ИП «Эндфилд»

«Здравствуйте, соболезнуем вашему горю»

Работа тяжёлая. Квадраты гробов, пёстрые вспышки искусственных цветов, изящно сплетённых в причудливые круги с длинными чёрно-красными лентами. Морось, разлитые краски гуаши — осенняя пожухлая листва. Видоискатель машинного окна фиксирует поле надгробий. Взбухшими венами тянутся деревья к небу, залитому чернилами грустных туч. Детский крик, слёзы, осунувшиеся фигуры, лицо в сетчатой вуали, горсть земли. Доска гроба скрипит, скрывая во мраке геометрических фигур и красок кем-то любимого и ненавистного, настолько, чтобы прийти в разгар дня и разрыдаться или закатить глаза от слишком долгих прощаний, перемолоть косточки, обсудить наследство. Потом водка, стопки. Кто-то поджигает спичку, закуривает. Здесь им делать больше нечего. Прощание — для своих, а деньги уже получены. Работа завершена. — Здесь покоится любимый и уважаемый всеми [ФИО] [дата рождения—дата смерти], — рассказывает камень, украшенный резными фигурами. Его площадь — квадрат. В узких рамках земельного участка уместились: надгробие, венки, свежие цветы, заполненная стопка, сигарета. Дата знаменательна, потому что дата смерти всегда должна что-то символизировать. Его имя — говорящее, потому что смерть можно было предугадать с момента рождения. Это помогает справиться. Всё предопределено — ни шагу в сторону от заданного пути — всем уготована горстка родной земли. Но значащих что-то имён и дат безудержно много. Они сжимают в тиски. Каждый человек — пятном на холсте в этом мире — потому что не просто так — у каждого мазка художника ведь есть свой сокровенный смысл. Дверь катафалки скрипит. Человек умер. Жизнь — дальше.

