В последний раз

Пролог: Границы холода и пламени Деревня Клана Воды — Озерная Гавань Вода здесь была везде. Она струилась по прозрачным каналам между домами из светлого камня и полированного дерева. Она падала тонкими завесами с крыш, создавая прохладу даже в самый жаркий день. Она дышала в фонтанах на площадях, пела в сотнях маленьких ручьёв, что пересекали мощеные улицы, и тихо вздыхала под мостами, где старейшины любили пить утренний чай. Деревня Клана Воды не была построена — она выросла вокруг озера, как раковина вокруг жемчужины. Дома стояли на сваях там, где берег становился слишком пологим, а самые искусные маги воды жили прямо на воде — в легких лодках-домах, которые покачивались на волнах, но никогда не тонули. Здесь было тихо. Почти всегда. Люди Клана Воды говорили негромко, двигались плавно, и даже дети бегали так, словно их учили не поднимать лишнего шума. Маринетт Дюпен-Чен выросла в этой тишине, и только иногда — глубокой ночью, когда никто не видел — она позволяла себе быть громче. Но сейчас был день. И в её деревне пахло тревогой. — Барьер снова дрожал прошлой ночью, — тихо сказала её мать, Сабина, не поднимая глаз от чаши с водой. Вода внутри чаши пульсировала слабым голубоватым светом — диагностическая магия. — Сильнее, чем две недели назад. Маринетт стояла у окна их дома, смотрела на озеро, которое всегда казалось ей бесконечным. Сейчас оно выглядело... меньше. Или это ей только казалось после того, как она узнала правду? — Старейшины собирают совет, — продолжила Сабина. Она была не главой клана — эта честь принадлежала дяде Маринетт с материнской стороны — но её голос в совете значил многое. — Прибывают посланники из Клана Земли и Клана Воздуха. Говорят, у них те же проблемы. Маринетт наконец обернулась. — А Клан Огня? Сабина сделала паузу. Слишком долгую. — Они тоже будут. В этом коротком ответе было всё: и старая вражда, которую никто уже не помнил зачем начинал, и холодная вежливость встреч на нейтральной земле, и постоянное чувство, что между их кланами всё еще тлеют угли давно потухшего конфликта. — Мне идти? — спросила Маринетт. — Ты наследница нашей семьи. И твоя магия сильнее, чем у многих в твоём возрасте. Маринетт кивнула, хотя внутри всё сжалось. Она не боялась совета. Она боялась того, что совет решит. Деревня Клана Огня — Пылающий Утес Там, где Клан Воды строил дома на воде, Клан Огня вырезал свои жилища в скалах. Пылающий Утес стоял на краю огромного каньона, и по ночам казалось, что земля здесь горит изнутри — сотни огней мерцали в окнах, вырубленных прямо в каменных стенах. Тёплый воздух поднимался от глубоких термальных источников внизу, и даже зимой здесь никогда не было холодно. Адриан Агрест любил этот запах — серы, горячего камня, сухой земли. Он не любил то, что происходило в последние недели. — Отец, я не понимаю, зачем нам вообще идти на этот совет. — Адриан стоял у входа в главный зал, где его отец, Габриэль Агрест, изучал карту, подсвеченную снизу магическим огнём. — Мы сами можем восстановить свой участок барьера. Нам не нужны их... согласования. — Нужны, — голос отца был ровным, но Адриан знал этот тон. Тон, который означал «не спорь». — Барьер не держится на одном клане. Если мы укрепим только свою часть, напряжение перекинется на соседей. Они ослабнут. Монстры прорвутся через них и ударят нам в спину. Адриан скрестил руки на груди. — И ты веришь, что они будут с нами сотрудничать? — Не верю. Но другого выбора нет. Адриан усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Клан Воды нас ненавидит. — Клан Воды нас опасается. Это не одно и то же. — Габриэль наконец поднял глаза. — Собери вещи. Мы уходим через час. Ты поедешь со мной. — Я всегда с тобой езжу. — В этот раз... — отец сделал паузу. — В этот раз будь серьёзнее. Адриан хотел сказать что-то острое, но увидел в глазах отца то, что видел редко: усталость и страх. Не за себя. За клан. — Хорошо, — коротко ответил Адриан и вышел. Он врал, конечно. Серьёзным он не был никогда. Но если честно — сейчас, когда барьер дрожал каждую ночь, когда магия огня вырывалась из-под контроля даже у опытных мастеров... может, настало время начать? Или хотя бы сделать вид. Совет: Нейтральная земля — Зал Расходящихся Троп Зал стоял ровно посередине между землями четырёх кланов. Говорили, что его построили в последний раз, когда монстры почти уничтожили всех людей — как символ того, что вместе они сильнее. Сейчас этот символ казался насмешкой. В длинном помещении с высокими сводчатыми потолками собрались главы и старейшины четырёх кланов. Клан Земли пришёл в тяжёлых одеждах цвета охры и глубокой зелени. Клан Воздуха — в лёгких тканях, которые колыхались даже без ветра. Клан Воды — в синем и серебряном. Клан Огня — в чёрном с красным. Маринетт стояла чуть позади своего дяди, наблюдая, как в зал входят представители Огня. Она сразу заметила его. Адриан Агрест шёл следом за отцом, и даже в этом серьёзном месте он успевал оглядываться по сторонам, будто искал что-то интересное. Когда его взгляд встретился с её — на секунду, не больше — он улыбнулся. Не приветственно. Не вежливо. Подкалывающе. Маринетт отвернулась первой. Совет начался с долгих, тягучих речей. Старейшина от Земли говорил о том, что урожаи падают, потому что магия почвы слабеет. Представительница Воздуха — что ветра перестали слушаться, в некоторых районах люди задыхаются без движения воздуха. Глава Воды рассказал о том, что вода в некоторых источниках стала... мёртвой. Неподвижной. Исчезающей. — А у нас просто огонь выходит из-под контроля, — вдруг сказал Адриан, когда настала очередь Клана Огня. Он не дождался, пока отец начнёт. — Знаете, когда печь для хлеба внезапно выстреливает пламенем на три метра вверх — это весело. В первый раз. Маринетт почувствовала, как её бровь непроизвольно дёрнулась. — Это не шутки, Агрест, — резко сказала она, и только потом поняла, что вообще не должна была вступать в разговор. Но её опередила старейшина от Воды — тот самый дядя, который разрешил ей быть здесь только в качестве наблюдателя. — Девушка права, — сухо заметил глава Клана Огня, бросив короткий взгляд на сына. — Это не шутки. Но... — он повернулся к остальным, — ...она права и в другом. Мы все здесь, потому что барьер слабеет. И если мы не найдём способ его восстановить, через год монстры будут ходить по нашим деревням как по своей земле. Тишина. Потом старейшина Воздуха — древняя женщина с белыми, почти светящимися волосами — медленно произнесла: — Есть способ. Все повернулись к ней. — Цветок Пепельной Луны, — сказала она. — Или, как его называют в древних текстах, Камень Сердца Гор. Артефакт, который был использован при создании барьера. Он находится на вершине Гор Туманов. — Гор Туманов? — голос Земли сорвался на хрип. — Но это самоубийство. Там даже магия не работает нормально, не говоря уже о... — О существах, которые там живут, — закончила женщина. — Я знаю. Но другого пути нет. Барьер не продержится дольше года, а артефакт — единственное, что может его перезапустить. Снова тишина. Теперь — тяжёлая, как могильная плита. — Кто пойдёт? — спросил кто-то. И тогда Габриэль Агрест сделал шаг вперёд. — Мой сын. Маринетт почувствовала, как пол уходит из-под ног. — И девушка из Клана Воды, — продолжил глава Огня, глядя прямо на дядю Маринетт. — Наследники. Молодые. Сильные. Им нужен опыт, а старейшинам нужна уверенность, что миссию не провалят из-за старости и немощи. — Почему они должны идти вместе? — спросила мать Маринетт, и её голос был слишком спокойным. — Потому что артефакт требует двух стихий, — ответил старейшина Воздуха. — Огонь и воду. Противоположности, которые в правильных руках создают равновесие. Маринетт открыла рот, чтобы возразить. Адриан её опередил. — Отлично, — сказал он с улыбкой, от которой хотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым. — Я всегда мечтал отправиться в смертельно опасное путешествие с девушкой, которая меня, судя по всему, ненавидит. — Не путай ненависть с отвращением, — ответила Маринетт, не успев подумать. Адриан прижал руку к груди в жесте оскорблённой невинности. — Ты ранишь моё сердце, наследница Воды. — Если повезёт, это сделают монстры, — тихо сказала Маринетт, но старейшины уже начали обсуждать детали, не обращая на них внимания. Никто не сказал главного. Никто не произнёс вслух, что Гор Туманов называют так не только из-за погоды. Существа, которые там обитали, не просто убивали. Они питались страхом. И двое молодых наследников, которые не могли провести рядом пять минут без перепалки, шли прямо в их логово. Глава Воды посмотрел на Маринетт долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах она прочитала то, что он не мог сказать при всех: «Прости. У меня не было выбора». Глава Огня смотрел на сына иначе. Как на приговорённого. Но Адриан, как всегда, улыбался. И только тот, кто знал его очень хорошо, мог заметить, как его правая рука сжалась в кулак так сильно, что костяшки побелели. Ледяная вежливость между кланами стала только холоднее. А в горах, далеко за границами, кто-то очень старый и очень голодный почувствовал, что барьер наконец начал падать. И улыбнулся.

***

Глава 1: Первая миля Дорога к южному перевалу Они вышли затемно. Старейшины настаивали на торжественных проводах — с факелами, молитвами и слезами на глазах. Маринетт настояла на обратном. Она не хотела, чтобы её запомнили как девушку, которая идёт умирать. Если она собиралась умереть — что ж, она сделает это тихо, без лишних зрителей. Адриан, к её удивлению, поддержал. — Если бы мы ждали, пока все бабушки нас перекрестят, — сказал он тогда, — монстры успели бы дойти до наших домов пешком. Это была, пожалуй, единственная вещь, в которой они согласились за всё утро. Сейчас, спустя четыре часа пути, Маринетт начинала подозревать, что эта случайная договорённость была просто аномалией. Потому что всё остальное, что делал и говорил Адриан Агрест, вызывало у неё острое желание утопить его в ближайшей реке. А рек поблизости, как назло, было мало. — Слушай, — сказал он в который уже раз, шагая впереди неё с такой лёгкостью, будто они отправились на пикник, а не на смертельно опасную миссию. — А твой клан всегда такой... мокрый? Маринетт не ответила. Она перекинула лямку сумки на другое плечо и попыталась вспомнить дыхательные техники, которым учила её мать. Вдох. Выдох. Не убивать союзника до того, как он выполнит свою функцию. — Ну, понимаешь, — продолжал Адриан, не оборачиваясь, — у вас там всё время течёт, капает, льётся. Даже старейшины разговаривают так, будто боятся разбудить воду. А мы, огненные, более... — он щёлкнул пальцами, и на кончике вспыхнул крошечный язычок пламени, — ...живые. — Ты хочешь сказать — безрассудные, — наконец отозвалась Маринетт. — О, заговорила. — Адриан обернулся, и его зелёные глаза блеснули в утреннем свете. — А я уж думал, ты решила играть в молчанку до самых гор. — Идея заманчивая, — сквозь зубы процедила Маринетт. — Но, боюсь, если я замолчу, ты начнёшь петь. А это уже военное преступление. Адриан расхохотался — громко, искренне, так, что эхо покатилось по лесу. — О, ты даже не слышала моего пения. Я великолепен. — В этом я не сомневаюсь, — сухо ответила Маринетт. — Люди, которые уверены в своей гениальности, обычно те ещё... — она запнулась, подбирая слово, — ...самородки. — Самородки? — Адриан приподнял бровь. — Это комплимент? — Это дипломатичный способ назвать тебя придурком. — А, ну тогда понятно. — Он снова повернулся вперёд, и Маринетт увидела, как дёрнулись его плечи — снова смеётся. — Знаешь, я думал, что путь будет скучным. Но ты, Дюпен-Чен, настоящее развлечение. Маринетт стиснула зубы так сильно, что заныла челюсть. Развлечение. Он назвал её развлечением. Она шла на смертельно опасное задание с человеком, который воспринимал всё как игру. Её клан доверил ей будущее, а она застряла с блондинистым шутом, который, судя по всему, вообще не понимал серьёзности ситуации. — А ты не боишься? — спросила она вдруг, сама не ожидая от себя такого вопроса. Адриан не ответил сразу. Он шёл дальше, и только через несколько шагов тихо сказал: — А должен? — Там, куда мы идём, люди пропадают, — сказала Маринетт. — Маги. Охотники. Даже старейшины говорили, что горы не любят живых. А ты идёшь так, будто на прогулку. — А что мне делать? Плакать? — Адриан пожал плечами. — Страх не помогает идти быстрее. А вот шутки — помогают. Проверено. — Или отвлекают, — возразила Маринетт. — От настоящей опасности. От того, что нужно быть внимательным. От — — От того, что ты боишься, — перебил он, и в его голосе вдруг исчезла вся насмешка. Маринетт замолчала. — Ты боишься, — повторил Адриан уже тише, не оборачиваясь. — И я боюсь. Разница только в том, что ты показываешь это злостью, а я — идиотизмом. Кому из нас легче — вопрос открытый. Маринетт не нашлась, что ответить. Она смотрела на его спину — широкие плечи под чёрной курткой, светлые волосы, выбивающиеся из-под ремешка сумки, — и вдруг поняла, что, возможно, совсем не понимает этого человека. И это раздражало ещё больше. — Твоя магия, — сказала она, меняя тему, — она правда зависит от эмоций? — А твоя — нет? — он наконец обернулся, и в его взгляде снова заплясали искры — на этот раз почти буквально. В радужке мелькнул огонёк. — Вода любит спокойствие, да? А когда ты злишься, она... не слушается? Маринетт не ответила. Но Адриан и так всё понял. — Мы одинаковые, Дюпен-Чен, — сказал он почти ласково. — Просто у тебя вода кипит, а у меня огонь плещется. Одни и те же проблемы, с разных сторон. — Мы не одинаковые, — отрезала Маринетт. — О, да ладно. — Он остановился и развернулся к ней полностью. Теперь они стояли друг напротив друга на лесной тропе, и солнце пробивалось сквозь кроны деревьев пятнами на их лицах. — Ты тоже не спишь по ночам, потому что магия выходит из-под контроля? Тоже боишься, что в один день не справишься и кто-то пострадает? Тоже слышишь от старейшин вечные «возьми себя в руки» и «ты же наследница»? Маринетт сглотнула. Он попал в точку. Прямо в сердце. И это было почти физически больно. — Откуда ты... — начала она, но Адриан уже отвернулся и зашагал дальше. — Я наблюдательный, — бросил он через плечо. — И, знаешь, мы, огненные, не любим врать. Себе в первую очередь. Ты можешь сколько угодно ненавидеть меня за лёгкость, но не за то, что я понимаю, о чём ты молчишь. Маринетт пошла за ним. Молча. Впервые за несколько часов — абсолютно молча, потому что внутри неё вдруг образовалась такая огромная пустота, которую нечем было заполнить. Он прав. Это было хуже всего. Он был прав. — Эй, — позвал Адриан через минуту. — Не грусти. Мы ещё успеем поссориться нормально. Вот когда пойдём через Гнилое Болото — там ты сможешь меня утопить с чистой совестью. Я даже сопротивляться не буду. — Обещаешь? — спросила Маринетт, и в её голосе невольно проскользнула слабая тень улыбки. — Слово огненного, — Адриан поднял руку с растопыренными пальцами, будто клялся. — Которое, кстати, не стоит много, так что давай, не стесняйся. Маринетт закатила глаза. И почему-то впервые за всё утро не захотелось действительно его убить. Только немного придушить. Но это уже прогресс. Они шли дальше — в горы, которые виднелись на горизонте тёмной зубчатой полосой, — и лес вокруг становился всё гуще, тише, холоднее. А впереди, в нескольких днях пути, Гнилое Болото действительно ждало. И существа, которые там обитали, уже чувствовали приближение двух живых сердец.

