Ложное обещание

Стены больниц всегда вызывали у детей стресс. Холл, наполненный запахом медикаментов, заставлял сердце биться чаще, а мимо проходящие врачи только сильнее навевали панику. Держащая рука родителя — единственное спасение среди незнакомых лиц, отпустить которую страшно, особенно у входа в кабинет. И очередь у нужной двери только усугубляла положение. Несмотря на записи по времени, которое, впрочем, уже истекло, пациенты утверждают, что врач вышел около тридцати минут назад. Детская травматология — страшное место, ещё страшнее — дети в ней. На скамейках, пристроенных рядом с кабинетами, сидят несколько ребят, а остальные, не усидевшись на месте, расхаживают по коридору. У многих из них перебинтованы конечности: кто-то держит рядом костыли, а у кого-то висит фиксирующая повязка для рук. У некоторых будто ничего и нет, но если внимательно присмотреться к одежде и последить за их движениями, то можно будет заметить какой-нибудь вывих ключицы. Рыжеволосая женщина аккуратно усаживает своего сына рядом с какой-то девочкой шести-семи лет — его ровесницей. Прося его тихонько подождать, она быстро пропадает с поля зрения ребёнка, оставляя маленького Чую одного. Он поудобнее устраивает загипсованную правую руку, которая, впрочем, уже не болит — за месяц хождения с этой бандурой, ему удалось с нею свыкнуться. Но новость о том, что сегодня её предстоит снять — не могла не радовать. Рядом сидящая девочка что-то бормотала себе под нос, нелепо качая ножками то вперёд, то назад. Её гипс, идентичный гипсу Чуи, был разрисован цветными маркерами, где можно было различить плохо нарисованных собачек и кошечек. Нервно ожидая возвращение своей матери, от скуки он принялся разглядывать окружение. Напротив них располагалась ещё одна дверь, отличающаяся только табличкой с разными именами врачей. Закон подлости заключался в том, что вся очередь стояла именно в нужный Чуе кабинет, а не в тот, который находился напротив. Рыжий быстро мотнул головой обратно, обращая внимание на табличку сверху, читая имя врача — М-о-р-и О-г-а-й. Правильно. Именно он тогда гипсовал руку, еле сдерживающему слезы, Чуе. Дальше взгляд пал на большое окно, расположенное в конце коридора: оно было слегка приоткрыто, впуская весенний ветер в помещение. Ещё рядом стояло длинное растение, слишком красивое и, вероятно, искусственное. Потеряв интерес и к нему, Чуя перевёл взгляд в начало коридора: там туда-сюда ходили люди в халатах, взрослые с детьми и пациенты с какими-то бумажками в руках. Быстро метясь с одного до другого, Накахара не успевал ни на ком заострять взгляд. Пока из-за угла не выглянул он. Худощавый мальчишка в больничной одежде и с кратером в руках. Рядом с ним с громким звуком катилась переносная капельница, позволяющая ему спокойно передвигаться. Он шёл совсем медленно, не обращая внимания на взгляды других и будто находился в своём мире. Изредка поднимая взгляд, только не на людей, он долго таращился в одну точку и вскоре отвисал. Судя по всему, он явно не из травматологического отдела. Пациент с капельницей зачем-то пришёл сюда, когда на его теле, кроме обычных бинтов на руках, совсем не виднелись намёки на гипс. Он был страшно бледен, а тёмная чёлка спадающая на глаза, едва не скрывала от него обзор. Во взгляде ничего не читалось, зато синяки под глазами прекрасно твердили о его недосыпе и усталости. Чуя сам не заметил, как уже несколько минут непрерывно таращился на него, разглядывая в нём каждую мелочь. В себя он пришёл только тогда, когда мальчик посмотрел на него в ответ. — Ками-сама! Осаму, вот ты где! — в гляделки долго поиграть не удалось, он резко перевёл взгляд на источник звука. Из-за угла вышел знакомый Чуе врач, почти не изменившийся с их последней встречи, разве что, беспокойство на лице его немного выделялось. — Тебя весь госпиталь ищет, где ты был? — Я, вроде, и не прятался, — почти безмоционально цедит он. — С тобой всё в порядке? — врач облегчённо выдыхает на его положительный кивок. Не скрывая перед другими волнения об этом необычном пациенте, Огай наконец переводит взгляд на очередь, столпившуюся у двери. — Возвращайся в палату, довольно гулять. Голос врача становится серьёзным, но шатен на это лишь закатывает глаза и разворачиваясь, укатывает капельницу за собой. Накахара провожает его взглядом до тех пор, пока он не скрывается из виду. Мори начинает извиняться за сильную задержку и торопиться зайти в кабинет, чтобы наконец начать процедуры. Даже не замечая того, как девочка, сидевшая рядом, заходит в кабинет врача, Накахара погружается в свои мысли. Он слишком долго задумывается об этом необычном пациенте и почему Мори так обращается к нему. А ещё больше его детский мозг интересует: а не больно ли ему ходить так, с катетером от капельницы в руке?