***

— Да вы просто наживаетесь на чужом горе с такими ценниками! Совсем с ума посходили, ироды, — женщина поджимает губы, сдерживая слёзы, но не злость, поджигающую щёки алыми пятнами, — да я вас...! Я Вам...! Это уважаемый человек, между прочим, великий режиссёр. Неужели даже зная, кто он, вы не предложите скидку!? — Но мэм..., — собеседник подаёт голос. В ответ — резкий взмах руки, всхлип. Женщина вбирает кислород сквозь плотно сомкнутые зубы. Пальцы сводит дрожью, она прячет их в карманы длинного пальто с прожжённым воротником. Секунды молчания. Дверь захлопывается. Торговый зал погружается в тишину. Всполох в ней — тяжёлый вздох. — Это и так самое дешёвое предложение... — Лифэн, проблемы? — Знакомый голос заставляет юношу вздрогнуть, резко выпрямить спину. Опечаленный взгляд скользит в сторону двери в административный коридор. В проёме — молодой человек в строгом деловом костюме. — Нет, всё в порядке, Эндминистратор! — Я крики даже на втором этаже услышал, уверен, что всё хорошо? — «Босс» всегда сомневается. В ответ на неприкрытую мнительность он только мягко улыбается, подходит к прилавку, облокачивается о него локтями, стремясь поймать бегающий от волнения взгляд напротив. — Послушай, ты не виноват. К сожалению, наше похоронное бюро — не благотворительный фонд. — Сказали бы Вы это пару лет назад — я бы Вам не поверил, — прошептал юноша. Ему казалось, что даже в торговом зале ритуальных услуг под взглядом гробов и венков, обречённых на кладбище, нужно говорить тише. — Каждому второму — скидки, подарки. Настоящая благотворительность. А теперь, по старой славе, к нам и являются такие клиенты... — Ха-ха, ты прав, — мягкий смех, плечи Лифэна расслабляются, — к сожалению, сейчас мы не можем себе этого позволить, но, как только наш бюджет стабилизируется, я бы вернул... Дверь взрывается шумом, на пороге коробки из тёмного кирпича обнаруживает себя человек. Поношенная ветровка вся в дождевых каплях, заросшее бородой лицо испещрено гематомами, рот раскрыт причудливым «О». — ПОХОРОНИТЕ МЕНЯ ПРЯМО ТУТ! — Хриплый прокуренный голос ядовитым басом оглушает присутствующих, но не дозволяет никаких размышлений. Его обладатель так же громко полосует чёрный кафель грязевыми следами, руками откидывает крышку ближайшего ко входу деревянного гроба: — Я СКАЗАЛ! — Секунда. И его тело уже в той точке пространства, к которому Эндминистратор не успевает подобраться первым. Пьянь. «Ч-что Вы...» — в шоке шепчет на фоне торговец-консультант. — Живо встаньте, — уверенно и синхронно с подопечным провозглашает «босс». Но мужчина только укладывается поудобнее, складывает мозолистые руки на груди, прикрывает глаза. Выдох. Вдох. Тяжёлая грудь опускается и вздымается быстро, резко, не сдерживаемая перепачканной майкой. Человек бежал. Человек решил умереть. Рваная ткань его джинс последний раз стиралась только в уличных лужах. Морщинистые лоб и уголки глаз открыли тайну — человек устал, человек бился, как мотылёк, пробивающийся к свету, но обрёл только объятия тьмы. Но что до сантиментов, когда товар может быть, если не уже, испорчен? Эндминистратор отдаёт Лифэну жестом лаконичный приказ — юноша моментально устремляется в административный коридор, — а сам садится на корточки перед беднягой. — Наше похоронное бюро всегда готово устроить для Вас достойные похороны. Но вы ведь ещё живы. — Разве я жив? — Хрипят в ответ. — Мальчик, я уже давно мёртв. — Если Вам требуется психологическая поддержка, я готов её оказать, но сперва поднимитесь, — Эндминистратор щурится. Голубые глаза полны достойного трупа холода. [ФИО] [дата рождения—] только злорадно смеётся, прерываясь внезапно на тяжёлый кашель и кряхтя. Ему бы сесть, но он упёрто лежит, надеясь захлебнуться мокротой, не давать ответа и подсказок для раскрытия собственной тайны. Чернильные пятна плитки наполняются новыми следами, стоит только вновь прозвенеть колокольчиками входной двери. — Здравствуйте, — «босс» реагирует моментально, поднимается на ноги, поправляет галстук, внезапно улыбается, — добро пожаловать в торговый зал похоронного бюро «Эндфилд». И замирает на секунду, изучая взглядом человека перед собой. Молочными потоками обрамляют лицо светлые волосы, ошейником давит на шею чёрная рубашка, скрываясь под полами тёмного синего пальто. Кафель ловит с деревянной трости капли дождевой воды. Посетитель улыбается в ответ, но лишь в сокровенный момент узнавания. — Проблемы? — Одним лишь взглядом указывает он на источник шумного дыхания и кашля. — Человек умирает, — всё ещё не придя в себя, отрезает «босс», — якобы. — Я МЁРТВ! — Ревёт гроб, лишь под взглядами наблюдателей вновь приобретая черты человека в деревянной коробке. Таинственный посетитель нарушает ритм его дыхания стуком трости и медленными шагами. Его развязная походка совершенно не изменилась за столько лет. Не изменилось и то, с какой скоростью он способен схватить человека за грудки и с лёгкостью, рывком, вытащить нарушителя из последней постели, опрокинув его на пол, заводя мозолистую руку за спину, образуя сильный захват. — АРГХ-! — Больно? — Мужчина дрожит от шёпота сверху. Эндминистратор поджимает губы, отводит взгляд, вздыхая. Не получив ответа, посетитель давит на руку сильнее. — А сейчас? — БОЛЬНО! ОЧЕНЬ БОЛЬНО! — Значит, ты всё ещё жив, — его коварный тон пугает, но не смягчается, даже когда обоняние улавливает нотки алкоголя в крови мужчины. [ФИО] бьётся, будто рыба об лёд, но выбраться не может, только поменять положение ног так, чтобы коленки не впивались в кафель, провоцируя дополнительный дискомфорт. — В таком случае, предлагаю тебе несколько вариантов: я вскрою твои лёгкие и ты умрёшь... — Ардашир, — с укором врывается в диалог Эндминистратор. Безрезультатно. — ...или ты уходишь отсюда, доживаешь свой век сам, и в следующий раз мы с улыбкой встречаем не тебя, а твоих родственников, которые будут организовывать тебе похороны. Кап-кап-кап. Трость придётся высушить, не то дерево быстро загниёт. Мужчина хрипит, внезапно взрываясь слезами, выползая из целенаправленно ослабевшей хватки смертоносных рук и кое-как добираясь до выхода из помещения. Ему нечего сказать, не о чем просить. Он жив. Он жив. Только перед лицом надвинувшейся смерти, только под холодными бусинами осенней мороси ты понимаешь наконец, что жив. Страдание, боль, вода по щекам — это жизнь. Это заливать себя алкоголем, ехать на работу на завод утром, перекусывая в машине бутербродом. Это улыбаться солнцу, это нежить детей в своих руках, читать их наивные поздравительные открытки, наляпанные неумелыми руками при помощи самых дешёвых карандашей. Жить. Хоть как-то жить, лучше лезвия, лучше объятий тесного гроба, даже если думал, что готов отойти, и сам пришёл к нему с повинной. Нет. Страшно. Надо жить. И через месяц — умереть от рака лёгких, боясь смерти до последнего. Ведь теперь она — белые волосы, деревянная трость, жгучая боль и коварный шёпот, внушающий, как жизнь должна быть мила.

