несомненно. Но так же сильно давил и груз, возложенный на их плечи, — представлять целый колледж. И он не мог найти покоя, пытаясь доработать их первичную идею до чего-то более впечатляющего. Озадаченность читалась на его лице настолько явно, что Уильям бросил короткий взгляд. — Так сильно переживаешь, да? Генри хотел соврать. Не смог. — Да… я никогда не был в большом городе. И в таких престижных местах. — Ох, поверь мне, — Уильям лениво махнул рукой, будто отгоняя саму вероятность провала. — Им важнее, чтобы наше устройство работало. Нет, грамотная презентация, конечно, значима… Он сделал паузу, в которую уместилась бы целая фраза. И добавил: — Но тебе не стоит об этом волноваться. У тебя же есть я. Генри хотел что-то сказать — и не нашел слов. Что-то теплое разлилось под ребрами, смывая остатки тревоги. Он выдохнул — длинно, медленно — и впервые за вечер откинулся на спинку сиденья. А потом отвернулся к окну и смотрел, как они выезжают за пределы города, разглядывая горы, что окружали их со всех сторон. Вскоре дорога пошла вверх, и машина начала карабкаться по склону. — А… куда мы конкретно едем? — все-таки решил спросить Эмили, когда по правую сторону показался сосновый лес. Вокруг не было ни единой души. Уильям многозначительно кивнул в лобовое стекло и проговорил мечтательно: — Туда, где звезды ближе, — он бархатисто рассмеялся. — Я иногда езжу по округе, куда глаза глядят. Чтобы голову проветрить. И вот как-то забрел сюда. Они ехали все выше и выше, петляя по серпантину. Наконец деревья расступились — и Генри забыл, как дышать. Уильям припарковал «Шевроле» на краю склона — так, чтобы из окна была видна вся долина. Внизу, за темными верхушками сосен, лежал Харрикейн — маленький, как игрушечный, с такой высоты. Уильям вышел из машины, и Генри последовал за ним, не в силах отвести взгляд от открывавшегося зрелища. — Господи, — выдохнул он, забыв обо всем на свете. Очки чуть запотели, и он машинально снял их, протирая о рубашку. Воздух здесь был не таким, как в городе. Пахло хвоей, сухой землей и, едва уловимо, диким шалфеем, который рос у подножия склонов. Ласковый ветер касался лица, перебирал траву под ногами, и та отвечала тихим, чуть слышным шелестом. А небо… небо было необъятным. Звезды здесь казались крупнее, отчетливее. Они рассыпались по черному бархату наступающей ночи, как множество бриллиантов, небрежно брошенных на темную ткань, и застыли в вечном падении. Среди этого сверкания виднелась даже дорожка Млечного Пути. — Впечатлен? — голос Уильяма вывел его из оцепенения. Генри обернулся. Афтон уже успел накинуть вельветовый пиджак под цвет брюк, открыть багажник и теперь выгружал оттуда два пледа — один шерстяной, клетчатый, второй попроще, — а следом термос и плетеную корзину. — Тебе помочь? — Генри шагнул было к машине, но Уильям покачал головой. — Стой, где стоишь. Наслаждайся видом. Он послушался — скорее по инерции, чем осознанно. Уильям расстелил один из пледов, встряхнув его над травой. Опустился первым, вытянул длинные ноги, оперся на локоть и хлопнул по месту рядом с собой. — Присоединяйся. Генри опустился рядом — земля еще хранила дневное тепло. Он обхватил колени руками, продолжая смотреть на горизонт. — Это… потрясающе, — прошептал он. Афтон заговорил тихо — голос прозвучал мягче обычного: — Днем здесь тоже красиво, не спорю. Но