***

Глава 2: Первая кровь Гнилое Болото — южная граница Лес изменился незаметно. Сначала Маринетт подумала, что это просто тень от облаков — деревья стали темнее, воздух тяжелее, а тропа, по которой они шли, начала расползаться в стороны, будто земля пыталась уйти из-под ног. Потом она заметила, что птиц больше не слышно. — Адриан, — позвала она негромко. — Адриан, — передразнил он, не оборачиваясь. — Мы уже на «ты» или всё ещё официально ненавидим друг друга? — Заткнись и посмотри на деревья. Он замолчал. И посмотрел. Древесная кора была изодрана. Не так, как от когтей животного — слишком глубоко, слишком широко. Словно кто-то очень сильный и очень большой тёрся спиной о стволы, оставляя длинные вертикальные борозды. — Медведь? — предположил Адриан, но в его голосе уже не было прежней лёгкости. — Медведи не дерут кору на высоте трёх метров, — сказала Маринетт, подходя ближе. — И не оставляют... — она провела пальцами по одной из царапин и почувствовала, как что-то липкое остаётся на коже, — ...это. Она поднесла руку к носу. Пахло гнилью и чем-то металлическим, как старая кровь. — Древесные волки, — выдохнул Адриан, и Маринетт впервые увидела, как его лицо стало серьёзным. Совсем. Без шуток, без улыбки. — Я думал, они не заходят так далеко от гор. — Видимо, барьер слабеет сильнее, чем мы думали. Они переглянулись. В этом коротком взгляде не было вражды. Только холодное понимание: опасность уже здесь. Не в горах. Не завтра. Сейчас. — Сколько их может быть? — спросила Маринетт, отступая на шаг от дерева и оглядываясь. Лес молчал. Даже ветер затих. — Стаи обычно по пять-семь, — сказал Адриан, и в его руках вспыхнуло пламя — сначала маленькое, потом всё больше, пока не зажгло обе ладони. Огонь был неровным, метался из стороны в сторону, будто нервничал. — Но если они не прячут следы, значит... — Значит, не боятся, — закончила Маринетт. Она опустила руку к поясу, где на левом бедре у неё висела кожаная петля с металлическим кольцом — не оружие, но фокус для магии. Вода подчинялась ей лучше, когда было за что зацепиться. — Не надо паники, — сказал Адриан, и в его голосе прорезалось что-то новое. Командное. То, что Маринетт в нём никак не ожидала услышать. — Встань спиной ко мне. Они нападают сзади. — Я знаю, как работают древесные волки, — огрызнулась Маринетт, но послушалась. Их спины почти соприкоснулись. Тёплый воздух от Адриана и прохладный от неё смешались, создавая странный, неустойчивый ветерок. — Слева, — шепнул Адриан за секунду до того, как Маринетт сама это почувствовала. Он вышел из тени — огромный, выше человеческого роста, с серой корой вместо шерсти и глазами, светящимися мутно-зелёным гнилостным светом. Древесный волк не выл, не рычал. Он просто шагнул на тропу, и ветки хрустнули под его лапами, как переломанные кости. За ним — второй. Третий. Четвёртый. — Пять, — тихо сказала Маринетт. — Ты был прав. — Я обычно прав, — ответил Адриан, и в его голосе мелькнула тень обычной наглости. — Но сейчас не время говорить мне комплименты. Первый волк бросился. Не так, как обычный зверь — прыжком. Он *потянулся* к ним, будто его тело состояло из жидкой коры и гнилой древесины, которая могла течь и изгибаться неестественно. Маринетт не думала. Она выбросила руку вперёд, и вода из воздуха, из земли, из ближайших луж — отовсюду, где была влага — собралась в её ладони и ударила струёй прямо в морду волка. Тот взвизгнул — звук был похож на скрип старого дерева — и отшатнулся, но не упал. — Плохо, — сказал Адриан, и в следующую секунду воздух вокруг них взорвался жаром. Он не стал ждать, пока волки нападут первыми. Огонь вырвался из его рук широкой дугой, разрезая пространство между ними и стаей. Двое волков отпрыгнули назад, но третий — слишком медленный — вспыхнул. Горел он странно: не как дерево, а как сырое мясо, с шипением и чёрным дымом. — Они боятся огня, — сказал Адриан. — Они боятся не огня, — поправила Маринетт, наблюдая, как горящий волк катается по земле, пытаясь сбить пламя, а остальные... остальные не отступали. Они смотрели. Ждали. — Они боятся того, кто сильнее. А мы пока не доказали, что сильнее. Четвертый волк, самый крупный, с рогами-сучьями, растущими из черепа, вдруг издал низкий, гортанный звук. Команда. Волки бросились одновременно с трёх сторон. Маринетт не успела бы поставить водяной барьер против всех — не хватило бы сил. Адриан не успел бы выжечь пространство — огонь такого масштаба сжёг бы и её заодно. — Вверх! — крикнул Адриан, и Маринетт поняла его без объяснений. Она ударила водой себе под ноги, создавая скользкую поверхность, и одновременно Адриан толкнул её в спину огненной волной — не обжигающей, а упругой, как подушка ветра. Маринетт взлетела в воздух, ухватилась за нижнюю ветку старого дуба и подтянулась. Снизу раздался рык. Адриан остался на земле один против четырёх. — Ты идиот! — закричала Маринетт, выпуская водяную плеть, чтобы отогнать волка, который слишком близко подобрался к нему со спины. — Я в курсе! — весело крикнул Адриан, и его кулак, обёрнутый пламенем, встретился с мордой ближайшего волка. Хруст. Вой. Но двое других уже заходили с боков, и Маринетт видела то, чего Адриан не замечал: третий волк, рогатый, не участвовал в атаке. Он стоял в отдалении и смотрел. Ждал. Анализировал. — Это вожак, — прошептала Маринетт. И прыгнула вниз. Она приземлилась не очень удачно — подвернула ногу, но боль пришла потом. Сейчас она выбросила обе руки вперёд и взяла всю воду, какую могла достать. Из луж. Из мха. Из воздуха. Изо ртов волков — там тоже была влага. Водяной шар вырос между её ладонями за секунду, и Маринетт бросила его не в ближайшего волка, а в вожака. Снаряд попал ему в грудь, и рогатый отлетел на три метра, впечатавшись в дерево. Стая замешкалась. — Сейчас! — крикнула Маринетт. Адриан понял. Он не стал бить огнём — это разогнало бы их. Он ударил жаром — волной раскалённого воздуха, которая не поджигала, но обжигала так, что шерсть-кора начинала дымиться. Волки завыли. Не от боли — от страха. Вожак поднялся, но его передняя лапа висела плетью. Он посмотрел на Маринетт — долго, умно, оценивающе — и издал короткий звук. Отход. Стая исчезла так же быстро, как появилась. Растворилась в лесу, будто её и не было. Остался только запах горелой коры и крови. Адриан опустился на колено, тяжело дыша. — Ты в порядке? — спросил он, и Маринетт с удивлением поняла, что он спрашивает не себя. — Нога, — сказала она, пытаясь встать, и тут же поняла, что стоять на правой не получится. — Подвернула. — Ясно. — Адриан встал, подошёл к ней и, не спрашивая разрешения, подхватил под локоть. — Опирайся. — Я сама. — Конечно, сама. — Он повёл её к поваленному дереву, усадил на ствол. — Ты, блин, героиня. Прыгаешь с дерева на волка с переломом? — Не перелом, — огрызнулась Маринетт, морщась от боли, когда он осторожно поднял край её шаровар, проверяя щиколотку. — Растяжение. — Ты врач? — Я выросла в клане, где все падают с деревьев. Знаю разницу. Адриан хмыкнул, но спорить не стал. Вместо этого он сорвал несколько широких листьев с ближайшего куста, приложил к её ноге и накрыл ладонью. — Что ты делаешь? — настороженно спросила Маринетт. — Лечу, — коротко ответил Адриан. Его ладонь стала тёплой — не горячей, не обжигающей, а ровно настолько, чтобы прогреть мышцы и снять отёк. Маринетт почувствовала, как боль уходит, и невольно выдохнула с облегчением. — Откуда ты... — начала она. — Огненные маги — лучшие костоправы, — перебил Адриан, не поднимая глаз. — Жар снимает воспаление. Не благодари. — Я и не собиралась. Он поднял взгляд, и в его зелёных глазах снова заплясали искры — но не насмешливые. Какие-то другие. — Ты молодец, Дюпен-Чен, — сказал он тихо. — С вожаком ты здорово придумала. — Ты тоже неплох, — ответила она после паузы. — Когда не шутишь. — О, я всегда шучу. — Он убрал руку с её ноги и встал, отряхивая колени. — Просто иногда шутки бывают молчаливыми. Маринетт посмотрела на него и вдруг поняла, что не знает — врёт он или нет. И почему-то это перестало раздражать. Только немного. Совсем чуть-чуть.

***

Глава 3: Лес маленьких чудес После схватки — северо-восточный край Гнилого Болота Растяжение оказалось не таким серьёзным, как боялась Маринетт. Благодаря Адриану — она никогда бы не признала этого вслух — через пару часов она уже могла ступать на ногу почти без боли. Они двинулись дальше, обходя Гнилое Болото по краю, где лес был реже, а тропа — твёрже. Следующие два дня превратились в череду мелких стычек и нелепых случайностей. Сначала — стая шипастых дикобразов, которые не напали, а просто преградили путь, свернувшись в колючие шары поперёк тропы. Маринетт предложила обойти. Адриан попытался перешагнуть. Результат: три шипа в его левом сапоге и полчаса ругани, пока Маринетт вытаскивала их заострёнными палочками. — Ты могла использовать магию воды, — ныл Адриан, сидя на пне и вытянув ногу. — Могла. Но наблюдать за твоими страданиями веселее. — Ты жестокая женщина. — Я практичная женщина. Разница большая. Потом — болотные огоньки. Адриан, увидев их, сначала обрадовался («Смотри, мои дальние родственники!»), но огоньки оказались не магическими, а живыми — маленькими пушистыми существами, которые светились в темноте и питались чужой магией. Они облепили Адриана, когда он попытался их погладить, и высосали из него столько огня, что парень на час стал бледным и вялым, как мокрая тряпка. — Я... я думал, они милые, — пробормотал он, лёжа на траве и глядя в небо. — Они милые, — согласилась Маринетт, подкладывая ему под голову свёрнутую куртку. — И глупые. Как и тот, кто лезет к незнакомым светящимся штукам руками. — Ты могла бы сказать «я же предупреждала». — Я же предупреждала. — Ненавижу, когда ты права. — Привыкай. Это будет часто. А потом лес изменился. Сначала Маринетт подумала, что ей показалось. Цветы на опушке — обычные, полевые, но когда они подошли ближе, цветы... потянулись к ним. Не агрессивно. Не хищно. А так, как тянется кот к руке, которая его гладит. — Это что? — спросил Адриан, на секунду забыв о своей слабости. Маринетт опустилась на корточки и осторожно протянула палец к одному из цветков — синему, с серебристой сердцевиной. Цветок дрогнул. А потом аккуратно, почти невесомо, обвился вокруг её пальца лепестками и... замер. Будто держал за руку. — Магия земли, — тихо сказала Маринетт. — Чистая, слабая. Они не опасны. Они просто... живые. — Живые цветы, которые хотят держаться за руки, — протянул Адриан с кривой улыбкой. — Ну, это новое. Даже для меня. Он тоже присел и протянул руку к цветку, но к другому — красному, с оранжевыми прожилками. Реакция была мгновенной. Цветок не просто обвился вокруг его пальца — он начал тихонько пульсировать тёплым светом, подстраиваясь под магию Адриана, и в ответ огонь в груди парня отозвался приятным, успокаивающим теплом. — Он... лечит? — удивился Адриан. — Не совсем. Просто... делится. — Маринетт смотрела на свой синий цветок, который мягко светился в ответ на её воду. — Они поглощают избыток магии. Забирают то, что мы не можем выплеснуть. — Так вот почему мне стало легче. — Возможно. Они стояли на коленях среди поляны, окружённые десятками маленьких цветов, которые тянулись к ним, будто старые друзья, которых не видели много лет. Следующие два часа превратились в странное, почти нелепое приключение. Им встретились моховые червячки — толстые, розовые создания, которые не умели ползать, а только перекатывались с боку на бок, издавая довольное урчание. Один из них прикатился прямо к ногам Маринетт и перевернулся на спинку, требуя, чтобы его почесали. — Это ловушка, — серьёзно сказал Адриан. — Они хотят усыпить нашу бдительность, а потом напасть стаей. — Они размером с мой кулак и у них нет зубов, — ответила Маринетт, почёсывая червячку пузико. Та заурчала громче и начала светиться счастливым розовым светом. — Тактика выжидания, — не сдавался Адриан, но сам уже тянул руку к другому червячку. Потом — каменные улитки. Медленные, блестящие, с раковинами, похожими на драгоценные камни. Они оставляли за собой светящиеся дорожки слизи, которая пахла мятой. Адриан наступил в одну такую и потом полчаса не мог избавиться от запаха, а Маринетт всё это время дышала на расстоянии, потому что от него несло так, что глаза слезились. — Ты пахнешь как гигантская конфета, — сказала она, стараясь не смеяться. — Я пахну как воин, — мрачно ответил Адриан. — Который пережил битву с ужасным монстром. — С улиткой. — Это была очень агрессивная улитка. А потом — самое странное. На полянке, где росла высокая, по пояс, трава, они нашли гнездо. Не птичье — длинное, свитое из сухой травы и пуха, а внутри... копошились маленькие существа, размером с ладонь, покрытые серебристым пухом. У них было по шесть лапок, огромные глаза и длинные хвосты, которые закручивались спиралью. И они мёрзли. Маринетт поняла это сразу: пух на их тельцах был влажным, гнездо промокло, а солнце уже клонилось к закату, обещая холодную ночь. — Нам нужно идти, — сказал Адриан, но его голос звучал неуверенно. — Идти. Конечно. Оставим их здесь. Замёрзнут к утру. — Маринетт, мы не можем взять их с собой. — Я и не предлагаю. — Она уже снимала с плеча запасную тряпицу — кусок плотной ткани, который брала на случай перевязок. — Но высушить гнездо и прикрыть их — можем. Она протянула руку, и вода из травы, из воздуха, из влажной земли собралась в её ладони — не чтобы бить, а чтобы отвести. Она вытянула влагу из гнезда, из пуха, из шёрстки малышей, делая их сухими и тёплыми. Детёныши запищали — сначала испуганно, потом довольно. Один из них, самый смелый, выкарабкался из гнезда и, переваливаясь на шести лапках, подполз к Адриану. — Не смотри на меня так, — сказал он существу. — Я не буду тебя гладить. Существо продолжало смотреть на него огромными глазами. — Я серьёзно. Существо пискнуло. — ...чёрт. Адриан сдался. Он осторожно поднял детёныша — тот оказался удивительно лёгким, почти невесомым — и сунул его за пазуху, под кафтан. — Что ты делаешь? — удивилась Маринетт. — Он замёрзнет, если мы оставим его здесь даже с сухим гнездом. — Адриан говорил так, будто оправдывался перед самим собой. — Я согрею его своим теплом. До утра. А потом мы его отпустим. Маринетт посмотрела на него. На его лицо, которое было серьёзным и одновременно каким-то... уязвимым. — Ты ненормальный, — сказала она. — Знаю. — Мы тащимся в горы, нас могут убить, а ты греешь за пазухой непонятное существо. — Оно симпатичное, — возразил Адриан, и в этот момент детёныш высунул мордочку из-за ворота его кафтана и чихнул. — Видишь? Милота. Маринетт закатила глаза. Но в груди у неё почему-то стало теплее. Когда они разбивали лагерь на ночлег, детёныш так и сидел у Адриана под кафтаном, периодически высовываясь и требуя кусочек вяленого мяса, которое парень отдавал ему без вопросов. Остальные малыши в гнезде, высушенные и укрытые, тихо посапывали, и Маринетт поймала себя на мысли, что смотрит на них с улыбкой. — Ты сегодня не злая, — заметил Адриан, жуя свой ужин. — Я не злая. Я адекватно реагирую на идиотизм. — А сегодня я не идиот? — Сегодня ты... — Маринетт задумалась. — Сегодня ты носишь за пазухой непонятное животное, потому что оно замёрзло. Это идиотизм. Но хороший идиотизм. — Я запомню это как комплимент. — И правильно сделаешь. Больше от меня не получишь. Костер трещал. Небо над ними было чёрным, без единой звезды — затянутое тучами, которые обещали дождь к утру. Маленький детёныш высунулся из-за пазухи Адриана, посмотрел на Маринетт своими огромными глазами и чихнул снова. — Я ему нравлюсь, — сказала Маринетт. — Ты всем нравишься, Дюпен-Чен, — ответил Адриан, и в его голосе не было насмешки. — Даже тем, кто не хочет этого признавать. Она не ответила. Но всю ночь ей снились серебристые существа, которые светились в темноте и кружились вокруг неё, как маленькие луны. А утром, когда они уходили, детёныш выбрался из-за пазухи Адриана и, немного поколебавшись, подбежал к Маринетт. Он коснулся её руки холодным носиком, пискнул что-то важное и вернулся к гнезду, где его братья и сёстры уже просыпались и требовали завтрак. — Кажется, он прощается, — сказал Адриан. — Кажется, да. Они стояли на краю поляны, глядя, как маленькое серебристое существо машет им хвостом, закрученным в спираль. — Пошли, — сказала Маринетт первой и отвернулась. — Плачешь? — У тебя аллергия на мою магию воды. Иди вперёд. Адриан не стал спорить.