***

Тёплый сосуд административных дел в минималистичном стиле — это офис Эндминистратора. Белые стены подпирают плоскость зеркального потолка, в котором отражается бедность нынешнего убранства — пара шкафов с электронными каталогами, широкий рабочий стол, где над горой трупов бухгалтерских бумаг возвышается компьютер, раскидываясь бликами от свечения сенсорного экрана. Стекло двух стаканов примагничивает лучи всех источников освещения — лампы, окна, индикаторов шкафов, экрана — и наполняет влитый в них напиток какого-то волшебства. Волшебна и эта встреча, состоявшаяся спустя несколько лет после расставания. Ардашир сидит в гостевом кресле перед рабочим столом, закинув ногу на ногу, бесцеремонно покачивая стакан в руке. Эндминистратор прожигает взглядом стекло окна, даже сидя на своём законном месте прямо напротив своего собеседника. — Эндмин-Эндмин, — играется с его именем, как будто ничего и не было, — успешный предприниматель, а его попытки самоубийства об людей известны на всё похоронное бюро. — Должен поблагодарить тебя за помощь, — холод в ответ, дышать становится больно, как в страшный мороз, что-то колет у горла. Ардашир сглатывает неприятное чувство, через силу улыбается, но, не выдерживая безответность взгляда, отводить глаза в сторону. — Но угрозы были лишними. Что будет с нашей репутацией? — Ничего страшнее того, что есть уже сейчас, — Ардашир отвечает моментально, усмехается, — Эндмин, ты не справляешься. Сколько ещё будешь мучить себя? Молчание. Так было и в ту злополучную осень. Грех говорить. Рука в руке. Росчерки лабиринтов парка тогда послушно ложились на страницы личного дневника, чтобы зафиксировать географию памятного для мальчишек места. Там они поставили бы и памятник своей любви, будь на то средства или силы, или просто что-то большее, чем бесцельный юношеский максимализм. И не будь один из них тогда «спасителем», рыцарем уродливого героического эпоса, в котором кодекс заслуживает жертвы любовью. Спустя годы памятником их любви стало лишь надгробие. — Зачем ты вернулся? Я думал, ты уехал на север навсегда, — встречный вопрос. Предсказуемо. Посетитель понимающе улыбается, даже сочувственно, какое-то время подбирая слова так, чтобы не ранить океана и так напряжённых электричеством чувств. — Соскучился, — слово-разряд. Вода содрагается, искрит бликами электричества. Нет. Это лишь вино колышется в стакане, отражая мир нечётким зеркалом. Это ещё не конец. Но руки Эндмина сжаты в кулаки, губы напряжены, взгляд — не принадлежит более Ардаширу. — А я не мучаюсь. Идеальный момент для того, чтобы разбередить сердце ножом. Не мучается от работы или от любви? А может, это ответ на всё, ответ на весь их диалог. Ответ. Конец. Обрыв. Они помнят. Радужный круг от приглушённого света лампы тогда заклеймил уже старую фотографию. Ветер, охлаждающий переулки ночного города, ресторан на самой крыше многоэтажки. Располосованный артериями разрывов асфальт виднелся где-то далеко там, внизу. Ардашир изучал пальцами в кармане брюк припрятанное кольцо, пока Эндмин то и дело щёлкал фотоаппаратом, стремясь сохранить на будущее миниатюры их тайных встреч. Это была золотая осень. День, что должен был стать решающим в их отношениях. Но не стал. Ардашир никому не нравился из тех, кто состоял в широком кругу общения его возлюбленного, но он, даже будучи объектом для колкостей и насмешек, не предпринимал радикальных действий. Вот только видел, как важно их мнение Эндминистратору. Видел, как тот каждый раз опускает взгляд, поджимает губы, скромно защищаясь от их нападок. Социальное одобрение, в конце концов, превысило значимость их чувств. Земля наполнилась слухами. «Он нечестен с тобой». «Ардашира недавно видели с какой-то женщиной, кажется, они тесно общаются». «А я говорила тебе, ему нельзя доверять...». Он выслушал и прислушался к каждому, но не к фигуранту слухов. Накопившиеся сомнения, боль от неуверенности в своём положении, от давления со стороны общества, вылились в... расставание. Расставание, которого они оба не хотели. «Давай уедем, просто сменим обстановку, никаких ожиданий от людей, только ты, я и свобода» — «Я не могу оставить бюро, они нуждаются во мне». — А в чём нуждаешься ты? — Из всего вороха мыслей именно этот злополучный вопрос, скребущий каждую ночь крысиными ногтями воспалённое сознание, прорвался сквозь внутреннюю речь к губам, прервав затянувшуюся навечно тишину. Застыл на них шёпотом, заставив