ночью… — он указал рукой в сторону города и сделал паузу, подбирая слово, — ночью все меняется. Затягивает. Ты смотришь — и все внутри затихает. Они не стали выключать двигатель, и теперь издалека, из открытой дверцы, доносился приглушенный проигрыш саксофона. — О, кстати, угощайся. Уильям откинул салфетку на корзинке, и Генри замер, пока его друг выкладывал все добро. Сэндвичи — аккуратные треугольники. Сыр — два сорта, нарезанные ломтиками. Печенье в жестяной коробке. Маленькая баночка с джемом. И сконы — круглые и румяные. — Это что? — Генри изумился, оглядывая открывшееся изобилие. — Ужин, — коротко бросил Уильям. — Или ты думал, я повезу тебя сюда, чтобы морить голодом? — Ты… — Генри запнулся. — Ты сам это всё сделал? — Сконы — да. Остальное собрал. Матушка говорила, что джентльмен должен уметь накормить гостя, даже если тот не просит. Он глянул на Генри и чуть тише добавил: — Я тебя почти не видел в столовой последнюю неделю. Готов поспорить, ты и себя кормить забываешь. И приступил, деловито разливая чай по стеклянным стаканам. Эмили не мог собрать всё воедино. Он не был знаком с такой вовлеченностью — не от родителя, а от кого-то ещё. Щеки чуть потеплели от чего-то, чему он не мог дать названия. — Спасибо, — скромно проговорил он. Уильям улыбнулся краем губ и подвинул к нему сконы. Для Генри в этом было что-то сакральное: сидеть под звездами, делить еду, чувствовать заботу другого — не как обязанность, а как дар. Он пробовал всё по очереди: сэндвичи, сыр, печенье. Они обменивались короткими комментариями: «вкусно», «попробуй вот это», — и где-то на середине Генри понял, как сильно проголодался на самом деле. — Скажи, — Уильям повернулся к нему, макая в чай половинку печенья, — а где ферма твоей семьи? Отсюда весь округ виден, всё как на ладони. Можешь показать мне. Генри прожевал кусочек сконы, замялся. Но всё же поднял палец, указывая куда-то на северо-запад, где огоньки редели, пока не растворялись в темноте полей. — Там. За теми холмами. Это чуть дальше от Ла-Веркина. На карте и не сразу найдешь. — Он усмехнулся неловко. — Ты бы не узнал, что там есть поселение, если бы не искал специально. Ничего особенного, понимаю, — сказал Генри тише. — Ну, теперь я точно буду знать, — Уильям подмигнул. — Полагаю, там очень красиво. Он откусил печенье и через минуту перевел взгляд на чай, над которым пар плясал в свете фар. — Знаешь, что напоминает мне о доме? — Уильям протянул Генри стакан. — Чай с бергамотом. Его часто пили в моей семье. И, похоже, я перенял эту традицию, — он улыбнулся. — Не знаю, честно говоря, насколько ты сам любишь чай. Генри принял стакан, впитывая тепло руками. Чай он не любил. Пил кофе — горький и черный. Он держал его на ногах ночами, пока до рассвета Генри возился с формулами и механизмами. Но сейчас это было неважно. — Ты говоришь, — он помедлил, отыскивая нужные слова, — что на вкус это как дом для тебя. Так что… Он поднес напиток к губам. Сделал глоток и поморщился — вкус был странным, непривычным: цветочным, чуть терпким. Не то, что он выбрал бы сам. Но он сделал ещё глоток. И ещё один. Вдумчиво — не как пьют, а как вслушиваются. Он пытался распробовать. Уильям смотрел на него, забыв про свой стакан. Он видел, как Генри хмурится от сосредоточенности, как склоняет голову, пытаясь уловить что-то ускользающее. И отчего-то внутри у