***

Глава 4: Источник, который не берёт Третий день пути — граница леса и предгорий К середине третьего дня лес начал редеть. Деревья становились ниже, корявые ветки тянулись в стороны, будто пытались загородить дорогу. Воздух изменился — стал суше, жестче, и даже Маринетт, чья магия всегда чувствовала влагу за версту, начала ощущать непривычную лёгкость в груди. Слишком мало воды. Слишком много камня. — Твоя магия слабеет? — спросил Адриан, заметив, как она несколько раз подряд неудачно попыталась создать диагностический шар из воздуха. — Не слабеет, — ответила Маринетт, раздражённо стряхивая с пальцев жидкую, едва светящуюся каплю. — Просто... воды вокруг почти нет. Даже в почве. Это странно. — Мы приближаемся к горам, — пожал плечами Адриан. — Камни не очень-то богаты влагой. — Нет, дело не в этом. — Маринетт остановилась, прислушиваясь к своим ощущениям. — Вода здесь есть. Она... не моя. Не хочет откликаться. Адриан хотел было пошутить про то, что даже вода не хочет с ней дружить, но вовремя прикусил язык. Лицо Маринетт было слишком сосредоточенным, чтобы рисковать. Вместо этого он осмотрелся. Тропа, по которой они шли, виляла между невысоких скальных выступов, поросших жёстким серым мхом. В воздухе пахло пылью и чем-то сладковатым, как переспелые фрукты. — Ты слышишь? — спросил вдруг Адриан. Маринетт замерла. Сначала — ничего. Потом, сквозь шёпот ветра, она различила звук. Вода. Не ручей — мягкое, ритмичное журчание, будто кто-то переливал жидкость из одного сосуда в другой. Но рядом не было ни рек, ни озёр, даже луж за последние часы не попадалось. — Туда, — сказала она, показывая на расщелину между двумя скалами, откуда, казалось, и доносился звук. — Ты уверена? — Нет. Но других вариантов нет. Они пошли на звук. Расщелина оказалась шире, чем казалось. Внутри царил полумрак, но стены светились слабым голубоватым свечением — водоросли или какой-то мох, которому не нужен был солнечный свет. Воздух стал влажным, почти липким, и Маринетт с облегчением вдохнула полной грудью. — Здесь есть вода, — сказала она. — Много воды. — Ага, — голос Адриана звучал напряжённо. — И она... движется. Он был прав. Вода в расщелине не текла — она *жила*. Прозрачные капли поднимались в воздух, соединялись в тонкие струи, расходились снова, образуя причудливые узоры. Никакого источника не было видно — вода просто существовала здесь, сама по себе, будто пространство между скалами было наполнено ею с самого начала времён. А потом они увидели тех, кто эту воду создавал. — Что это? — выдохнул Адриан, опуская руку на пояс, где у него висела небольшая фляга с запасным огнём — магический артефакт, который мог дать искру даже в самом сухом месте. Из тени выступили фигуры. Они были похожи на людей — примерно одного роста, с тонкими, вытянутыми телами, но вместо рук у них были длинные гибкие щупальца, которые переливались всеми оттенками синего и зелёного. Их лица... у них не было лиц. Гладкие, серебристые овалы, на которых иногда вспыхивали и гасли точки света, похожие на глаза. И они плакали. В прямом смысле. Из их тел постоянно сочилась вода — капала с кончиков щупалец, стекала по бокам, собиралась в лужи на каменном полу. Но вода не пропадала. Она поднималась обратно в воздух, впитывалась в их кожу, и цикл повторялся снова и снова. — Водяные духи, — тихо сказала Маринетт, и в её голосе было удивление. — Я думала, они вымерли. Или ушли за барьер. — Они не вымерли, — ответил один из духов. Маринетт вздрогнула. Голос звучал отовсюду и ниоткуда одновременно — будто каждая капля воды в расщелине вибрировала, создавая слова. — Мы ушли. Но барьер слабеет. Мы вернулись. — Вы... вы говорите, — сказал Адриан, и в его голосе слышалось странное сочетание благоговения и недоверия. — Наши старейшины говорили, что водяные духи не умели говорить. — Ваши старейшины много чего говорят. — Дух, который обратился к ним, сделал шаг вперёд. Его щупальца двигались плавно, почти грациозно. — Они говорят, что мы опасны. Что мы высасываем воду из путников и оставляем лишь сухие оболочки. Они говорят неправду. Маринетт почувствовала, как Адриан напрягся рядом с ней. — Тогда что вы делаете? — спросила она осторожно. Дух замолчал. Его щупальца на мгновение замерли, а потом он... протянул одно из них к Маринетт. На конце щупальца собралась капля — чистая, прозрачная, светящаяся изнутри. — Попробуй, — сказал дух. — Это опасно? — спросил Адриан, делая шаг вперёд, будто собирался заслонить её собой. — Всё опасно, — ответил дух. — Но эта вода — не опасна. Маринетт посмотрела на каплю. Потом на Адриана. Потом снова на каплю. Она протянула руку и коснулась щупальца кончиком пальца. Капля впиталась в кожу мгновенно — не холодная, не тёплая, а просто... вода. Чистая. Живая. И Маринетт почувствовала, как её магия отозвалась с такой силой, с какой не отзывалась никогда. Вода внутри неё запела. Буквально — она ощущала каждую клетку своего тела, каждую каплю крови, каждую молекулу влаги в лёгких. Всё это двигалось, дышало, жило в унисон. — Это... — она выдохнула, не в силах подобрать слова. — Это чистейшая вода, которую я когда-либо... Откуда? — Мы даём, — сказал дух просто. — Мы не берём. Мы даём воду тем, кто идёт в горы. Потому что в горах воды мало. А без воды даже сильный маг умирает. Адриан нахмурился. — Но легенды говорят... — Легенды пишут победители, — перебил дух, и в его голосе послышалась грусть. — Давно, очень давно, один из кланов напал на нас. Хотел забрать наш источник. Мы защищались. Много духов погибло. Оставшиеся ушли в горы, за барьер, где нас не могли найти. А те, кто напал, рассказали сказку о злых монстрах, которые высасывают воду. — Это был Клан Воды? — тихо спросила Маринетт, и ей стало страшно от собственного вопроса. — Не помню, — ответил дух. — Для нас все кланы одинаковы. Люди приходят, люди берут, люди убивают. Мы не держим зла. Мы просто ушли. Тишина повисла в расщелине, тяжёлая, как свинец. Маринетт смотрела на свои руки — на пальцы, которые всё ещё хранили тепло от капли чистейшей воды. Она выросла, слушая истории о водяных духах-вампирах, которые высасывают жизнь из путников. Ей рассказывали об этом в школе. Старейшины повторяли на советах. Мать шептала на ночь, чтобы не подходила к тёмной воде. Всё было ложью. — Нам нужно идти дальше, — сказал Адриан, и его голос прозвучал непривычно мягко. Он смотрел не на духов, а на Маринетт — на её лицо, на котором, кажется, впервые за всё время не было ни злости, ни раздражения. Только усталая, горькая печаль. — Мы можем дать вам воды, — сказал дух. — На дорогу. Много. Вы идёте в горы, да? К Цветку Пепельной Луны? — Откуда вы знаете? — насторожился Адриан. — Все духи знают, — просто ответил дух. — Вода течёт везде. Мы слышим. Мы видим. Мы не вмешиваемся, но мы знаем. Он сделал жест — и все духи в расщелине разом подняли щупальца. Из их тел хлынула вода — не напором, не угрожающе, а мягко, как дождь. Она собиралась в воздухе, формируя прозрачный шар размером с голову, потом с туловище, потом с человека. — Возьмите, — сказал дух. — Этой воды хватит на неделю. Для питья, для магии, для жизни. Маринетт шагнула вперёд и протянула руки к шару. Вода послушно перетекла в её ладони, сжалась до размера кулака, но не потеряла ни капли. Маринетт чувствовала её — тяжёлую, живую, полную силы. — Спасибо, — сказала она. Искренне. Впервые за всё путешествие — без капли сарказма. — Идите, — ответил дух. — И будьте осторожны. В горах живёт не только вода. Они вышли из расщелины под свет солнца — и Маринетт показалось, что прошла целая вечность. Шар с водой пульсировал у неё на поясе, закреплённый магией. Адриан молчал. Пока они не отошли достаточно далеко, чтобы голоса духов не могли их слышать. — Ты как? — спросил он. — Я не знаю, — ответила Маринетт честно. — Моя семья... мой клан... Мы убивали их. Или наши предки. И мне всю жизнь врали, что это они нападали первыми. — Возможно, так и было, — осторожно сказал Адриан. — Просто... с другой стороны. Духи могли защищаться. А люди могли рассказывать свою версию. — Это не оправдание. — Нет. — Адриан остановился и повернулся к ней. — Не оправдание. Но это не твоя вина. — А чья? Предков? Разница небольшая. Я ношу их кровь. Их магию. Их... историю. Адриан смотрел на неё долго, пристально. Потом сделал то, чего Маринетт никак не ожидала — снял с пояса свою флягу, открутил крышку и протянул ей. — Выпей. — Что? — Воды. Обычной. Не магической, не духовной. Просто воды. — Он усмехнулся. — Помогает, когда мир идёт трещинами. Проверено. Маринетт взяла флягу. Сделала глоток. Вода была тёплой, с лёгким привкусом металла — фляга была старой, армейской. И это было именно то, что нужно. Не идеально. Не чисто. Просто вода. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. Они пошли дальше — к горам, которые выросли на горизонте до небес.