Эндминистратора наконец взглянуть на своего собеседника. Ответ — очевиден. Но стоило встретиться глазами — и комната превратилась в деревянный, затхлый гроб. Его крышка прибита намертво гвоздями, песок заполняет лёгкие, режет от нехватки кислорода под метрами давящей земли. Отсюда хочется выбраться, скребясь, засаживая заносы под ногти. Казалось, что уже отпустило. Казалось, что этого больше не повторится. Эндмин думал, что похоронил свою память об этом человеке, а вместе с ней — и самого Ардашира. Оказалось, он похоронил их обоих. Цепляясь за людей, не оправдавших ожиданий, за их одобрение, за чувство необходимости, включённости, нужности, он забыл, что наделён сердцем и чувствами, способными не только на сострадание и сочувствие, но и на эгоизм, естественный для человека, необходимый в рамках нормы. Это как лекарство от паразитирующей болезни лёгких. Как кислород, о нужде которого напоминает нежный взгляд напротив, взгляд человека, для которого он — весь мир, вся жизнь, тот эгоистичный выбор в пользу «одного» вместо чарующего «все». У Эндмина никогда не было возможности совершить этот выбор. Обязанность вести похоронное бюро, организовывать проведение в последний путь самых разных людей, — его значимость, его важность. Но что, если так он похоронил и себя, свои искренние чувства, свою возможность выбора, свою... «жизнь»? В гробу не его тело, но какая-то часть души, сердца. — Кто позаботится о твоих чувствах? — Вновь шёпот. Ардашир следит, улавливает каждое, даже самое маленькое, изменение в выражении лица юноши перед ним. Он видит, как медленно сводятся густые тёмные брови к переносице, по привычке поджимаются губы. — Ты работаешь здесь даже после того, как многие ушли. Уже не так много осталось людей, за чьё одобрение ты бы мог цепляться, кому твоя жертва необходима. Похоронное бюро «Эндфилд» самого тебя заведёт в могилу. Пожалуйста, не стань организатором собственных похорон. И не хорони свои истинные желания и чувства. Подумай о себе. Он осушает стакан до дна. Эндминистратор опускает глаза. Жизнь без чёткой цели, ради себя, не ради общества, не ради компании. Причудливые фигуры соблазнительного торжества личности над влиянием среды, с которой сросся намертво. В их картине мира никогда не будет баланса между этими двумя силами. Или одно, или ничего. Потому что сам Эндмин — воплощение жертвенной крайности. Всё ради них. Что для него? — Может, я тоже уже мёртв, — насмешка над самим собой кажется неуместной, «босс» прикрывает рот рукой, — как тот мужчина. А это похоронное бюро... наш памятник. И мы похоронены здесь. Метафизика. — Метафизика, и ничего общего нет с реальностью. Но если ты тот мужчина, то я — настоящая смерть, которая подтолкнёт тебя к жизни, — Ардашир подбирает трость, поднимается со своего места, чтобы обойти стол, сократить дистанцию между ними. Сплошное электричество. Приближение — увеличение напряжения, от которого его собеседник только нервно смеётся. — Не грозись убить меня только потому, что я виновен в нашем расставании. Смерть перестала меня пугать, — но видно, что он теряется, даже запрокидывая голову, встречаясь со «смертью» взглядом. — Я никогда не сделаю тебе больно. Кому угодно..., — Ардашир наклоняется к нему, одной рукой опираясь на подлокотник кресла. Эндмин взимается в мягкую спинку, оказываясь в тесных объятиях своего гроба. — ...Но не тебе. «Босс». Как забавно это звание. Его стойкость, его жертвенность, его готовность решать любые вопросы, всё это — ничто перед этим человеком. Он не боится, но избегает. Он принимает, но не соглашается. Он колеблется. Он вздрагивает от прикосновения тёплых губ к его, тесно сжатым. Боится. Боится подумать о том, что это приятно, что это действие, на которое он должен ответить. Смерть это, или истинная жизнь — не ясно. Но дышать становится легче, хотя поцелуй лишает воздуха, углубляясь.

***

Мрачная осень. Пятна листвы на асфальте. Катафалка подъезжает к зданию бюро, водитель довольно выдыхает дым сигареты, выбираясь из машины. Большая церемония — большой доход. Бычок падает на землю, затухая в луже. Улыбка сходит с лица. С двери на него смотрит острая табличка, прожигая буквами сознание. — Как это похоронное бюро закрывается!?

«В трудные моменты утраты мы рядом, чтобы поддержать вас. Наша компания предлагает полный спектр услуг по организации похорон, чтобы вы могли сосредоточиться на важном. И помните. Жизнь — это выбор, а смерть — безусловная данность»