самого Афтона всё сжалось. Ему вдруг захотелось скривиться — но не от вкуса. От этого жеста. Чересчур близкого. Выходящего за рамки обмена любезностями. Даже в его доме так себя не вели. В доме… «Дом». Чуждое, безвкусное слово. Семейные ритуалы были как специи, которыми пытались заглушить всю пресность. Тепло? Да, бывало. Хорошо? Пожалуй. Только стоило попытаться собрать это во что-то цельное — картинка пустела. Как пазл без половины деталей. Он не жаловался. Просто… порой внутри просыпался голод — не тот, что утоляют едой, — и он не знал, чем его насытить. Уильям промолчал и проморгался, выбираясь из лабиринта недосказанного — из тех темных закоулков, куда он старался не заходить без повода. — А кого вы разводите на ферме? — спросил он, меняя тему. — Или вы больше по огороду? Генри оживился после такого вопроса. Его большой палец рассеянно гладил ободок стакана. — И то и другое, — он поднял глаза к небу, вспоминая. — Куры, коровы. Небольшой огород, да. Яблони ещё есть. Он сделал паузу и вдруг смутился: — Без изысков, правда. Едва хватает, чтобы держаться на плаву. — Может, и так, — Уильям кивнул, — но для меня это звучит как тяжёлый труд. Я сам иногда приезжал к бабушке по маминой линии. Она из пригорода Лондона. У неё тоже было небольшое хозяйство — ягоды, куры и кролики. Он просиял, и в его голосе прорезалось что-то давно забытое, непосредственное. — У неё был один кролик — шерстка золотистая, как мёд на свету, а на животе светлая, кремовая. До того мягкая… Казалось, будто гладишь кро-о-о-хотное облачко. Он растянул последнее слово, и Генри не выдержал — расплылся в улыбке. Это было неожиданно слышать от Уилла. Почти очаровательно. — О, у нас тоже были кролики! — выпалил Генри раньше, чем успел прикусить язык. — Один — такой маленький, коричневый — постоянно пролезал в огород. Мы чинили забор, а он всё равно находил дыру, представляешь? Сводил отца с ума! — он засмеялся. — В конце концов мы просто разрешили ему брать свою «долю». Прозвали Бандитом за это. Только потом поняли, что это была девочка. Улыбка его стала ностальгической. — Скучаю по этой маленькой хулиганке. — Мило, — Уильям усмехнулся и откусил ломтик сыра. — Кролика моей бабушки звали Бонни. Она вообще не любила сложные имена. Он ухмыльнулся с тёплой иронией. — Правда, он был невероятно спокойным. Немного пугливым даже. Не любил громкий шум, прятался под диваном, когда в комнате было много людей. А потом, когда всё затихало, выползал, забирался на колени и мог так уснуть. Прелестное создание. Генри повел плечами — Уильям заметил. Тот ничего не сказал, но Афтон легко и буднично развернул клетчатый плед и накрыл плечи друга. Без слов. Без взгляда. Просто поправил край — и снова взялся за свой стакан. Генри осмысливал этот жест, молчаливо зарываясь в плед поглубже. Эмили неожиданно задумался, слыша зарождающийся стрекот сверчков. Время от времени он говорил Уильяму о своей семье — о ферме, о родителях. Но от него редко слышал то же самое: Уильям не любил вдаваться в подробности. Бездумно, не успев взвесить, стоит ли спрашивать, он заговорил: — Скажи… а у тебя уже есть планы на Рождество? Уильям повернул голову. Вопрос застал его врасплох. — Рождество? — он посмеялся удивленно. — Ещё только сентябрь, Эмили. Ты так задолго планируешь, как будешь наряжать ёлку? — Ну… — Генри, замявшись, отвёл