***

Глава 5: Пламя, которое помнит Четвертый день пути — подножие Гор Туманов Предгорья встретили их ветром. Не обычным — колючим, злым, который пробирался под одежду и выстужал магию прямо в крови. Адриан, привыкший к теплу, впервые за всю дорогу начал заметно мёрзнуть. Он не жаловался — лишь плотнее запахивал кафтан и время от времени пускал по телу тонкую нить огня, согреваясь изнутри. Маринетт заметила, но ничего не сказала. Вместо этого она просто шла чуть ближе, чем раньше, и иногда её плечо касалось его локтя — холодное к горячему, вода к огню. — Мы почти у подножия, — сказала она, глядя на карту, которую дали старейшины. — Если верить этому, дальше начинаются Горные тропы, а через день — вход в сами горы. — А где духи? — спросил Адриан, оглядываясь. — Водяные были сразу за лесом. Огненные должны быть где-то здесь. — Откуда ты знаешь? — Чувствую. — Он прижал руку к груди. — Где-то рядом есть сильный источник. Мой огонь тянется к нему, как... — Как ты к неприятностям? — Я хотел сказать «как мотылёк к пламени», но да, твоя версия тоже подходит. Он не успел договорить. Земля под их ногами содрогнулась — не сильно, но достаточно, чтобы Маринетт потеряла равновесие. Адриан поймал её за локоть и тут же отдёрнул руку, будто обжёгся. — Ой, — сказал он, глядя на свою ладонь. — Я тебя не обжёг? — Нет. — Маринетт посмотрела на его руку. — Но ты весь светишься. Адриан опустил взгляд. Его вены — те, что проходили по запястьям и уходили под рукава кафтана — пульсировали оранжевым светом. Будто кровь заменили расплавленным металлом. — Это не я, — сказал он тихо. — Это они. Из расщелины между скалами вырвался жар. Не пламя — чистый, концентрированный жар, от которого воздух задрожал и пошёл рябью. Маринетт отшатнулась, прикрывая лицо рукой, и почувствовала, как её водяной шар на поясе тревожно пульсирует. — Духи огня, — выдохнула она. Их было много. Они не походили на водяных — те были плавными, текучими, почти прекрасными. Эти существа состояли из трещин и ярости. Их тела, сотканные из раскалённого камня и жидкого пламени, постоянно меняли форму, пульсировали, будто дышали гневом. У некоторых были глаза — раскалённые угли в провалах каменных лиц. У других не было даже этого — просто движущиеся глыбы огня, которые издавали звуки. Громкие звуки. Очень громкие. — ТЫ! — заорал один из них, самый крупный, с туловищем, похожим на кузнечный горн. — СЫН ПРЕДАТЕЛЯ! Голос ударил по ушам, как колокол. Маринетт прижала ладони к ушам, но это не помогло — крик проникал прямо в голову, в кости, в магию. — СТОЙ! НЕ ПОДХОДИ! — завопил другой, поменьше, но злее. — ЗНАЕМ, ЧЕЙ ТЫ КРОВИ! Адриан замер. Его лицо побелело — не от страха, Маринетт поняла это сразу. От чего-то другого. От узнавания. — Что они имеют в виду? — спросила она шёпотом. — Я... — Адриан сглотнул. — Я знаю эту историю. Но я думал, это просто легенда. — ОТДАЙ! — заорал третий дух, выскакивая из расщелины и простирая к Адриану руки-клешни. — ОТДАЙ ТО, ЧТО ВАШ РОД УКРАЛ! — Я ничего не крал! — крикнул Адриан, делая шаг назад. — Я даже не знаю, о чём вы! Духи заорали хором — такой какофонии Маринетт не слышала никогда. Их голоса смешивались, перебивали друг друга, складывались в бессмысленный, оглушающий шум: — КРОВЬ ПРЕДАТЕЛЯ! УКРАЛ НАШУ СИЛУ! ЛЖЕЦ! ТАКОЙ ЖЕ, КАК ОН! УБЕЖАЛ С ВОДЯНОЙ ДЕВКОЙ! ЗАБРАЛ НАШ ОГОНЬ! — ХВАТИТ! — закричал Адриан, и его голос перекрыл их крики. Потому что вместе с голосом из него вырвалось пламя. Настоящее. Яркое. Оно взметнулось вверх на три метра, и Маринетт впервые увидела, насколько сильной может быть его магия, когда он не сдерживается. Духи замолчали. Не потому, что испугались — они были огнём, они не боялись огня. А потому, что в пламени Адриана они узнали что-то своё. — Это наша сила, — тихо сказал главный дух. Уже не крича. Почти с болью. — В тебе горит наша сила. Украденная. Убитая. Наши братья умерли, чтобы твой предок мог сбежать со своей водяной шлюхой. — Не называй её так, — сказала Маринетт, и её голос прозвучал холоднее, чем она ожидала. Дух повернулся к ней — и его раскалённые глаза расширились. — Водяная, — произнёс он с отвращением. — Ты привёл водяную в наши земли. Как и он. Как твой проклятый предок. — Объясните, — сказал Адриан, и его голос дрожал — от гнева или от чего-то ещё, Маринетт не могла разобрать. — Кто был моим предком? Что он сделал? Наступила тишина. Духи переглянулись — насколько могут переглядываться существа без нормальных лиц. Потом главный шагнул вперёд, и его тело стало медленно обретать более чёткую форму. У него появились руки. Ноги. Грудь. Он принял облик человека — высокого, широкоплечего, с волосами, похожими на языки пламени. — Его звали Агрест, — сказал дух голосом, в котором скрежетал камень. — Первый Агрест. Основатель твоего клана. — Он был простым воином, — продолжал дух, и его голос становился всё тише, но от этого только страшнее. — Пока не встретил её. Водяную. Из клана, который мы тогда ненавидели. Из клана, который убивал наших братьев и забирал их воду для своей магии. — Клан Воды не убивал духов, — возразила Маринетт, но в её голосе уже не было уверенности. Не после того, что она узнала в расщелине водяных. — Убивал, — сказал дух. — И мы убивали в ответ. Это была война. Грязная. Долгая. А потом Агрест влюбился. — Он хотел сбежать с ней, — подхватил второй дух, тот, что поменьше. — За барьер. Туда, где никто не найдёт. Но для этого ему нужна была сила. Много силы. Чтобы защитить её от погони. — Он пришёл к нам, — голос главного духа стал совсем тихим. — Пришёл с улыбкой. Сказал, что хочет мира. Мы поверили. Мы были глупыми. — Он убил троих наших братьев, — третий дух, который до этого молчал, заговорил впервые. Его голос был похож на треск дров в костре. — Забрал их пламя. Их суть. Их *жизнь*. И ушёл с девчонкой за барьер, где мы не могли его достать. — А через много лет, — добавил главный, — его потомки стали главой Клана Огня. На силе, которая никогда не принадлежала им. На крови наших братьев. Адриан молчал. Маринетт смотрела на него и видела, как его лицо меняется. Гнев уходит. Остаётся только пустота. — Я не знал, — сказал он наконец. — Клянусь. Я не знал. — Теперь знаешь, — ответил дух. Он снова посмотрел на Маринетт — долго, изучающе. — И ты снова пришёл с водяной. Как и он. — Это не то, что вы думаете, — сказал Адриан. — Мы идём к Цветку Пепельной Луны. Барьер падает. Если мы не восстановим его, монстры прорвутся в земли людей. — Нам плевать на земли людей, — сказал маленький дух. — Нам не плевать, — возразил главный. — Мы не хотим, чтобы монстры пришли сюда. Но мы не дадим тебе нашу силу. — Я не прошу вашей силы. — Ты уже носишь её в себе, — прошипел дух. — И это оскорбление. Каждый раз, когда ты используешь свой огонь, ты используешь смерть наших братьев. Адриан побледнел ещё сильнее. — Я... я не могу отказаться от своей магии. — Тогда уходи, — сказал главный. — Уходи и не возвращайся. Мы не дадим тебе больше, чем у тебя уже есть. Мы не поможем тебе. Мы даже не пожелаем тебе удачи. — Нам не нужна ваша помощь, — неожиданно резко сказала Маринетт. — Мы прошли через Гнилое Болото, через лес, через ваш жаркий пограничный хребет. Мы справимся и без вас. Духи заворчали, но главный поднял руку. — Твоя вода чиста, — сказал он Маринетт. — Это редкость для вашего клана. Возможно, ты не такая, как остальные. — Я такая же, — твёрдо ответила Маринетт. — Но я здесь не для того, чтобы убивать духов. Я здесь, чтобы спасти свой дом. И его дом тоже. — она кивнула на Адриана. — И если для этого мне придётся обойтись без вашего благословения — что ж, я обойдусь. Дух смотрел на неё долго. Очень долго. Потом он повернулся к Адриану. — Она сильнее тебя, — сказал он. — Хотя бы в одном: она знает, за что сражается. А ты? Ты просто носишь огонь, который не заслужил. Адриан открыл рот, чтобы ответить, но Маринетт опередила его. — Хватит, — сказала она холодно. — Мы уходим. Она схватила Адриана за руку и потащила вперёд — мимо духов, мимо расщелины, мимо их шипящих голосов и оскорбительных выкриков. — Сын предателя! — орали они в спину. — Ничтожество! Краденое пламя! Водяная тебя сожрёт! Маринетт не оборачивалась. Она шла быстро, почти бежала, таща Адриана за собой, пока крики не стихли в отдалении. Только тогда она остановилась. Адриан вырвал руку. — Ты не должна была этого слышать, — сказал он глухо, глядя себе под ноги. — Ты тоже не должен был. — Всё правда? — спросил он, и в его голосе не было обычной легкости. Только усталость. — Мой род — убийцы? Моя сила — украдена? — Я не знаю, — честно ответила Маринетт. — Но даже если это правда... это не ты убивал. Это был твой предок. Много лет назад. — Какая разница? — Адриан поднял голову, и Маринетт увидела его глаза — красные, опухшие, будто он плакал. Но огонь не оставляет слёз. — Какая разница, кто убивал, если я пользуюсь результатом? — Ты можешь использовать эту силу во благо. — Или во зло, — усмехнулся он. — Как и любой другой. И это ничего не меняет. Маринетт молчала. Она не знала, что сказать. Не знала слов, которые могли бы утешить. Поэтому она просто стояла рядом — холодная рядом с горячим, вода рядом с огнём — и ждала. — Пошли, — сказал Адриан через минуту. — Нам ещё до гор идти. Он пошёл вперёд. Маринетт — за ним. И ей показалось, что его шаги стали тяжелее, чем раньше.

***

Глава 6: Дом на краю нигде Пятый день пути — восточный склон Предгорья Они заблудились. Маринетт не хотела признавать этого первой, но когда тропа, по которой они шли последние два часа, начала забирать в сторону, противоположную указанной на карте, отрицать очевидное стало сложно. — Мы не туда, — сказала она, останавливаясь. — Мы туда, — возразил Адриан без особой уверенности. — Просто карта... древняя. — Карта древняя, мы древние, горы древние — вся вселенная древняя, но факт остаётся фактом: вместо подъёма на перевал мы спускаемся в низину. Адриан хотел съязвить в ответ, но в этот момент ветер донёс до них запах. Пар. И еду. Маринетт почуяла первой — её магия воды всегда реагировала на пар. Не просто влага в воздухе, а что-то горячее, насыщенное, с ароматами трав и, кажется... корицы? — Ты тоже это чувствуешь? — спросила она. — Если ты про запах жареного мяса, который дразнит меня уже третью минуту — да, чувствую. — Адриан сглотнул. — Я готов поклясться, что там ещё и хлеб. Свежий. Они переглянулись. — Это может быть ловушкой, — сказала Маринетт. — Это может быть раем, — возразил Адриан. — И после четырёх дней вяленого мяса и сухарей я готов рискнуть. Они пошли на запах. Тропа вывела их к каменной лестнице — широкой, выложенной из плит, которые, казалось, светились изнутри тёплым золотистым светом. По бокам лестницы стояли каменные фонари в виде драконов, свернувшихся кольцами. Из пастей фонарей вместо пламени струился густой белый пар. — Это не похоже на горы, — тихо сказала Маринетт, оглядываясь. — Это похоже на... — На храм, — закончил за неё Адриан. Они поднялись по лестнице — сто восемь ступеней, Маринетт сбилась со счёта на шестидесятой — и оказались перед огромными воротами из тёмного дерева, покрытого искусной резьбой. Волны, драконы, цветы лотоса и языки пламени, переплетённые в единый узор. Ворота открылись сами. Без скрипа, без ветра — просто разошлись в стороны, будто ждали их. За воротами оказался двор. Небольшой, вымощенный светлым камнем, с маленьким прудом посередине. В пруду плавали золотые рыбки, которые светились в сумерках, и вода в нём была... тёплой. Маринетт чувствовала это даже на расстоянии. — Гостиница? — неуверенно спросил Адриан, оглядываясь на двухъярусное здание из тёмного дерева и красной черепицы. — Скорее храм, — ответила Маринетт. — Но гостиница при храме. Возможно. — ИЛИ МОГИЛА, — раздался голос откуда-то сверху. Они оба подпрыгнули. На крыше, свесив ноги вниз, сидела женщина. На вид — ни старая, ни молодая. Её чёрные волосы были собраны в высокий пучок, заколотый двумя палочками с красными кистями. На ней было длинное платье цвета индиго, расшитое серебряными облаками и золотыми драконами. Она улыбалась. Улыбка была хитрой, но не злой. — Шучу, — сказала женщина, спрыгивая с крыши. Приземлилась она совершенно бесшумно, будто весила не больше пушинки. — Не могила. Гостиница. Для уставших путников. Для богов, в основном, но вы сойдёте. — Богов? — переспросил Адриан, не зная, стоит ли ему кланяться или убегать. — Ну да. — Женщина подошла к ним вплотную, прищурилась, разглядывая. — Огненный, — ткнула пальцем в Адриана. — Водяная, — ткнула в Маринетт. — И оба сбежали из дома, чтобы спасти мир? Скучно. Но мило. — Откуда вы... — начала Маринетт. — Я всё вижу, — перебила женщина. — Это моя работа. Я — хранительница этого места. Зовите меня Тетка Ван. — Ван? — удивился Адриан. — Как... — Как китайская фамилия? Да. Я китаянка. Удивительно, да? В мире, где все кланы выглядят так, будто сошли с европейских гобеленов, вдруг появляется китайский храм с китайской тёткой. — Она хмыкнула. — Мир больше, чем вы думаете, дети. А теперь идите внутрь. Вы грязные, голодные и пахнете болотом. — Но у нас нет денег, — сказала Маринетт, когда Тетка Ван развернулась и пошла к дверям. — Деньги? — Женщина обернулась и посмотрела на неё так, будто та сморозила глупость. — Зачем мне ваши деньги? Я ем божественную энергию, а вы не боги. Ваша энергия для меня как вода для рыбы — слишком привычно и невкусно. Так что заходите так. Бесплатно. — Но почему? — спросил Адриан. Тетка Ван окинула их долгим взглядом. — Потому что вы идёте туда, откуда никто не возвращается. И потому что вы первый огненный и водяной за последние сто лет, которые идут вместе, а не пытаются убить друг друга. — Она пожала плечами. — Это заслуживает горячей ванны. Идёмте. Они пошли. Внутри храм оказался ещё красивее, чем снаружи. Низкие деревянные потолки, бумажные фонари с мерцающими внутри огоньками, длинные коридоры, уходящие в полумрак, и запах — не только еды, но и благовоний, сухих трав и чего-то очень старого, очень спокойного. Тетка Ван провела их через главный зал, где стояли статуи — не пугающие, не божественные в привычном смысле. Обычные люди. Воины, танцовщицы, старики с чайными чашками. Все они смотрели куда-то вдаль, и у каждого было выражение лёгкой, спокойной грусти. — Это постояльцы, — сказала Тетка Ван, заметив взгляд Маринетт. — Которые больше не могут идти дальше. Они остались здесь. Теперь они — часть храма. — Они умерли? — тихо спросил Адриан. — Не совсем. — Тетка Ван улыбнулась. — Они просто... захотели остаться. А остаться здесь — это не умереть. Это стать историей. Маринетт поёжилась. Не от холода — внутри храма было тепло, почти жарко. От ощущения, что время здесь течёт иначе. Они вышли во внутренний двор — полностью открытый, с бассейном посередине. Из бассейна поднимался густой пар, а вода в нём была мутно-белой, как молоко. — Горячие источники, — сказала Тетка Ван. — Ваши. Отдельно. Я не злая, подглядывать не буду. — Она подмигнула. — Если только вы не начнёте делать что-то интересное. — Мы не начнём, — быстро сказала Маринетт. — Жаль, — вздохнула Тетка Ван. — Ладно. Ванны готовы. Переодевайтесь. В ваших комнатах я оставила чистые халаты. Ваши вещи постираю к утру. Ужин — через час. Не опаздывайте. Она развернулась и ушла, оставив их одних во дворе с парящим бассейном. Наступила тишина. — Я первый, — сказал Адриан, делая шаг к бассейну. — Нет, я первая. — Мы можем одновременно, там много места. Маринетт посмотрела на него. — Я пошутил, — сказал Адриан с кривой улыбкой. — Иди. Я подожду. — ...нет, — сказала Маринетт после паузы. — Мы можем... по очереди не получится. Ужин через час. Мы не успеем оба. — Тогда одновременно, — повторил Адриан с вызовом. — В одежде, — нашла компромисс Маринетт. — В халатах. В этих... в чём они там оставили. — Ты боишься, что я увижу твоё... — начал Адриан, но Маринетт перебила его взглядом, от которого даже огненному магу стало неуютно. — Я боюсь, что ты увидишь мою магию, когда я утоплю тебя за неприличное предложение. Заходи. Они зашли в бассейн одновременно — с разных сторон, словно двое воинов, выбирающих позицию для боя. Халаты оказались удобными — шёлковые, синий для неё, красный для него. Ткань намокала и становилась тяжёлой, но не липла к телу, а наоборот — приятно обволакивала. Вода была горячей. Невыносимо горячей для обычного человека. Но для неё — идеальной. Маринетт чувствовала, как каждая клетка тела наполняется влагой, как магия, уставшая от сухих предгорий, снова просыпается и тянется к источнику. Адриан тоже замер, прикрыв глаза. — Это... — начал он, — ...наверное, самое приятное, что я чувствовал за всю неделю. — Не говори ничего, — попросила Маринетт. — Ты испортишь момент. — Обычно я порчу всё, что есть хорошего, — усмехнулся он, но замолчал. Они сидели в горячей воде, глядя на клубы пара, поднимающиеся к ночному небу. Звёзды здесь казались ближе — огромные, яркие, будто протяни руку и достанешь. — Ты думаешь о том, что сказали духи огня? — спросила Маринетт через несколько минут молчания. — Я стараюсь не думать. — И как успехи? — Отвратительно. Маринетт посмотрела на него — его профиль, подсвеченный мягким светом фонарей. Адриан выглядел старше, чем обычно. Уставшим. Невесёлым. — Это не твоя вина, — сказала она тихо. — Ты уже говорила. — Знаю. Просто... я тоже думаю. О водяных духах. О том, что мой клан, возможно, был не прав. — Это не твоя вина, — эхом отозвался Адриан. — Значит, мы оба ни в чём не виноваты. И оба чувствуем вину. — Она горько усмехнулась. — Идиоты. — Полные, — согласился Адриан. Он повернулся к ней, и в его глазах снова зажглись привычные искры — уже не больные, а почти живые. — Давай договоримся, — сказал он. — Пока мы в этой гостинице — никакой вины. Никаких старых историй. Никаких предков. Только горячая вода, еда и сон в нормальной постели. — А после? — А после вернёмся к нашему обычному режиму — ты меня ненавидишь, я тебя бешу. — Это не ненависть, — возразила Маринетт. — А что? Она задумалась. — Устойчивое неприятие. Адриан засмеялся — впервые за несколько часов искренне, громко. — Идёт, — сказал он. — Устойчивое неприятие. Скрепим? Он протянул руку. Маринетт смотрела на его ладонь — горячую, сухую, с россыпью маленьких мозолей от постоянного использования магии. Она пожала её. Вода в бассейне колыхнулась — и где-то на границе их стихий родилось маленькое, едва заметное облачко пара. Ни горячее, ни холодное. Просто тёплое. — Ужин! — раздался голос Тетки Вана откуда-то изнутри храма. — Через пятнадцать минут! Не заставляйте меня искать вас в бассейне! — Идём! — крикнул в ответ Адриан и вылез из воды. Маринетт — следом. Ужин оказался... неземным. В прямом смысле. Стол был накрыт на веранде, выходящей в сад, где росли деревья с серебряными листьями и светящимися цветами. Блюда — одно другого удивительнее: пельмени с прозрачным тестом, сквозь которое было видно начинку; рис, переливающийся всеми цветами радуги; суп, который менял вкус в зависимости от того, о чём ты думал; и чай, от которого на губах оставался вкус мёда и корицы, а в горле — тепло костра. — Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, — сказал Адриан, поглощая третью порцию пельменей. — Это еда для богов, — напомнила Тетка Ван, сидевшая напротив и потягивавшая чай из крошечной пиалы. — Для вас она просто... вкусная. Не больше. — А для богов? — Для богов она даёт бессмертие. Но вы, — она посмотрела на них поверх чашки, — бессмертными не станете. Не переживайте. — Мы и не переживаем, — сказала Маринетт, отправляя в рот кусочек рыбы, которая таяла на языке, как облако. — Просто... спасибо. Мы не заслужили такого приёма. — О, заслужили, — сказала Тетка Ван. — Вы идёте туда, где даже боги боятся появляться. Горные Туманы — это место, где умирают не только тела. Там умирают надежды. Мечты. Память. — Вы хотите сказать, что мы не вернёмся? — спросил Адриан, и его палочки замерли на полпути ко рту. — Я хочу сказать, — Тетка Ван поставила чашку, — что если вы вернётесь — вы будете не теми, кто ушёл. Путешествие в Горные Туманы меняет людей. Иногда — навсегда. — Мы готовы, — твёрдо сказала Маринетт. — Конечно, готовы. — Тетка Ван улыбнулась, и в её улыбке появилось что-то материнское. Тёплое. Грустное. — Все так говорят. А потом плачут по ночам, когда никто не видит. Она встала, поправила рукава платья. — Ложитесь спать. Завтра рано утром я покажу вам короткую тропу к горам. Сократит ваш путь на два дня. — Почему вы нам помогаете? — спросила Маринетт. Тетка Ван посмотрела на неё долгим взглядом. — Потому что сто лет назад я тоже была такой. Шла туда, откуда никто не возвращается. И не вернулась. — Она коснулась своего пучка, поправила палочки. — Я осталась здесь. Стала хранительницей. Но иногда я думаю — что, если бы кто-то помог мне тогда? Может, я бы не застряла между мирами. — Вы застряли? — спросил Адриан тихо. — Все мы где-то застреваем, мальчик. — Она улыбнулась. — Вопрос только — по своей воле или нет. А теперь спать. Она ушла в тень храма, и её силуэт растворился в темноте, будто её и не было. — Странная женщина, — сказал Адриан. — Очень, — согласилась Маринетт. Они сидели за столом, окружённые светящимися цветами и тишиной, которая, казалось, дышала вместе с ними.