***

Это место сильно изменилось, если сравнивать его с детскими воспоминаниями. Здесь сделали ремонт: давящие зелёные стены перекрасили в приглушенно голубой, а разбитый кафель на полу сменили новым, белоснежно чистым. За десять лет больница поднялась с самых низов и сейчас уже входила в топ лучших госпиталей по всей Йокогаме. Почти весь персонал поменялся: уволили старых безответственных врачей и набрали новых квалифицированных профессионалов. Разве что остались пару ветеранов, доказавших свою верность работе и заслуживших доверие пациентов. Для того, кто редко прибывал здесь конкретно по своим проблемам, Накахара слишком хорошо ориентировался по коридорам этого здания. Стремительно поднявшись на второй этаж и повернув несколько раз направо, Чуя остановился у конкретной двери. Постучавшись ради приличия и не услышав никакого ответа, он дёрнул ручку на себя. Замерев у дверного косяка, сердце едва не пропустило удар, стоило ему увидеть картину внутри. Подросток в больничной одежде был повернут к нему спиной, сидя на подоконнике возле раскрытого окна. Когда он развернулся к Накахаре, то сразу встретился с испуганным взглядом голубых глаз. Не отрывая взгляда, Чуя на пробу сделал два осторожных шага, будто боялся отпугнуть животное из красной книги. Вступив за порог больничной палаты, он уже готовился вытягивать руки вперёд в успокоительном жесте, но едва не дёрнулся, когда пациент спрыгнул с подоконника на пол. Облегчённо выдохнув где-то в душе, он наконец нашёл силы заговорить. — И что это было? — нотки беспокойства всё равно звучали в его голосе, но напряжённость тела постепенно ушла. — Просто дышал свежим воздухом,  — больной развёл руками в воздухе, садясь на заправленную койку. — Я уже думал, что ты не придёшь ко мне, Чуя-кун. — А если б не пришёл, то спрыгнул бы? — лицо рыжего недовольно хмурится, но несмотря на это, он шагает ближе. — Ах, что мне этот второй этаж! Только лишний раз кости ломать. — Удивительно. Между ними повисает тишина, но она не вводит в неловкое положение. Чуя наконец доходит до койки и без разрешения садится рядом, пока второй подросток поддаётся спиной назад и ложится так, чтобы ноги свисали вниз. Рыжий переводит взгляд на него и без стеснения разглядывает, даже несмотря на его ответный взгляд. Он почти не изменился с последней встречи, будучи неделю назад: осунувшееся лицо и немного побледневший тон всегда были свойственны ему. Каштановая чёлка как обычно закрывала глаза и он привычным движением руки её убирал. На руках, кстати, всё ещё висели неизменные бинты, слегка спавшие после долгого сна. — Я проголодался, — неожиданно прерывает молчание шатен, разрывая их зрительный контакт. — Я то надеялся, что ты мне что-нибудь принесёшь! — Извини уж, Дазай. Хочу напомнить тебе о том, что ты буквально вырвал меня с уроков и я прибежал сюда по первому твоему зову. — Это так мило! Чуя очень хорошая собака, —Осаму показательно поднимается с кровати и начинает ворошить рыжие волосы. Накахара мгновенно вскочил с койки и крепкой хваткой схватил Дазая за предплечье (потому что знал, что в других местах у него могло болеть от капельниц), угрожая скрутить и сломать руку, если он подобное вновь повторит. Хотя сколько бы он не угрожал, такое было не в первый раз и, конечно же, не в последний. Осаму, как всегда, начал жалостно скулить и просить Чую по-хорошему отпустить его, на что тот недовольно закатил глаза и выпустил его из своих рук. — И всё же, я хочу есть, — подросток принялся наигранно потирать схваченное Чуей место, хотя тот сильно и не сжимал. — Пошли в магазин. — А тебя, хочешь сказать, так легко отпустят, — Накахара знал, что его друг не сильно доволен местной едой и больше предпочитает всякие снеки и перекусы, несмотря на их вред. На это Дазай лишь хитро улыбнулся и махнул рукой, попросив идти за ним. Он вновь подошёл к открытому окну и указал рыжему на козырёк, располагающийся ровно этажом ниже. Они уже проворачивали такое когда-то давно и после этого Осаму перестали поселять в палаты, где под окном находится подобный козырёк. Но время прошло и после этого случая Дазай уже не пытался сбежать, поэтому врачи решили довериться угомонившемуся подростку. — Тебя же Мори-сан убьёт, — не доверчиво сказал Чуя, хотя уже высунулся из окна и разглядывал окрестность. — Я умру раньше от недостатка нормальной еды, — обречённо вздохнул пациент. Судьба не располагает отсутствием камер, поэтому незамеченными они не останутся. Но, как известно Дазаю, они не просматриваются 24/7 — только при необходимых ситуациях. Если к нему в палату никто не зайдёт без приглашения, то следующая капельница у него должна быть только через полтора часа. Поэтому, не теряя времени, он первый аккуратно спускается на козырёк, протягивая руку Чуе. Тот принимает не столь необходимую помощь и начинает