Единственная разумная Монки

Прошло полгода. Шесть долгих месяцев в логове горных бандитов, где по утрам пахло перегаром, а по ночам — историями, которые рассказывали за тонкой ширмой. Эйс по-прежнему спал на своей половине комнаты, отгороженной досками и тряпками, и по-прежнему говорил себе, что ему никто не нужен. Но впервые за свои десять лет он чувствовал себя бесконечно, всепоглощающе одиноким. Раньше одиночество было просто состоянием. Естественным, как дыхание, как лес вокруг, как злость, которая всегда жила где-то под рёбрами. Он не знал другого. Его бросили — он выжил. Его не любили — он не напрашивался. Мир был жесток, но хотя бы честен в своей жестокости. Теперь всё стало сложнее. Потому что теперь он каждый день видел то, чего у него никогда не было. Поначалу он не понимал, что именно его так бесит. Думал — просто соседство, просто навязанное общество этих двоих, просто несправедливость мира, сбросившая на его голову Гарпа с его внуками. Но со временем, наблюдая украдкой из своего угла, он начал осознавать. Дело было не в соседстве. Дело было в том, как Сифа смотрела на Луффи. Этот взгляд — мягкий, тёплый, полный чего-то такого, чему Эйс не знал названия, был обращён только к младшему брату. Она смотрела на него так, будто он был самой важной вещью во всём мире. Будто защищать его, кормить его, рассказывать ему истории было не обязанностью, а естественным продолжением её существования. Вот они сидят за столом. Луффи, как всегда, слопал свою порцию за три секунды и теперь крутит головой, выискивая, что бы ещё стянуть. И Сифа — молча, без единого слова, без вздоха, без укоризны перекладывает половину своей порции в его тарелку. Просто подвигает мясо, рис, овощи. Луффи радостно набрасывается на добавку, даже не замечая, что сестра осталась с половиной ужина. А она сидит и ест свою урезанную порцию с таким лицом, будто так и надо. Эйс скрежетал зубами. Ему хотелось заорать: «Почему?! Почему ты отдаёшь ему свою еду?! Он даже не замечает! Он даже спасибо не говорит!». Но он молчал, уткнувшись в свою тарелку. И сжимал ложку так, что костяшки белели. А ночами, когда ширма отбрасывала длинные тени на деревянный пол, с той стороны доносился тихий голос. Она рассказывала Луффи истории о море, о далёких островах, о людях, которые могли превращаться в животных или ходить по воздуху. Иногда это были старые легенды, иногда просто выдумки, рождённые её воображением. Голос был ровным, успокаивающим, как шум дождя за окном. И Эйс, лёжа на своей кровати, до боли в пальцах сжимал край одеяла и ненавидел себя за то, что каждый раз ждёт этого момента. Он говорил себе что ни в чём ненуждается. Он с детства сам по себе, он выживал один, и никто ему был не нужен. Но иногда, когда он случайно выглядывал из-за ширмы, его взгляд натыкался на одну и ту же картину: Сифа сидит на кровати Луффи, прислонившись спиной к стене, а мелкий лежит у неё на коленях и слушает, приоткрыв рот. Её пальцы рассеянно перебирают его волосы. В комнате полумрак. И в этом полумраке она на секунду позволяла себе то, чего не делала при свете дня — обнимала брата. Крепко, по-настоящему, прижимая к себе так, будто он мог исчезнуть в любой момент. Её лицо в эти мгновения теряло привычную невозмутимость, и на нём проступало что-то незащищённое, почти детское. Тоска. Тревога. Любовь — огромная, всепоглощающая, которую она прятала за сарказмом и спокойными улыбками. Эйс тогда поспешно отворачивался, чувствуя себя вором, случайно заглянувшим в чужое окно. И на душе становилось ещё паршивее. А Луффи в ответ на всё это: на недоеденные порции и ночные истории, на заштопанные штаны и подоткнутое одеяло — отдавал так мало. Всего лишь дурацкие рожицы, от которых Сифа, вопреки своей обычной сдержанности, иногда тихо прыскала в ладонь. Луффи раздувал щёки, выворачивал веки, растягивал рот до ушей, благо резиновое тело позволяло, и смотрел на сестру с ожиданием. А когда она смеялась, он сиял так, будто только что победил морского короля голыми руками. Эйс скрежетал зубами, глядя на это. Отворачивался, утыкался лицом в подушку и пытался убедить себя, что ему плевать. Что эти нежности — для слабаков. Что ему этого не нужно. Но когда за ширмой раздавался тихий смех Сиф, тот редкий, настоящий смех, не похожий на её обычную вежливую усмешку, в груди Эйс чувствовал, как что-то скручивается в тугой узел. Зависть. Чёрная, липкая, удушающая зависть. Он не хотел признавать это чувство, гнал его прочь, но оно возвращалось, каждый раз, когда он видел их вместе. Никто никогда не смотрел на него так. Никто не отдавал ему свою еду. Никто не обнимал его в темноте, думая, что никто не видит. Никто не рассказывал ему историй на ночь, кроме неё, да и то не ему, а Луффи. Он просто случайно подслушивал. Ему было одиноко. Бесконечно, чертовски одиноко.