***

Глава 7: Утро, которое пахнет прощанием Маринетт не помнила, как уснула. Она помнила только, как добрела до отведённой ей комнаты — маленькой, тёплой, пропахшей сандалом и сухими травами. Как опустилась на циновку, даже не развернув одеяло. Как закрыла глаза. А потом открыла их — и за окном уже светлело небо. Не рассвет. Что-то более раннее. Та предутренняя пора, когда мир ещё спит, но природа уже начинает потягиваться, готовясь к новому дню. Маринетт лежала неподвижно, прислушиваясь к себе. Тело не болело — впервые за несколько дней. Горячие источники сделали своё дело: мышцы расслабились, усталость ушла, даже подвернутая нога не напоминала о себе. В комнате было тихо. Только где-то далеко, в другой части храма, слышался мерный звон — будто кто-то перебирал колокольчики. Маринетт села, потянулась. Халат, в котором она спала, оказался длинным и мягким, с вышитыми на вороте маленькими серебряными рыбками. Она провела пальцами по вышивке — работа была тонкой, явно ручной, и от прикосновения рыбки будто дрогнули. — Не может быть, — прошептала Маринетт, отдёргивая руку. Рыбки замерли. Она решила, что ей показалось. Тихий стук в дверь заставил её вздрогнуть. — Проснулась? — голос Тётки Ван звучал мягко, без обычной насмешки. — Да. — Завтрак через полчаса. Твой спутник уже бродит по двору и мешает прислуге подметать. Забери его, пожалуйста. Маринетт усмехнулась — в который раз за это путешествие. — Попробую. Она оделась быстро — в свои вещи, чистые и высушенные, пахнущие уже не потом и болотом, а травами и, кажется, дымом. Ткань была мягче, чем раньше, будто магия храма пропитала её, сделав удобнее. Когда она вышла во двор, Адриан действительно бродил там — но не мешал прислуге, а стоял у пруда с золотыми рыбками и смотрел на воду. Он был уже одет — в свой чёрный кафтан и красный подкафтанник, волосы влажные, расчёсанные на пробор. Без обычной растрёпанности он выглядел... Маринетт не сразу подобрала слово. Другим. — Ты выспался? — спросила она, подходя ближе. — Ага, — он повернулся, и она увидела, что круги под его глазами почти исчезли. — Оказывается, нормальная постель — это магия. Кто бы мог подумать. — Только не говори, что ты спал на земле до этого. — Я спал на земле. И на камнях. И однажды — на дереве. — На дереве? — Я упал, не спрашивай. Она не спросила. Они пошли на завтрак вместе — через двор, по длинной галерее, где в нишах стояли всё те же статуи застывших путников. Утренний свет падал на их каменные лица, и Маринетт показалось, что один из них — старик с длинной бородой — чуть улыбнулся. Она не стала проверять. Завтрак был простым — рисовая каша с тыквой, зелёный чай, несколько лепёшек с травами. Никакого божественного разнообразия, как вчера. Просто еда. Но Маринетт показалось, что вкуснее она ничего не ела. Тётка Ван сидела с ними — молчала, пила свой чай и смотрела, как они едят. Иногда её губы трогала лёгкая улыбка. — Вы сегодня уходите? — спросил Адриан, доедая кашу. — Вы уходите, — поправила Тётка Ван. — Я остаюсь. У меня здесь дела. — Не хотите с нами? — спросила Маринетт, не зная зачем. — Я не могу. — Тётка Ван поставила чашку. — Я привязана к этому месту. Если я уйду — храм исчезнет. А кому-то он ещё нужен. — Она помолчала. — Я покажу вам короткую тропу. Она опасная, но сэкономит вам два дня. А в горах каждый день на счету. — Чем она опасна? — спросил Адриан. — Тем, что проходит через старый перевал. Там когда-то погибло много людей. Их тоска осталась в камнях. Она пытается затянуть путников в свои воспоминания. — Тётка Ван посмотрела на них внимательно. — Не поддавайтесь. Что бы вы ни увидели — это не настоящее. Это тени. — Тени мёртвых? — уточнила Маринетт. — Тени их боли. Не путайте. Она встала из-за стола, отряхнула платье. — Идите за мной. Они прошли через храм — мимо главного зала, мимо кухни, откуда доносились голоса прислуги (Маринетт так и не увидела ни одного слугу, только слышала их). Тётка Ван вывела их к задней калитке — маленькой, деревянной, почти незаметной среди увитой плющом стены. — За этой калиткой — тропа, — сказала она. — Она приведёт вас к подножию гор через пять часов вместо двух дней. Но помните: что бы вы ни увидели — не сворачивайте. Не останавливайтесь. Не разговаривайте с тенями. — Они говорят? — спросил Адриан, и его голос был напряжённым. — Они шепчут. Имитируют голоса тех, кого вы любите. Или ненавидите. Или боитесь потерять. — Тётка Ван взяла его за подбородок, повернула к себе. — Ты услышишь отца, мальчик. Не верь ему. Адриан побледнел, но кивнул. Тётка Ван повернулась к Маринетт. — А ты услышишь свой клан. Они будут звать тебя домой. Говорить, что ты всё бросила, что ты предательница. Не верь. — Я не предательница, — сказала Маринетт твёрдо. — Я знаю. — Тётка Ван улыбнулась. — Но тени этого не знают. Им всё равно на правду. Она открыла калитку. За ней была тропа — узкая, каменистая, уходящая вверх между двумя скалами. Над скалами клубился туман. Не обычный — плотный, серый, почти живой. — Идите, — сказала Тётка Ван. — И не оглядывайтесь. Маринетт шагнула первой. Адриан — за ней, почти вплотную. Калитка закрылась за ними сама — тихо, почти ласково. — Маринетт, — сказал Адриан через несколько шагов. — Что? — Ты тоже чувствуешь? Она не спросила — что. Она чувствовала. Туман был холодным. Не так, как обычный холод — а так, будто кто-то очень старый и очень грустный выдохнул им в лицо. — Идём быстрее, — сказала она. Они пошли быстрее. Туман сгущался. И где-то в его глубине — пока далеко, пока неразличимо — начал рождаться шёпот.

***

Глава 8: Тени, которые помнят слишком хорошо Туман стал гуще. Сначала Маринетт думала, что просто не видит тропы — камни под ногами то появлялись, то исчезали, будто кто-то играл с ними в прятки. Но потом она поняла: дело не в камнях. Дело в том, что мир вокруг начал двоиться. — Адриан, — позвала она, хотя он шёл в трёх шагах впереди. — Не теряй меня из виду. — Я здесь, — его голос звучал глухо, будто издалека. — Иду так быстро, как могу. Тропа вильнула между двумя огромными валунами, и на несколько секунд туман расступился. Маринетт увидела впереди просвет — солнечный свет, пробивающийся сквозь серую пелену. Она почти обрадовалась. А потом Адриан остановился. Так резко, что Маринетт чуть не врезалась в него. — Что такое? — спросила она, выглядывая из-за его плеча. Он не ответил. Он смотрел вперёд, на край тропы, где туман клубился особенно плотно. А потом из тумана вышла женщина. Маринетт не сразу поняла, что происходит. Женщина была красивой — светлые волосы, почти белые, убранные в аккуратный пучок. На ней было длинное платье цвета слоновой кости, расшитое золотыми нитями. Она улыбалась. Улыбка была тёплой. Живой. Невозможной. — Мама, — выдохнул Адриан. Голос у него сломался. Не дрогнул — именно сломался, будто внутри что-то хрустнуло. — Адриан, — женщина протянула к нему руки. Её голос был мягким, певучим — таким, от которого хотелось плакать. — Мой мальчик. Как ты вырос. — Ты... — Адриан сделал шаг вперёд. — Тебя не может быть. — Я здесь, — сказала женщина. — Я всегда была здесь. Просто ты не мог меня увидеть. Маринетт схватила его за рукав. — Адриан, это не она. Помнишь, что сказала Тётка Ван? Это тени. Не верь. — Ты права, — ответил он, но не сдвинулся с места. — Ты права, я знаю. Но она выглядит... она выглядит точно так же. — Потому что тени принимают облик тех, кого мы любим, — сказала Маринетт как можно твёрже. — Чтобы причинить нам боль. — Разве боль — это не любовь, которая осталась? — спросила женщина-тень, и в её голосе было столько печали, что Маринетт на мгновение сама усомнилась. — Не слушай её, — сказала она, встряхнув рукав Адриана. — Пойдём. Нам нужно идти. — Адриан, — тень сделала шаг вперёд. — Я так скучала по тебе. Твой отец... он рассказывал тебе обо мне? — Ничего, — голос Адриана был хриплым. — Он никогда не говорил о тебе. Только что ты умерла, когда мне было семь. — Я не умерла, — сказала тень. — Меня забрали. Твой отец не смог меня защитить. А ты сможешь? Маринетт почувствовала, как по спине пробежал холод. Опасность. Не физическая — магическая. Тень пыталась не обмануть, а удержать. Заставить Адриана остаться на месте. Застыть. Стать таким же, как те статуи в храме. — Адриан, посмотри на меня, — сказала Маринетт, поворачивая его к себе. — Это не твоя мать. Твоя мать мертва уже тринадцать лет. Ты сам говорил. Ты оплакал её. Ты простился. — Я никогда не прощался, — прошептал он, и в его глазах блестели слёзы — настоящие, живые, которые огонь не сжигал. — Её тело не нашли. Я всегда надеялся... — Надежда — это не то место, где живут мёртвые, — сказала Маринетт. — Пошли. Пожалуйста. Она потянула его за руку. Он сопротивлялся секунду — всего одну. А потом его пальцы сжались вокруг её ладони, и он шагнул вперёд. Мимо тени. — Не уходи, — сказала тень, и её голос стал резче. — Не бросай меня снова. Все меня бросают. Отец бросил. Ты бросил. Я одна, Адриан. Одна в этом холодном месте. — Ты не одна, — сказал Адриан, не оборачиваясь. — Потому что тебя нет. Он прошёл сквозь тень — и та рассыпалась серебряной пылью, осевшей на камни. Маринетт почувствовала, как его рука дрожит. — Молодец, — сказала она тихо. — Не говори так, будто я ребёнок. — А ты и не ребёнок. Ты взрослый, который только что отпустил маму. — Она сжала его пальцы. — Это тяжелее, чем любой бой. Он не ответил. Они пошли дальше — молча, держась за руки, потому что отпустить уже не получалось. Или не хотелось. Туман снова сгустился. На этот раз он пришёл не спереди, а с боков — серыми пальцами, тянущимися к ним из расщелин. — Дальше я, — сказала Маринетт. — Моя очередь. — Что ты имеешь в виду? — Тени. Они покажут мне то, чего я боюсь. — Ты не обязана... — Обязана. Если мы будем стоять и ждать, они не уйдут. Она отпустила его руку и шагнула вперёд. Туман расступился. И на тропе, метрах в десяти, стоял он. Тёмные волосы, чуть вьющиеся на концах. Серая куртка, подпоясанная ремнём. Знакомая, до боли знакомая улыбка. — Привет, Маринетт, — сказал он. — Скучала? — Нет, — ответила она, и голос её прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. — Врёшь, — он усмехнулся. — Ты всегда врала, когда дело касалось меня. Говорила, что мы просто друзья. Что тебе всё равно. А потом плакала по ночам. — Это было давно, — сказала Маринетт. — Ты не имеешь надо мной власти. — А сейчас имею? — Он сделал шаг вперёд, и Маринетт увидела, что за его спиной стоит другая фигура. Девушка. Светлые волосы, голубое платье. Её подруга. Бывшая. — Мы вместе, знаешь, — сказала тень. — Уже год. Ты не знала? Ах да, ты же ушла в свой клан, забыла про всех. Про меня. Про неё. Про вашу дружбу. — Ты не настоящий, — сказала Маринетт, но её голос дрогнул. Она не врала. Нет, не врала. Потому что всё это было правдой. Он действительно встречался с её подругой. Она действительно плакала по ночам. А потом ушла в клан, закрылась в тренировках и магии, делала вид, что ей всё равно. И сейчас, глядя на тень, она поняла: ей не всё равно. Но не потому, что она всё ещё любила его. А потому, что боль предательства не уходит просто так. Она остаётся где-то глубоко, в костях, и ждёт своего часа. — Маринетт, — голос Адриана раздался сзади. — Не слушай. — Я знаю, — ответила она, не оборачиваясь. — Я знаю, что это не он. — А кто? — спросила тень, и его улыбка стала шире. — Твоя совесть? Твоя память? Я — то, что ты не можешь забыть. Потому что ты слабая. Потому что ты позволила мне сделать тебе больно и ничего не сделала в ответ. Маринетт сжала кулаки. В её груди поднималась вода — холодная, злая, готовая выплеснуться. — Ты не заслуживаешь моей магии, — сказала она тени. — Ты не заслуживаешь даже моих слёз. — О, они у тебя уже были, — тень засмеялась. — Помнишь ту ночь, когда ты увидела нас вместе? Ты побежала к реке и плакала там три часа. Я видел. — Ты не мог видеть, — голос Маринетт стал тихим и страшным. — Потому что тебя там не было. Ты был с ней. Ты выбрал её. И я... я выбрала себя. Она шагнула вперёд, и вода вырвалась из её рук — не струёй, а туманом, холодным и плотным. — Ты не имеешь права возвращаться, — сказала она, и туман вокруг тени начал замерзать. — Ты умер для меня в ту ночь. И воскрешать тебя я не собираюсь. Тень попыталась отступить, но лёд схватил её за ноги. — Маринетт, — сказала тень, и её голос изменился — стал тоньше, выше. — Ты не можешь... я же любил тебя... — Нет, не любил. — Она подошла вплотную. — Ты использовал меня. А когда я стала тебе не нужна — ушёл к той, кто был проще. Она коснулась лица тени кончиками пальцев. Вода превратилась в лёд за секунду — и тень рассыпалась тысячей кристалликов, которые сверкнули в тумане и исчезли. Маринетт стояла, тяжело дыша. — Маринетт, — тихо позвал Адриан. — Всё нормально, — ответила она, не оборачиваясь. — Просто... приятно было высказаться. Даже если тени. Он подошёл к ней — осторожно, как к раненому зверю — и встал рядом. — Твой... тот парень, — начал он. — Он был идиотом. — Не спорю. — И твоя подруга... — Тоже. — Хочешь, я их сожгу, когда вернёмся? Маринетт усмехнулась — горько, но впервые за этот разговор — искренне. — Не трать огонь. Они не стоят даже твоей маленькой искры. — А твоей воды? — Тем более. Они пошли дальше — по тропе, которая наконец начала подниматься вверх, выводя их из тумана. — Адриан, — сказала Маринетт через несколько минут. — М? — Спасибо. Что не стал говорить, что всё будет хорошо. — А будет? — Не знаю. — Она посмотрела на него — на его профиль, подсвеченный первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь туман. — Но сейчас — лучше. Чем было. — Это уже что-то, — сказал он. — Это уже много. Туман позади них сгустился в последний раз — и рассыпался, открывая чистое небо.