взгляд. — Вообще-то да. У нас после сбора урожая сразу начинают готовиться к зиме, — пояснил он с неловкой улыбкой. — Мама обычно закатывает банки, отец проверяет амбары, а мы с бабушкой смотрим, хватит ли сушеных яблок для пирогов. Так что… да. Мы начинаем рано. Уильям помолчал, покрутил стакан в пальцах. — Надо же, — ответил он наконец. — Звучит так, будто у вас там целая операция. Впечатляет. Он хотел добавить что-то ещё, но осекся. — Я не думал об этом, если честно. О Рождестве. О планах, — произнес Уильям ровным голосом, поглядывая в черноту чая. — Билеты в Англию — то ещё дорогое удовольствие. Генри шумно выдохнул. А потом, словно решившись, сказал: — Если захочешь, можешь справить Рождество у нас. На ферме. Моя семья будет только рада познакомиться с тобой. Афтон перевел взгляд на Эмили, и отчего-то его серые глаза прищурились. — Ты говорил своим обо мне? — голос Уильяма почти незаметно дрогнул. — Конечно говорил, — он неловко почесал затылок. — Рассказал, с кем я делаю проекты, с кем поеду в Солт-Лейк-Сити… Они сами предложили позвать тебя. А я всё времени не находил приехать. Вот и подумал: если хочешь… — он поправился, — если понравится у нас, то можем вместе отпраздновать. Радио в машине заиграло Фрэнка Синатру. «It Was a Very Good Year». Уильям смотрел на Генри так, будто видел его впервые. Он привык к разным реакциям на свои слова: восхищению, зависти. Но это… Это было что-то совершенно другое. Что-то, созвучное музыке, что плыла сейчас в ночи. — Спасибо, Генри. Я подумаю, — Уильям уважительно кивнул ему, встречая тёплый взгляд друга. С едой было покончено. Ветер переменился, стал прохладнее, и Генри поплотнее закутался в плед. Они молчали ещё какое-то время, наслаждаясь воцарившимся покоем и воздушным звучанием композиции: скрипок и духовых. Уильям заговорил первым. — Ну как? Получилось отвлечь тебя? Генри повернул голову, видя в серых глазах напротив искреннее любопытство. — Ты серьёзно спрашиваешь? — он недоуменно моргнул. — Вполне. Генри отвёл взгляд, смотря то вниз, то вверх. Он не привык к такому. Никто и никогда не вытаскивал его из комнаты посреди вечера. Никто не вёз его через полгорода, чтобы показать звёзды и накормить. Никто не делился с ним историями из своей жизни. До этого момента. — Я не помню, когда в последний раз вот так сидел без дел. Просто… смотрел. Дышал. Наслаждался. Он усмехнулся — скорее над собой. — Ты ворвался как ураган. Я чуть со стула не свалился, между прочим. — Я заметил, — Уильям хмыкнул. — Но… да. Получилось. Спасибо тебе, правда. Он помолчал и добавил: — Только в следующий раз… предупреждай, ладно? Например, за час. Уильям не ответил, и Генри заговорил осторожнее, словно боялся обидеть: — Я понимаю, что ты в любую минуту можешь сорваться и куда-то поехать. И я… я так не умею. Мне нужно время, чтобы подготовиться. Хотя бы морально. Уильям смотрел на него секунду, другую. Потом уголки его губ дрогнули. — Договорились. В следующий раз предупрежу. — Правда? — Если не забуду. Генри фыркнул — но улыбнулся. — Я рад, что тебе понравилось. Полезно напоминать себе, что жизнь — она не только про работу. — Ты это мне говоришь? Ты, который спланировал нашу карьеру на десять лет вперёд? — На пятнадцать, — поправил Уильям. — Но… — его голос прозвучал загадочно, — это же не значит, что в этом плане не будет чего-то помимо работы?