смотреть с какой стороны удобнее спуститься. Быстро найдя удобную точку, он прыгает вниз, следом ловя спускающегося Осаму. Накахара уже понял, что Дазай написал ему просто от скуки. Прошло уже полторы недели после его последнего приступа и очередного поселения в палату, а он приходил к нему всего лишь раз. Дело в том, что в школе начинаются серьёзные тесты, к которым Чуя готовится не только ради себя, но и ради этого балбеса. Некоторые учителя, проникаясь сочувствием к Осаму, постоянно посещающего больницы, дают написать Чуе некоторые контрольные за него. Несмотря на то, что это строго запрещено, они доверяют Накахаре, дружащему с больным с самого начала школы. Они относительно быстро покидают территорию больницы и направляются к ближайшему магазину. Зайдя внутрь, у Осаму разбегаются глаза от выбора сладостей, но Чуя заставляет всё же купить что-то нормальное и выбор падает на куриное онигири с банановым соком. Естественно, оплачивать приходиться Чуе, ведь у Дазая неоткуда взяться деньгам, а использовать отцовскую карту — равняется спалить их побег раньше времени. Но Накахара не жалуется, он никогда и не был против. Майский ветерок слегка раздувает их волосы, и погода, после прошедшего ночного дождя, вполне предоставляется для дневной прогулки. Беседа между ними идёт легко и очень привычно, темы для общения находятся всегда, особенно после недолгой разлуки. В основном говорит Чуя: о школе, об одноклассниках, о сестре и любимой собаке Баки. Осаму слушает молча, но внимательно, кивает на протяжении всего рассказа и не отрывает взгляд, допивая свой банановый сок. Ему сильно не хватает повседневных разговоров с Накахарой в стенах этой больницы, поэтому он старается насытиться этим моментом полностью. Чуя одет в школьную форму, а на плече у него висит чёрный школьный портфель, с кучами бумажек и тетрадей внутри. Осаму же, не имея возможность переодеться, гоняет в больничной одежде, из-за чего они стараются идти не по оживлённым районами. Ноги сами уводят в их любимое место, редко посещаемое людьми и предоставленное полностью им. Чуя замечает и свойственную Осаму усталость, сопровождающую его всегда с надоевшей болезнью. Пару раз во время диалога он незаметно касается груди, проверяя биение сердца, а когда они поднимаются по ступеням вверх, то держится за перила, будто у него кружится голова. — Давно мы здесь не были, — начинает Дазай, когда они наконец достигают крыши. Вид с седьмого этажа ничуть не изменился: для них всё ещё открывается небольшая аллея, пустующая детская площадка и разбросанный мусор у подъездов домов. Они часто сюда приходили, когда Осаму наконец шёл на поправку. Иногда покупали пиво или сигареты и при полной луне говорили на глубокие темы. Накахара даже тянется к пачке в кармане, но вовремя останавливает руку, передумав. Шатен начинает замечать, как он нервничает. — Слушай, Осаму, — голос Накахары становится серьёзным и в нём даже плавают нотки грусти. У Дазая что-то колет в груди и он чувствует приближающееся напряжение. Он не успевает начать серьёзный разговор первым, — нам надо поговорить. — Да? — он принимает максимально непринуждённый вид, хотя боится того, что не успеет сказать первым. — Я... — Чуя делает паузу, будто собираясь с мыслями. — Я, в общем-то... уезжаю. — Куда? — Накахара не прощает себя за запинку, которая даёт слово ошарашенному Дазаю. — В Германию. Мои родители толком не объяснили мне ничего... Говорят, что им предложили работу, но я особо не верю... — Чуя смотрит куда-то вниз, боясь поднять глаза. — Я пытался с ними поговорить, но не понимаю, что на них нашло! Они меня не слушают. В горле у Дазая застревает отрепетированное «Я тебя люблю». Застревает вместе с комом и всеми мечтами на двоих, которые они строили на протяжении десяти лет. Осаму немо открывает губы, но не может заставить их говорить. Сердце, которое обычно бьётся слишком медленно, вдруг набирает быстрый темп, ударяя прямо в голову. Он начинает понимать, что не чувствует воздуха, но не даёт приступу взять верх. —Ничего. Тогда я окончу школу, выучу язык и поступлю в Германию. Я приеду к тебе сам. Сердце начинает болеть от такой грязной лжи. Он понимает, что с рациональной точки зрения ему вообще стоит надеяться лишь на то, как бы прожить ещё хотя бы несколько лет. Вся борьба против брадикардии на протяжении нескольких лет недавно пошла насмарку. Последний приступ ухудшил состояние до того, что его тело подготавливают к кардиостимулятору для поддержания ритма его сердца. Он больше не уверен, сможет ли прожить хотя бы сегодняшний день. Не уверен, что сможет бороться без Накахары рядом, совсем одному. — Я тебя люблю, — Чуя наконец поднимает взгляд и тепло смотрит на него. Не сдержав своих эмоций, рыжий бросается к шатену в объятья и крепко прижимает его. — Очень сильно люблю, Осаму.