***

Глава 9: Звезда, которая умеет убивать Туман рассеялся окончательно, когда они вышли на широкое плато. Маринетт никогда не видела ничего подобного — каменная равнина, усыпанная обломками скал, тянулась до самого горизонта, где горы вздымались чёрными зубьями. Небо над ними было тёмным, почти ночным, хотя по расчётам должен был быть полдень. И звёзды. Странные, неестественно яркие звёзды, которые горели даже при свете дня. — Это не обычные горы, — сказал Адриан, оглядываясь. — Мы уже внутри барьера? Или за ним? — Цыц, — ответила Маринетт. — Я не зна... Она не договорила. Потому что земля под ногами дрогнула. Не так, как при землетрясении — тяжело, мерно, будто кто-то огромный делал шаг. Ещё один. Ещё. — Бежим? — спросил Адриан, хватаясь за флягу с огнём. — Поздно, — ответила Маринетт. Она появилась из-за скалы — медленно, величественно, неся на себе всю тяжесть вселенной. Медведица. Она была огромной — высотой с трёхэтажный дом, но не это пугало. Пугало то, из чего она состояла. Её шерсть переливалась, как ночное небо — глубокий синий, почти чёрный, с россыпью настоящих звёзд, которые горели и мерцали при каждом её движении. Из её спины поднимались длинные ленты звёздной пыли, похожие на полярное сияние, и они колыхались в воздухе, оставляя за ней светящийся след. Глаза медведицы были двумя лунами — белыми, холодными, бездонными. — Великая Медведица, — прошептал Адриан, и в его голосе не было шуток. — Она существует. — Ты её знаешь? — Это созвездие, Маринетт. Созвездие, которое упало на землю тысячи лет назад. Говорят, она — хранительница гор. — Он сглотнул. — Говорят, она никого не пропускает. Медведица остановилась в сотне метров от них. Она смотрела. Просто смотрела своими лунными глазами, и от этого взгляда Маринетт захотелось упасть на колени и заплакать. Не от страха — от ощущения собственной ничтожности. Перед таким существом люди — просто пыль. Мелкая, неважная пыль. — Мы не хотим вражды, — сказала Маринетт, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы идём к Цветку Пепельной Луны. Барьер падает. Люди умирают. Медведица моргнула. Медленно. Тяжело. Как закрываются ворота древней крепости. А потом она заговорила — не ртом, потому что у неё не было рта, которым можно было бы говорить. Она заговорила звёздами — они замигали в определённом порядке, складываясь в слова прямо в голове у Маринетт. «Люди всегда умирают. Это не моя забота». — Ваша забота — горы, — сказал Адриан, и Маринетт поняла, что он тоже слышит. — Вы храните их. Если барьер падёт, монстры придут и сюда. В ваши горы. В ваше небо. Звёзды на шкуре медведицы замерцали быстрее — будто она думала. «Монстры не проходят через мои земли. Я сильнее». — А если их будет много? — спросила Маринетт. — Если они придут все разом? Вы одна. А их — легионы. Медведица сделала шаг вперёд. Всего один. Но от этого шага земля треснула, и Маринетт пришлось ухватиться за Адриана, чтобы не упасть. «Вы не пройдёте. Таков закон. Те, кто ищет Цветок, должны доказать, что достойны». — Как? — спросил Адриан. Медведица посмотрела на него — и вдруг её пасть открылась. Внутри не было зубов. Внутри была бездна. Чёрная, пустая, полная умирающих звёзд. «Сражайтесь». Она ударила первой. Не лапой — звёздной пылью. Та вырвалась из её шкуры тысячью светящихся нитей, которые понеслись к ним со скоростью мысли. Маринетт успела только выставить водяной щит — он встал перед ними прозрачной стеной. Звёздные нити ударили в него, и вода зашипела, закипела, начала испаряться. — Она слишком сильная! — крикнула Маринетт, чувствуя, как магия утекает сквозь пальцы. — Держись! — Адриан шагнул вперёд и добавил к её щиту свой огонь. Вода и пламя встретились — и вместо того, чтобы уничтожить друг друга, они сплелись в странный, мерцающий барьер. Звёздные нити ударили по нему — и отскочили. Медведица наклонила голову. «Интересно». Она подняла лапу — и звёзды на её шкуре вспыхнули особенно ярко. Маринетт поняла, что сейчас будет главный удар. Тот, от которого не спасут ни вода, ни огонь. — Нужно не защищаться, — сказала она Адриану. — Нужно нападать. — Ты спятила? Она размером с гору! — У неё есть центр. Там, где звёзды самые яркие. Это её сердце. — Откуда ты знаешь? — Вода чувствует пульс всего живого. Даже у созвездий есть сердцебиение. Адриан посмотрел на неё — секунду, не больше. А потом усмехнулся той самой усмешкой, от которой Маринетт хотелось его придушить. — План такой: я отвлекаю, ты бьёшь. — Она тебя убьёт. — Постарается. — Он уже побежал — прямо на медведицу, с огнём в обеих руках. — Идиот! — закричала Маринетт, но он не слушал. Адриан метался между звёздными нитями, как сумасшедший — уворачивался, подныривал, откатывался. Его огонь взрывался перед мордой медведицы маленькими ослепительными вспышками, отвлекал, злил. Медведица рыкнула — звук был похож на крушение галактики — и обрушила на него град звёздных осколков. Адриан увернулся от большинства, но один попал в плечо. Он вскрикнул, пошатнулся, но не упал — побежал дальше, прижимая руку к груди. — Быстрее! — крикнул он. — Я не вечный! Маринетт не думала. Она собрала всю воду — из воздуха, из земли, из того маленького ручейка, что терялся среди камней, из своей собственной крови, из пота на лбу. Всё. До капли. Шар вырос между её ладоней — огромный, переливающийся, тяжелый, как грех. Она ударила. Не в голову. Не в грудь. В сердце — туда, где звёзды горели ярче всего. Вода вошла в шкуру медведицы, как нож в масло — без сопротивления, без звука. А потом звёзды погасли. Сначала одна. Потом пять. Потом десять. Медведица пошатнулась. «Ты... вода...» — её голос в голове Маринетт звучал удивлённо, почти восхищённо. «Ты погасила мои звёзды». — Только на время, — сказала Маринетт, тяжело дыша. — Я не хочу убивать вас. Я хочу пройти. Медведица смотрела на неё долго. Очень долго. А потом она сделала то, чего Маринетт никак не ожидала. Она легла. Огромное тело опустилось на камни, и земля содрогнулась. Медведица свернулась в клубок, как обычная собака, и её звёзды начали загораться снова — медленно, по одной. «Вы достойны. Идите». — Что? — Адриан подбежал к Маринетт, держась за окровавленное плечо. — Всё? Мы победили? «Вы доказали, что готовы жертвовать. Он — собой. Ты — своей силой. Это редкость среди людей». Медведица прикрыла глаза. «Цветок Пепельной Луны ждёт вас. Но помните: он требует плату. Не каждый готов её отдать». — Какую плату? — спросила Маринетт. Медведица не ответила. Она просто лежала на камнях, огромная и прекрасная, и её звёзды тихо мерцали в наступающих сумерках. — Пошли, — сказал Адриан, дёргая Маринетт за рукав. — Пока она не передумала. Они пошли. Маринетт оглянулась только раз — медведица смотрела им вслед, и в её лунных глазах не было ни злобы, ни дружелюбия. Только спокойствие. Спокойствие существа, которое видело рождение и смерть тысяч поколений и знало, что люди — всего лишь вспышка. Яркая. Но короткая. — Ты как? — спросил Адриан, когда они отошли достаточно далеко. — Устала, — призналась Маринетт. — Очень. Я никогда не использовала столько воды сразу. — А я никогда не получал в плечо звездой. — Он скривился. — Больно, кстати. — Дай посмотрю. Она остановилась, взяла его за руку и откинула край разорванного рукава. На плече темнел ожог — не обычный, а светящийся, внутри которого мерцали маленькие искры. — Это звездная пыль, — сказала Маринетт. — Она будет светиться, пока не заживёт. — Красиво? — Жутковато. — Моё обычное состояние. Маринетт наложила на рану повязку — смочила ткань водой, прижала к ожогу. Адриан зашипел, но не отдёрнул руку. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что не бросила. Когда я побежал на медведицу как идиот. — Я думала об этом, — честно сказала Маринетт. — Но без тебя я бы не справилась с щитом. — Без тебя я бы не нашёл её сердце. Они посмотрели друг на друга. В свете умирающего дня, на фоне чёрных гор, с ожогом, светящимся у него на плече, и остатками водяной магии, мерцающими на её пальцах. — Мы хорошая команда, — сказал Адриан. — Не говори глупости. — А я и не говорю. Я констатирую факт. Маринетт отвернулась первой. — Пошли. Нам ещё подниматься. — Да, босс.

***

Глава 10: Оружие, рождённое из спора Третий день в горах — лагерь у подножия ледника Они разбили лагерь в расщелине между двумя скалами, где ветер был не таким злым, а с неба вместо снега сыпалась только мелкая каменная крошка. Адриан сидел у костра, который поддерживал своей магией, потому что обычное дерево здесь давно не росло. Маринетт сидела напротив, обхватив колени руками, и смотрела на огонь. — Скучно, — сказал Адриан в сотый раз за вечер. — Мне тоже, — призналась Маринетт. — Но это лучше, чем быть съеденной горным троллем. — Откуда ты знаешь, что здесь есть тролли? — Оттуда же, откуда ты знаешь, что здесь есть что-то ещё. Предполагаю. Адриан усмехнулся, подбросил в костер горсть искр — пламя взметнулось, обдав теплом их лица. — Слушай, — сказал он, глядя на свои руки. — А что, если мы попробуем совместить? — В каком смысле? — В прямом. Твоя вода и мой огонь. Не в бою. В... создании. Маринетт нахмурилась. — Ты хочешь устроить магический эксперимент в горах, где каждый звук может призвать монстра? — Я хочу понять, что мы можем сделать вместе. — Он посмотрел на неё серьёзно. — Мы уже знаем, что наши стихии не уничтожают друг друга, если работать осознанно. Вон, с медведицей у нас получился щит. А что, если пойти дальше? Она молчала несколько секунд. — Что ты предлагаешь? — Лаву, — сказал Адриан. — Я могу расплавить камень. Сделать его жидким, горячим. А ты можешь охладить его быстро. Очень быстро. Так, что он станет... — Стеклом? — подсказала Маринетт. — Твёрже. Я видел такие камни в нашем клане — обсидиан, например. Но если добавить твою воду... может получиться что-то новое. Маринетт не верила в успех. Но ей было любопытно. И, если честно, она тоже устала сидеть и ничего не делать. — Давай, — сказала она, вставая. — Но если взорвётся — я тебя убью. — Справедливо. Они вышли на открытое пространство между скалами, где было достаточно места для эксперимента. Адриан опустился на корточки и прижал ладони к земле. Камень под его руками начал светлеть, нагреваться, плавиться. Жидкая оранжевая масса потекла в стороны, собираясь в небольшое озерцо расплавленной породы. — Готово, — сказал он, отступая. — Твоя очередь. Маринетт шагнула вперёд. Она подняла руки, и вода — чистая, живая, та самая, что дали духи — вытекла из шара на её поясе и закружилась вокруг её ладоней тонкими струями. — Я не знаю, сколько нужно, — сказала она. — Скажи, когда. — По чуть-чуть. Она направила воду на лаву. Струя ударила в центр оранжевой лужицы — и мир взорвался паром. Густым, шипящим, обжигающим. Маринетт отшатнулась, прикрывая лицо руками. — У меня сработало? — крикнул Адриан сквозь шипение. — Не знаю! Жди, пока остынет! Пар рассеялся через несколько минут. На земле, там, где была лава, лежал камень. Не чёрный, не стеклянный. Фиолетовый. Прозрачный. С внутренним свечением, которое пульсировало в такт их дыханию. — Аметист? — выдохнула Маринетт. — Настоящий? — Адриан подошёл ближе, присел на корточки. — Он... красивый. — Он острый. — Маринетт заметила это первой — края камня были неестественно ровными, тонкими, как лезвие. — Посмотри. Она осторожно взяла осколок — камень сам откололся от основной массы, будто ждал этого — и провела пальцем по краю. Кровь выступила мгновенно. — Осторожно! — Адриан схватил её за руку. — Ты порезалась? — Чуть-чуть. — Она смотрела на камень с удивлением и страхом. — Это... это острее любого металла, который я знаю. — Можно сделать меч, — тихо сказал Адриан. — Если найдутся кузнецы, которые смогут его обработать. — Или мы сами. — Маринетт подняла на него глаза. — Ты можешь расплавить камень в форму. А я — закалить. Мы можем сделать оружие. Здесь. Сейчас. — Ты серьёзно? — Ты начал. Они сделали. Это заняло почти всю ночь. Адриан плавил камень, придавая ему форму клинка — длинного, чуть изогнутого, с ложбиной посередине. Маринетт охлаждала его водой, но не резко — постепенно, чтобы камень не треснул. Они ошибались раз за разом: клинок выходил слишком хрупким, или слишком толстым, или край получался неровным. — Давай я буду лить воду не сверху, а с двух сторон, — предложила Маринетт после шестой неудачной попытки. — И ты добавляй пламя не в центр, а по краям. Тогда края будут твёрже, а середина останется гибкой. — Откуда ты знаешь про кузнечное дело? — Я не знаю. Я предполагаю. Но хуже не будет. Адриан пожал плечами. Седьмая попытка удалась. Клинок вышел идеальным — полупрозрачный, тёмно-фиолетовый, с золотистыми прожилками, которые пульсировали теплом. Края были тонкими, как лепестки, но когда Маринетт попробовала сломать его — камень не поддался. — Он прочнее стали, — сказала она. — Я чувствую. — Я тоже. — Адриан взял клинок в руки, взвесил. — Лёгкий. Очень лёгкий. И... тёплый? Хотя я же его охлаждал. — Это остатки твоей магии. Огонь внутри камня. — У нас есть меч. — У нас есть меч, — согласилась Маринетт. Она взяла клинок, приставила к своему поясу — камень сам закрепился на ткани, будто признал её хозяйкой. — А теперь моя очередь, — сказала она. — Что? — Вода и лёд. Ты поможешь. Она встала на ровную площадку и подняла руки. Вода, которая осталась в шаре, вытекла и закружилась вокруг неё плотным коконом. — Мне нужен холод, — сказала Маринетт. — Не твой огонь, а его отсутствие. Ты можешь забрать тепло из воздуха? — Могу. Но это очень сложно. Я не... — Попробуй. Адриан закрыл глаза. Он никогда не делал этого — не создавал холод, а убирал тепло. Это было противоестественно для его магии, как плавать для рыбы. Но он попытался. Он представил, как тепло уходит из воздуха, из камней, из её воды. Как оно собирается в его груди, сжимается, становится тяжелым. — Получается, — прошептал он, открывая глаза. Вода вокруг Маринетт начала замерзать. Но не хаотично — она формировалась в длинную, тонкую полосу, похожую на клинок. Лёд был не белым и прозрачным, а глубоким, тёмно-синим, почти чёрным — таким, каким бывает вода на большой глубине. Маринетт протянула руку, и ледяной меч сам скользнул в её ладонь. — Он не тает, — сказала она удивлённо. — И не ломается. Она ударила им по камню — лезвие рассекло скалу, как масло, даже не зазубрившись. — Как это работает? — спросил Адриан, подходя ближе. — Моя магия держит форму, — объяснила Маринетт. — Лёд — это вода, просто очень холодная. Я могу её контролировать даже в твёрдом состоянии. А твоя магия... ты убрал тепло. Ты дал мне возможность сделать её абсолютно холодной. Такой лёд не тает даже в огне. — Серьёзно? — Проверим? Она сунула лезвие в костёр. Пламя лизнуло лёд, зашипело — но клинок даже не изменил цвета. — Ничего себе, — выдохнул Адриан. — У нас два магических меча. За одну ночь. — У меня два, — поправила Маринетт. — У тебя пока только аметистовый. — Он тоже мой? Я его создал! — Ты создал камень. Я его закалила. Общий. — Спорим, я смогу сделать огненный меч? — Ты можешь сделать лавовый. Это не одно и то же. — Спорим? — На что? — На желание. Маринетт посмотрела на него — на его горящие глаза, на улыбку, которая впервые за несколько дней была настоящей. — Идёт, — сказала она. Адриан не смог сделать огненный меч. Огонь не имел постоянной формы, он был хаосом, а не оружием. Но он смог сделать нечто другое — покрыть аметистовый клинок тонким слоем вечного пламени, которое не жгло руку, но могло прожигать броню. — Это считается? — спросил он, показывая светящийся меч. — Считается, — вздохнула Маринетт. — Твоё желание? — Пока не придумал. Оставлю на потом. — Это опасно. — Я знаю. — Он улыбнулся. — Я люблю опасность. Они сидели у костра — с двумя новыми мечами, уставшие, грязные, но довольные. — Мы могли бы делать это снова, — сказал Адриан. — Создавать. Вместе. — Ты про оружие? — Я про всё. — Он посмотрел на неё. — Вода и огонь создают не только пар. Они создают жизнь. Камни. Кристаллы. Новые формы. — Ты сейчас философствуешь или флиртуешь? — А ты как хочешь? Маринетт не ответила. Она отвернулась к костру, но Адриан заметил, как уголки её губ дрогнули. — Спокойной ночи, Дюпен-Чен, — сказал он. — Спокойной ночи, Агрест.