***

Обратно в Харрикейн они ехали молча. В салоне продолжали звучать композиции Синатры, и Уильям негромко напевал — низко, вполголоса, почти про себя. Генри слушал этот бархатный голос — тот, что из приемника, и тот, что звучал под ухом, — и чувствовал, как его накрывает волной усталости. Плотный ужин, свежий воздух, приятный разговор — все это с неведомой лаской давило на веки. Плед теперь лежал тяжелый, уютный, как одеяло. Машина плавно покачивалась, убаюкивая, как колыбель, и голос Уильяма был частью этого безмятежного ритма. Он не заметил, как заснул. Голова чуть склонилась к плечу, очки съехали на кончик носа, ресницы подрагивали. На секунду Уильям замер. Потом, не прерывая мотива, потянулся к пледу и молча поправил сбившийся край, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, лишь беззвучно выдохнув. Город уже спал. Светофоры неспешно мигали желтым, и улицы были пусты — только ветер гнал по асфальту сухие листья. Машина свернула к общежитию и остановилась. — Ну вот, — голос Уильяма деликатно разбудил его, — доставлен. В целости и сохранности. Генри устало улыбнулся, приподнимая очки и протирая глаза. — Я и не сомневался, — он подавил желание зевнуть. — Неужели? — он откинулся на спинку сиденья, устраиваясь поудобнее. — А мне показалось, ты в машину садился с таким лицом, будто я тебя на эшафот везу. — Это не из-за тебя, — Генри покачал головой. — Скорее, я привык к рутине, а не к… такому. Но я правда благодарен за сегодняшний вечер! Уильям сам расслабленно прикрыл глаза, заложив руки за голову, чувствуя легкую усталость. — Не оправдывайся. Я все понимаю. Кстати, — Уильям чуть встряхнулся и повернулся к нему, — нам нужно будет одеть тебя. Генри напрягся. — Что? — Одеть тебя, — повторил Уильям так, словно говорил очевидное. — Для выступления перед жюри. Не пойдешь же ты в этом. Он кивнул на рубашку Генри, видавшую лучшие времена, с въевшимися пятнами масла на манжетах. Джинсы тоже были стертыми — синий цвет практически сошел. И это не говоря уже о запачканных ботинках. Генри опустил взгляд, будто впервые заметил, во что одет. — Я… у меня, правда, нет ничего лучше. То есть есть одна приличная рубашка, но… — Значит, пойдем по магазинам. — У меня нет денег на такое. Совсем нет… Уильям посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, чуть приподняв уголки губ. — Эмили, — в его голосе появилась снисходительная нежность, — ты, конечно, гений в механике, но в людях понимаешь до обидного мало. Генри моргнул. — Встречают по одежке, — продолжил Уильям вкрадчивым голосом. — Это правило работает везде — от студенческой выставки до совета директоров. Генри хотел было сказать, что это несправедливо, что важнее содержание, а не форма. Однако слова застряли в горле. Потому что он знал: Уильям прав. Не он так придумал — общество так устроено. — К тому же, — продолжил он, — кто тебе сказал, что платить будешь ты? В салоне повисла тишина. Генри встрепенулся. — Что? Уилл, это слишком. Я не могу принять… — Ты — мой друг, — Уильям перебил его. — Ты — половина нашего проекта. Твоя репутация — моя репутация. Если мы выиграем, это будет наша общая победа. А если проиграем, в чем я, конечно, сомневаюсь, — он позволил себе легкую усмешку, — ну, хоть костюм останется. Генри хотел возразить. Правда хотел, но, видя блеск в чужих глазах, не смог. Если у Уильяма появлялся план, отговорить его было практически невозможно. — Ладно, — тихо сказал он. — Вот и славно. Тогда обговорим все на следующей неделе. А теперь иди. Тебе надо хорошенько выспаться. И не вздумай снова сесть за чертежи — я проверю. Он вышел, посмеиваясь себе под нос. Сделал несколько шагов к общежитию и обернулся. Машина стояла на месте. Уильям явно ждал, когда Генри войдет внутрь. Тот помахал рукой на прощание. В ответ ему мигнули фары. Раз, другой. И машина, мягко заурчав двигателем, тронулась с места. Войдя в здание, Генри только теперь заметил, что его плечи все еще укутывал шерстяной плед. Он замедлил шаг, поднес край ткани к лицу и глубоко вдохнул. Хвоя. Земля. Чуть-чуть — лаванда и бергамот. И на секунду он снова оказался там. «…This man said: It’s gruesome That someone so handsome Should care».