***

Стычки между Эйсом и Сифой становились всё реже. Не потому, что они помирились, до мира было так же далеко, как до Рафтеля. Просто что-то изменилось. Сначала Эйс думал, что дело в её новой тактике «спорят только дураки», которая всё ещё бесила его до скрежета зубов. Но потом он начал замечать другое. Еда. Каждое утро перед ним на столе оказывалась тарелка, и порция была ровно такой же, как у Луффи и у неё самой. Не меньше. Не больше. Одинаковой. Словно она считала его... равным? Частью чего-то? Он хмурился, глядя на тарелку, но съедал всё до крошки. И ни разу не сказал ни слова. Одежда. Его футболки и штаны, вечно рвущиеся в лесу, каким-то непостижимым образом оказывались зашитыми. Он находил их сложенными на кровати заштопанными аккуратными, ровными стежками. Никто не говорил ему: «Я починила твою одежду». Никто не требовал благодарности. Вещи просто появлялись, словно по волшебству. И однажды, вернувшись раньше обычного, он увидел Сифу, сидящую на крыльце с иголкой в руке. Она зашивала его рубашку — ту самую, с дырой на локте, которую он порвал три дня назад. Он замер на полпути, не зная, что сказать, а она подняла голову, посмотрела на него своим обычным спокойным взглядом и просто сказала: «Там суп на плите. Разогрей себе». И всё. Будто это было само собой разумеющимся. А недавно случилось совсем уж странное. Эйс вернулся из леса особенно помятым — очередной медведь, очередной овраг, очередные синяки и ссадины на руках. Он рухнул на кровать, планируя просто перетерпеть боль, как делал это всегда, но дверь открылась, и вошла Сифа. С миской воды, чистыми тряпками и какими-то травами, от которых пахло резко и лекарственно. — Покажи руки, — сказала она. — Чего?! — Эйс подскочил на кровати. — Ещё чего! Не трогай меня! — На открытую рану могут попасть черви, — произнесла она всё тем же ровным голосом. — Знаешь, что бывает, когда черви откладывают яйца под кожу? Они вылупляются и начинают есть плоть изнутри. Медленно. Очень медленно. Эйс побледнел. Он, конечно, был сыном Короля Пиратов, внуком Гарпа и вообще самым крутым пацаном на всём острове, но перспектива иметь под кожей извивающихся личинок была выше его крутости. — Это... это правда? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Абсолютная, — кивнула Сифа, и в её серых глазах промелькнуло что-то, подозрительно похожее на веселье. — Я читала об этом. В книге. Очень познавательная книга. Он сдался. Сидел на кровати, шипя и морщась, пока она обрабатывала его ссадины. Её пальцы были прохладными и уверенными, движения — точными и бережными. Она не делала больно. Наоборот, боль уходила, сменяясь прохладой и странным, непривычным чувством облегчения. Эйс кусал губу, сверлил взглядом стену и отказывался признавать, что ему приятно. Что это... приятно, когда кто-то заботится о тебе. Когда кто-то трогает тебя не для того, чтобы ударить. — Ну всё, — сказала она через несколько минут, завязывая последний узелок на бинте. — До свадьбы заживёт. — До какой ещё свадьбы, — буркнул он, отдёргивая руку. — Это фигура речи, — Сифа чуть улыбнулась, собирая свои травы и тряпки. Она уже была в дверях, когда Эйс вдруг понял, что должен что-то сказать. Что-то вроде «спасибо». Или «эй, ты зачем это делаешь?». Или хотя бы просто хмыкнуть, чтобы она поняла — он заметил. Что он не совсем неблагодарная скотина. Но язык будто прирос к нёбу. Гордость — его единственное сокровище, его броня и его проклятие душила слова на корню. Он не просил. Не напрашивался. Она сама, сама всё это делала. С чего он должен благодарить за то, чего не просил? Дверь закрылась. Эйс остался сидеть на кровати, глядя на забинтованную руку. «Спасибо». Слово вертелось в голове, но так и не сорвалось с губ.

***

Он ждал подвоха. Ждал, что однажды она скажет: «Я делала для тебя то-то и то-то, теперь ты должен». Или начнёт относиться к нему как к должнику. Или просто посмеётся над ним. Эйс знал людей . точнее, думал, что знал. Люди ничего не делают просто так. За каждым «добрым» поступком стоит цена. Он усвоил это с детства, с тех самых пор, как узнал, чья кровь течёт в его жилах. Демон. Сын демона. Никто не будет заботиться о ребёнке демона просто так. Но дни шли за днями, а Сифа продолжала делать то же, что и всегда. Готовила еду — на троих. Зашивала одежду — и его тоже. Обрабатывала раны — и его тоже. И ничего не требовала взамен. Она не пыталась с ним подружиться, не лезла с разговорами, не нарушала границ. Просто... делала. Молча, спокойно, неотвратимо, как времена года, как приливы, как восход солнца. И это было самым непонятным. Самым сбивающим с толку. Эйс привык к агрессии, к ненависти, к равнодушию, он знал, как с этим обращаться. Но эта тихая, безвозмездная забота, которой он не просил и за которую не мог заплатить, выбивала его из колеи. Она была как вода, падающая на камень — капля за каплей, незаметно, но неумолимо. И камень давал трещину. Где-то глубоко внутри, в том тёмном и одиноком месте, которое он сам боялся трогать, зарождалось странное, пугающее чувство. Оно было похоже на благодарность. А может, на что-то большее, на то, чему он пока не мог дать имени. И это пугало сильнее, чем любые медведи, овраги и даже перспектива быть съеденным червями заживо. Нет, нет и ещё раз нет. Он не хотел признавать, что она ему нужна. Он никому не нужен! И ему никто не нужен! Так он думал. И продолжал слушать истории за ширмой.