***

Глава 11: Кислотный дождь и фиолетовая сталь Четвёртый день в горах — ущелье Плачущих скал Они проснулись от звука, похожего на шипение. Маринетт открыла глаза первой — привычка, выработанная годами тренировок на рассвете. Небо над ущельем было серым, но не от облаков. От чего-то другого. Что-то двигалось высоко над ними — медленно, переливающееся, зелёное. — Адриан, — позвала она, уже вставая и хватаясь за новый меч, висевший на поясе. — Просыпайся. — М-м-м, — протянул он, не открывая глаз. — Ещё пять минут. — Сейчас нас съедят, и у тебя будет вечность, чтобы спать. Он открыл глаза. Посмотрел наверх. Сесть. — Что это? — Не знаю. Но оно движется к нам. Он был прав. Зелёное небо опускалось — не равномерно, а сгустками, которые падали вниз, оставляя за собой дымящиеся хвосты. Первый плюхнулся в двадцати метрах от их лагеря. Камни зашипели, задымились, покрылись пузырями. — Кислота, — выдохнул Адриан. — Это чья-то атака? — Или просто... погода. — Маринетт уже создавала водяной купол над ними — тонкий, но плотный, способный нейтрализовать кислоту, если та попытается пробиться. — Горные Туманы. Я же говорила, здесь ничего нормального нет. Следующая капля упала ближе. За ней — ещё одна. А потом из расщелины вылезли они. Маленькие, размером с собаку, но их было много. Тела у них были полупрозрачными, зеленоватыми, и внутри каждого пульсировала жидкость — та самая, что падала с неба. Глаза — мутно-жёлтые, без зрачков. Ртов не было, только отверстия на месте носов, из которых постоянно сочилась слизь. — Кислотные псы, — сказал Адриан, узнавая тварей по описаниям старейшин. — Они не кусают. Они плюются. — Очаровательно. Первый пёс плюнул — зелёная струя ударила в водяной купол, зашипела, но не пробила. Маринетт почувствовала, как её магия напряглась, удерживая барьер. — Долго я не продержусь, — сказала она. — Их слишком много. Нужно атаковать. — Я первый, — Адриан уже выхватил аметистовый меч — лезвие вспыхнуло оранжевым внутренним огнём, и Адриан улыбнулся. — Соскучился, красавчик. — Ты дал имя мечу? — Это не меч. Это часть моей души. — Он прыгнул. Маринетт не успела возмутиться — Адриан уже был среди псов, и его клинок рассекал зелёные тела, как нож — масло. Но странно: монстры не истекали кровью. Они просто... лопались. И из них вытекала та же кислота, что капала с неба. — Адриан, осторожно! — крикнула Маринетт. — Если наступишь в лужу... — Знаю! — Он уже перепрыгивал через одну такую, приземляясь на сухой камень. Меч работал идеально — лёгкий, быстрый, почти невесомый. Адриан чувствовал, как магия течёт через рукоять в лезвие, делая его ещё острее, ещё быстрее. Три пса упали за пять секунд. Ещё два — за следующие три. — Твоя очередь! — крикнул он, отпрыгивая назад, потому что оставшиеся монстры начали окружать его. Маринетт опустила водяной купол и выхватила свой меч — ледяной, чёрно-синий, с инеем, который не таял даже в близости от кислоты. Она не прыгала. Она скользила. Лёд под её ногами появлялся и исчезал, позволяя двигаться быстрее, чем позволяли обычные ступни. Меч в её руках пел — лезвие рассекало воздух с тихим свистом, и каждый удар приходился точно в центр туловища пса. Первый. Второй. Третий. — Четвертый слева! — крикнул Адриан, и Маринетт развернулась, не глядя — просто доверившись его голосу. Ледяной клинок вошёл в тело монстра, и тот замер, покрываясь инеем, а потом рассыпался кристаллами. — О, это красиво, — сказал Адриан, рубя последнего пса. — Ты их замораживаешь? — Если попадаю в центр, где у них... ну, пульс, наверное. — Маринетт вытерла меч о штанину — кислота не оставила следа ни на ткани, ни на лезвии. — Твой режет как по маслу. — Аметист. — Адриан поцеловал клинок. — Никогда не подведёт. — Ты ненормальный. — Я эффективный. Они стояли среди десятка мёртвых (или просто распавшихся?) кислотных псов, тяжело дыша, но без единой царапины. — Это было легче, чем я думала, — призналась Маринетт. — С мечами. — Без мечей мы бы уже растворились. — Адриан убрал клинок в импровизированные ножны — крепление из кожи, которое он сделал прошлой ночью. — Мы молодцы. — Не говори так, будто я ребёнок. — Я говорю как напарник напарнице. — Он улыбнулся. — Отличная работа, Дюпен-Чен. Маринетт хотела огрызнуться, но передумала. — Ты тоже неплох, Агрест. Когда не шутишь. — Я шучу даже в бою. Просто ты не замечаешь. — Потому что я занята тем, что спасаю наши жизни. — А я занят тем, чтобы ты не умерла от скуки. Они пошли дальше — через ущелье, мимо дымящихся луж кислоты, мимо камней, которые шипели под ногами. Им было легче. Не только с мечами. С каждым боем они чувствовали друг друга лучше. Адриан знал, куда Маринетт ударит, ещё до того, как она поднимала руку. Маринетт чувствовала, когда Адриан собирается прыгнуть, и открывала коридор для атаки. — Мы становимся командой, — сказал Адриан, когда они вышли из ущелья и увидели впереди подъём к главному хребту. — Не говори глупости. — Я констатирую факт. — Два раза за день? Ты заболел? — Возможно. — Он остановился и посмотрел на неё. — Возможно, я просто устал притворяться, что мы друг друга не выносим. Маринетт замерла. — Что ты имеешь в виду? — То, что сказал. — Он пожал плечами и пошёл вперёд. — Давай, Дюпен-Чен. До темноты нужно дойти до вершины хребта. Там будет место для лагеря. Она смотрела ему в спину. Слова застряли в горле. Потому что она не знала — шутит он или нет. И почему-то это отсутствие уверенности пугало больше, чем кислотные псы. — Идём, — сказала она наконец и догнала его. Они шли рядом. Плечо к плечу.

***

Глава 12: Та, кто жрёт всё Пятый день в горах — перевал Мёртвого Ветра Запах появился первым. Не гнилой — хуже. Сладкий, приторный, будто кто-то сжёг тонну сахара и перемешал пепел с патокой. У Маринетт заслезились глаза. Адриан чихнул три раза подряд и выругался. — Это не просто запах, — сказала она, прижимая рукав к носу. — Это... магия. Очень старая. И очень голодная. — Откуда ты знаешь? — Вода помнит. Там, впереди, кто-то выпил всё. Влагу, жизнь, даже камни высушил. Они шли осторожно, ступая по потрескавшейся земле, которая хрустела под ногами, как сухая корка. Ни мха, ни лишайников, ни даже пыли — только серая, мёртвая пустота. А в центре этой пустоты стоял дом. Не хижина. Не башня. Дом — обычный, деревянный, с резными наличниками и дырявой крышей. Из трубы шёл дым — чёрный, густой, пахнущий всё той же горелой сладостью. — Кто в здравом уме построит дом здесь? — спросил Адриан. — Тот, кто не в здравом уме. — Маринетт положила руку на ледяной меч. — Или тот, кто не человек. Дверь открылась сама. За ней было темно. Не просто отсутствие света — густая, плотная тьма, которая, казалось, имела вес. И из этой тьмы на них смотрели. Глаза. Много глаз. Жёлтых, зелёных, красных — они горели во мраке, как угли, и все смотрели на них. — Гост-ти, — голос был женским, но неестественным — будто несколько человек говорили одновременно, с небольшой задержкой. — Р-редкие гост-ти. Из темноты вышла она. Ведьма. Маринетт ожидала увидеть что-то ужасное — сгорбленную старуху с бородавками или, наоборот, молодую красавицу с хищной улыбкой. Реальность оказалась страннее. Женщина была... расплывчатой. Её тело постоянно меняло форму — то худело, то полнело, то становилось выше, то ниже. Одежда на ней была рваной, разноцветной, собранной из лоскутков, которые тоже двигались, переливались, жили своей жизнью. — Ведьма-пожирательница, — прошептал Адриан. — Я думал, это легенда. — Всё, что вы думали — ложь, — сказала ведьма, улыбнувшись. Улыбка у неё была широкая, слишком широкая для человеческого лица. — Я здесь. Я жру всё. И сейчас я буду жрать вас. — Подождите, — сказала Маринетт, и её голос прозвучал на удивление спокойно. — Зачем вам нас жрать? — Я голодная, — ведьма нахмурилась, и от этого движения её лицо пошло рябью. — Всегда голодная. Ничего не могу с собой поделать. — А что вы едите обычно? — Всё! — Ведьма развела руками, и из её ладоней посыпались искры. — Камни, деревья, магию, сны, воспоминания, надежды, печенье, варево, облака — всё, что вижу, всё и жру. — И вам не надоедает? Ведьма замерла. — Никто никогда не спрашивал, надоедает ли мне, — сказала она тихо. — Обычно все просто убегают или пытаются меня убить. А потом я их ем. — Мы не убегаем, — сказал Адриан, и Маринетт мысленно поблагодарила его за то, что он не лезет вперёд с мечом. — Мы просто хотим пройти. К Цветку Пепельной Луны. — А, туда, — ведьма махнула рукой. — Там скучно. Только смерть и пепел. Не хочу туда. Хочу есть. — А если мы вас накормим? — спросила Маринетт. Ведьма снова замерла. — Чем? — Не знаю пока. Но вы сказали, что едите всё. Даже печенье. Мы можем что-нибудь приготовить. — Маринетт, — прошипел Адриан, — ты что, собралась печь пирог для ведьмы-людоедки? — А у тебя есть идея лучше? — так же тихо ответила она. — Ты видел её магию? Она высушила всё вокруг. Мы не сможем её победить в бою. — А пирогом сможем? — Не знаю. Но попробовать стоит. Ведьма смотрела на них с любопытством — все её глаза (и те, что на лице, и те, что в темноте за спиной) светились. — Давно мне никто не готовил, — сказала она. — Ладно. Попробуйте. Если вкусно — пропущу. Если нет — съем вас. — Идёт, — сказала Маринетт. Она вошла в дом. Адриан — за ней, ругаясь сквозь зубы. Внутри ведьмин дом оказался... кухней. Огромной, хаотичной кухней, где на столах громоздились горы посуды, на крючьях висели пучки трав, а в печи пылал огонь, который не освещал, а только отбрасывал длинные, дрожащие тени. — Чем вы обычно пользуетесь? — спросила Маринетт, оглядываясь. — Всем, — ведьма села на табурет — слишком маленький для её постоянно меняющегося тела — и сложила руки на коленях. — Но мука вон там. Яйца — не знаю, где. Всё двигается. — Понятно. Маринетт засучила рукава. — Адриан, разожги печь нормально. Не магией — дровами. Мне нужен ровный жар. — Я маг огня, а не дровосек, — проворчал он, но пошёл к поленнице. Она работала быстро, чётко, как делала дома сотни раз вместе с мамой. Мука — просеять. Яйца — отделить белки от желтков. Сахар — там, где стояла банка с надписью «САХАР, НЕ ЖРАТЬ». Масло — нашлось в холодильнике, который оказался ледяным шкафом, работающим на чистой магии. Ведьма смотрела. Её глаза следили за каждым движением Маринетт, за тем, как она месит тесто, как раскатывает его скалкой, как вырезает кружочки с помощью перевёрнутой кружки. — Почему ты не боишься? — спросила ведьма. — Боюсь, — честно ответила Маринетт. — Но если я умру от страха, то не узнаю, получится ли пирог. — Хорошая мысль, — ведьма кивнула. — Запомню. Пирог получился простым — яблочным, потому что яблоки Маринетт нашла в корзине, которая, судя по всему, была бездонной. Сверху — решётка из теста, посыпанная сахаром. В печь — на сорок минут. Ведьма всё это время не сводила с неё глаз. — Ты похожа на ту, — сказала она вдруг. — На кого? — На женщину, которая научила меня готовить. Давно. Очень давно. Она тоже не боялась. Испекла мне пирог. Я не стала её есть. — Что с ней стало? — Она ушла в горы. Не вернулась. — Ведьма помолчала. — Наверное, её съел кто-то другой. Адриан, сидевший в углу на перевёрнутом ящике, напрягся. Маринетт положила руку ему на плечо — не глядя, просто успокаивая. — Пирог готов, — сказала она, когда запах свежей выпечки заполнил всю кухню, перебив даже сладкую горелую вонь. Ведьма вскочила. Впервые за всё время её лицо стало нормальным — человеческим, почти красивым, с круглыми щеками и блестящими глазами. — Можно? — спросила она, как ребёнок. — Можно. Ведьма откусила кусок. Потом второй. Потом схватила весь пирог и начала есть его руками, не жуя, не глотая — просто отправляя в рот, который становился всё шире и шире. — Вкусно, — сказала она с набитым ртом. — Очень. Тепло. Вкусно. Как тогда. Пирог исчез за три секунды. Ведьма вытерла рот рукавом, посмотрела на Маринетт — и вдруг её глаза наполнились слезами. — Спасибо, — сказала она тихо. — Спасибо тебе, девочка. Я... я не ела ничего такого сто лет. Всё время только жрала. Жрала и жрала. А тут — пирог. Настоящий. — Вы пропустите нас? — спросил Адриан осторожно. — Пропущу. — Ведьма подошла к шкафу, достала маленький пузырёк с мутной жидкостью. — И это возьмите. Вам пригодится. — Что это? — спросила Маринетт, беря пузырёк. — Зелье. Разное. Выпьет огненный — сможет лечить. Серьёзно лечить, не просто жаром. — Она посмотрела на Адриана. — Ты же умеешь снимать боль, мальчик? Это расширит твои возможности. — А если выпью я? — спросила Маринетт. — Ты? — Ведьма улыбнулась. — Ты сможешь делать лёд. Не такой, как все — крепкий, острый, любой формы. Без помощи огненного. Твоя магия воды станет холодной, как сердце гор. — Вы уверены? — Я ведьма, девочка. Я всё знаю. — Она подмигнула. — Пейте оба. Не бойтесь. Они переглянулись. — Первым, — сказала Маринетт. — Трусиха, — усмехнулся Адриан и отпил половину пузырька. Зелье было горьким, как полынь, и горячим, как уголь. Он закашлялся, но проглотил. И сразу почувствовал — внутри что-то изменилось. Тепло, которое всегда жило в груди, стало мягче, податливее, будто огонь научился не только жечь, но и ласкать. — Получилось, — прошептал он, проводя рукой над своей раненой рукой. Кожа засветилась, боль ушла, и ожог от звезды начал затягиваться прямо на глазах. Маринетт выпила остальное. Для неё зелье оказалось холодным — невыносимо, смертельно холодным, будто она проглотила кусок зимы. Но она не замерзла. Наоборот — внутри проснулась сила, которую она никогда не чувствовала раньше. Она подняла руку, и из её пальцев вырос ледяной цветок — тонкий, хрупкий, с идеальными лепестками. — Любая форма, — сказала ведьма, глядя на цветок. — Ты поняла. — Да, — выдохнула Маринетт. — Я поняла. — Идите, — ведьма махнула рукой, и дверь за их спинами открылась. — И не возвращайтесь. А если вернётесь — приносите ещё пирог. — Обязательно, — сказала Маринетт. Она почти поверила в это. Они вышли из дома — и обернулись. Ведьма стояла на пороге, улыбаясь, и её лицо наконец-то перестало меняться. Оно застыло — круглое, румяное, с добрыми глазами. — Берегите друг друга, — сказала она. — Вода и огонь вместе сильнее, чем порознь. Даже в горах. Даже там. Дом исчез. Не растаял, не провалился под землю — просто перестал быть, оставив после себя только пустой участок выжженной земли и слабый запах яблочного пирога. — Это было... странно, — сказал Адриан. — Это было вкусно, — поправила Маринетт. — Яблочный пирог — моё лучшее блюдо. — Ты могла бы меня им угостить, а не только ведьму. — Ты не ведьма. — А мог бы быть. Ради такого пирога — согласен на переквалификацию. Она засмеялась — впервые за долгое время легко, свободно, без горечи. — Пошли, — сказала она. — Нам ещё на вершину. — Пошли. Они поднялись выше — туда, где воздух был разреженным, а снег лежал даже летом.

***

Глава 13: Тропа тысячи встреч Шестой день в горах — Змеиный хребет Горы оказались не только опасными. Они были живыми. И у них было чувство юмора. Мрачное, странное, иногда смертельное — но всё же. — Ты слышишь? — спросил Адриан, когда они вышли на очередное плато, заваленное серыми валунами. — Пение, — ответила Маринетт, прислушиваясь. — Красивое. Очень. — Слишком красивое. Из-за камней вышли три девушки. Они были прекрасны — длинные волосы, струящиеся одежды, лица, которые хотелось рассматривать вечно. У одной волосы были цвета меди, у другой — воронова крыла, у третьей — спелой пшеницы. — Путники, — пропела медноволосая. — Какие усталые. Какие голодные. — Идите к нам, — подхватила черноволосая. — Мы накормим вас. Обогреем. — И никогда не отпустим, — закончила третья, и в её улыбке мелькнуло слишком много зубов. — Три дивы, — тихо сказал Адриан. — Не смотри им в глаза. — Я знаю, — ответила Маринетт, глядя себе под ноги. — Они питаются эмоциями. И телами. — И телами, да. Тоже вкусно, наверное. Дивы приближались — бесшумно, скользя над землёй, будто у них не было ног. — Мужчина, — пропела черноволосая, касаясь плеча Адриана. — Такой горячий. Огненный. — Женщина, — медноволосая протянула руку к Маринетт. — Холодная, как лёд. Интересно, какая ты на вкус? — Не знаю, — спокойно ответила Маринетт. — А вы на вкус какие? Дивы замерли. — Что? — переспросила пшеничноволосая. — Я спрашиваю, какие вы на вкус. Потому что если мы собираемся кого-то есть, то давайте хотя бы обменяемся дегустационными заметками. Адриан подавил смешок. — Ты... ты не боишься? — спросила черноволосая, убирая руку. — Боюсь. Но боюсь не вас. Вы слишком красивые, чтобы быть страшными. — Маринетт наконец подняла глаза. — Вы несчастны, да? Дивы переглянулись. — Что? — снова спросила медноволосая, но уже неуверенно. — Вы поёте о любви, но в ваших голосах нет тепла. Вы приглашаете к себе, но ваши руки холодные. Вы говорите, что накормите, но сами выглядите голодными. — Маринетт сделала шаг вперёд. — Вас кто-то проклял? Или вы сами выбрали эту жизнь? Пшеничноволосая дива опустила глаза. — Мы... мы не помним, — сказала она тихо. — Мы просто всегда были здесь. Всегда голодные. Всегда одинокие. — И вы едите путников, потому что не знаете, как ещё заполнить пустоту? Дивы молчали. Адриан смотрел на Маринетт с удивлением. Он видел, как её магия воды пульсирует вокруг неё спокойными, тёплыми волнами — не для атаки, для чего-то другого. Для... сочувствия? — Мы не можем прекратить, — сказала черноволосая. — Если мы не едим, мы исчезаем. — Тогда ешьте камни, — сказал Адриан. — Вон их сколько. — Камни невкусные, — фыркнула медноволосая, но уже без прежней угрозы. — А духи? — спросила Маринетт. — Водяные, огненные? Вы пробовали их? — Они убегают. Быстрые очень. — Понятно. — Маринетт задумалась. — А если мы найдём способ вас накормить без убийств? Вы бы согласились? — Ты не сможешь, — покачала головой пшеничноволосая. — Мы пробовали всё. Всё, кроме... — Кроме? — Кроме снов. Мы слышали, что сны очень питательные. Но никто не отдаёт их добровольно. Маринетт посмотрела на Адриана. Он пожал плечами. — Мои сны — сплошной кошмар, — сказал он. — Вряд ли они вкусные. — А мои? — Маринетт снова повернулась к дивам. — Вы можете взять мои сны. Не все, но немного. Я разрешаю. — Ты умрёшь без снов? — спросила черноволосая. — Нет. Просто буду спать без картинок. Как камень. Это не смертельно. Дивы переглянулись. Потом медноволосая шагнула вперёд, коснулась лба Маринетт кончиками пальцев и... вдохнула. Маринетт почувствовала, как что-то лёгкое, серебристое вытекает из неё — не больно, даже приятно. Как будто она выдохнула то, что давно мешало. — Вкусно? — спросила она, когда дива отстранилась. — Очень, — ответила та с удивлением. — Там... море. И солнце. И кто-то, кто ждёт на берегу. Твои сны красивые. — Оставьте себе. У меня их много. Дивы поклонились — все три, синхронно, будто их учили этому давным-давно в другой жизни. — Проходите, — сказала пшеничноволосая. — Мы не тронем вас. Никогда. — Спасибо, — сказал Адриан, проходя мимо. — И, эй... найдите кого-нибудь с весёлыми снами. Клоунов там. Цирк. Это вкусно, наверное. — Мы попробуем, — серьёзно ответила черноволосая. Они ушли, оставив див стоять на плато — трёх прекрасных дев, которые впервые за сотни лет не были голодными. --- — Ты не перестаёшь меня удивлять, — сказал Адриан, когда они спустились в следующее ущелье. — Я сама себя удивляю, — призналась Маринетт. — Раньше я бы просто ударила водой. А теперь... — Теперь ты печёшь пироги и делишься снами. — Не смейся. — Я не смеюсь. Я... восхищаюсь. Немного. — Немного? — Хорошо, много. Но не привыкай. Она усмехнулась — и в этот момент дорогу им преградил валун. Огромный, серый, покрытый мхом. И у него было лицо. — СТОЙТЕ! — рявкнул валун голосом, от которого задрожала земля. — КТО ИДЁТ? — Путники, — сказал Адриан, потирая уши. — А вы, простите, кто? — Я — ХРАНИТЕЛЬ! — валун приподнялся на невидимых ногах, демонстрируя внушительные размеры. — Я НЕ ПРОПУСКАЮ НИКОГО, КТО НЕ ДОКАЗАЛ СВОЮ СИЛУ! — А что считается доказательством? — спросила Маринетт. — БИТВА! — Валун сделал шаг вперёд, и земля содрогнулась. — СМЕРТЕЛЬНАЯ БИТВА ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ КРОВИ! — Это обязательно? — спросил Адриан, доставая меч. — Может, поговорим? — О ЧЁМ ГОВОРИТЬ? Я КАМЕНЬ! У МЕНЯ НЕТ ИНТЕРЕСОВ! — А камни не устают стоять на одном месте тысячу лет? — спросила Маринетт, убирая руку с меча. — Не скучно вам? Валун замер. — Скучно? — переспросил он уже не так громко. — Ну да. Вы стоите здесь, наверное, с момента создания барьера. Все проходят мимо, никто не разговаривает. Только бьются и умирают. — Маринетт подошла ближе, присела на корточки перед валуном. — А что вы видите? Какие звёзды ночью? Какие птицы садятся на вас отдохнуть? — Птицы... — валун задумался. — Птицы иногда садятся. Одна особенно. С белой грудкой. Она поёт по утрам. — Видите, а вы говорите — нет интересов. Валун молчал долго. Так долго, что Адриан уже начал нервничать. — Ладно, — сказал валун наконец. — Проходите. Только... если увидите ту птицу с белой грудкой, скажите ей, что камень скучает. Она давно не прилетала. — Обязательно, — серьёзно ответила Маринетт. Они обошли валун — тот даже подвинулся, освобождая дорогу. — Ты только что поговорила с камнем, — сказал Адриан, когда они отошли на безопасное расстояние. — Я поговорила с хранителем. — С камнем. — Он не простой камень. У него была душа. Ты не чувствовал? — Я чувствовал только желание убежать. — Потому что ты не умеешь слушать. — А ты умеешь? — Учусь, — ответила Маринетт. --- Дальше было болото. Небольшое, в низине между скалами, с водой цвета крепкого чая и запахом гниющих листьев. — Не нравится мне это место, — сказал Адриан. — Мне тоже, — согласилась Маринетт. — Но тропа ведёт через него. Она ступила на моховую кочку — и вода вокруг закружилась воронкой. Из центра воронки поднялась женщина. Мокрая, зелёная, с волосами из тины и глазами-омутами. — Болотная дива, — выдохнул Адриан. — Утоплю, — сказала женщина беззлобно, как о погоде. — Всех утоплю. Это моя работа. — А можно не надо? — спросила Маринетт. — У нас важное задание. — У всех важное, — дива зевнула, обнажая зелёные зубы. — А тонуть всё равно надо. Я одна здесь, скучно. Хочется компании. — А если мы посидим с вами? Поболтаем? Не тонуть, а просто... поговорим? Дива посмотрела на неё с подозрением. — Зачем? — Вы сказали — скучно. Мы можем рассказать вам истории. Про наш мир, про кланы, про то, что за горами. — Маринетт села на корточки у воды, на безопасном расстоянии. — Вы давно здесь? — Давно. — Дива опустилась обратно в воду, оставив над поверхностью только голову. — Очень. Ещё до барьера. — И никто не приходил? — Приходили. Умирали. Тонули. — Она пожала плечами. — Неинтересно. Все одинаковые. Боятся, кричат, тонут. — А мы не боимся, — сказал Адриан, тоже присаживаясь. — Врёшь, боишься. — Немного. Но не вас. Вас мне почему-то жалко. Дива удивилась. На её лице впервые появилось что-то кроме скуки. — Жалко? — Ну да. Вы одна. Вода холодная. Никто не приходит просто поговорить. — Адриан помолчал. — Мы можем остаться на час. Расскажем вам про огненных духов, которые орут. Это весело. — Рассказывайте, — сказала дива, и в её голосе появился интерес. Они рассказывали. Про духов, про медведицу, про ведьму, про пирог. Дива слушала, изредка кивая, и её зелёные волосы начинали светлеть. — Ты хорошая, — сказала она Маринетт, когда час прошёл. — Не хочу тебя топить. — Спасибо. — Иди. И его веди. — Она кивнула на Адриана. — Только осторожно. Дальше — череп с цветами. Он чихает. Не чихайте в ответ. — Спасибо за предупреждение, — сказала Маринетт. Они пошли дальше — мимо болота, мимо тихой воды, в которой больше не водилась злоба. Дива смотрела им вслед. И, кажется, улыбалась. --- Череп с цветами нашёлся на каменном выступе. Он был огромным — явно не человеческим, скорее принадлежал какому-то древнему великану. Из глазниц, ноздрей и рта росли цветы. Красные, жёлтые, лиловые — яркие, красивые, с тяжёлым, душным ароматом. — Не подходи, — сказал Адриан, хватая Маринетт за руку. — Я и не собиралась. Череп чихнул. Звук был похож на раскат грома, и вместе с ним в воздух взметнулось облако золотистой пыльцы. Маринетт успела создать ледяной щит — прозрачный, плотный, он встал перед ними стеной. Пыльца осела на льду, и цветы — маленькие, яркие — начали прорастать прямо из замёрзшей воды. — Если бы не щит, — тихо сказала Маринетт, — эти цветы росли бы в наших лёгких. — Спасибо, что спасла мне жизнь, — сказал Адриан. — Сочтёмся. Череп чихнул снова. И снова. Он не мог остановиться — чихал раз за разом, и каждый раз новая волна пыльцы накрывала их убежище. — Нужно что-то делать! — крикнул Адриан. — А что мы можем? Убить его? — Он уже мёртвый! Это череп! Маринетт смотрела на цветы, которые росли из щита. Красивые. Живые. Страшные. — Слушай, — сказала она вдруг, обращаясь к черепу. — А ты чихаешь, потому что тебе плохо? Череп замер. — Или потому что хочешь, чтобы кто-то обратил на тебя внимание? Тишина. — Может, ты просто одинок? И все, кто подходят, умирают, а ты остаёшься. Никто не говорит с тобой, не смотрит на цветы. Череп чихнул — но слабее, словно неуверенно. — Мы можем собрать для тебя букет, — сказала Маринетт. — Твои цветы очень красивые. Если мы их аккуратно срежем и поставим в воду, они будут жить долго. А ты... ты сможешь смотреть на них и не чихать. Череп молчал. Потом его челюсть медленно открылась — и из неё выкатился маленький хрустальный нож. Острый, тонкий, идеальный для срезания цветов. — Он согласен, — прошептал Адриан. — Иди сюда, — сказала Маринетт, отодвигая щит. — Будем работать вместе. Они срезали цветы аккуратно, с любовью. Маринетт выбирала самые яркие, Адриан сжигал те, что начинали увядать. Череп смотрел на них своими пустыми глазницами и, кажется, улыбался — насколько может улыбаться череп. — Вот, — сказала Маринетт, когда букет был готов — огромный, пёстрый, пахнущий жизнью. — Мы поставим его вон в ту расщелину. Там есть вода. Он простоит долго. Череп кивнул — челюсть клацнула один раз. И вдруг из его правой глазницы выпал цветок. Не такой, как остальные — маленький, белый, с серебристыми прожилками. — Это тебе, — сказала Маринетт, поднимая его. — Спасибо. Она повертела цветок в руках, понюхала — пахло звёздами и утренним снегом. — Можно, я подарю его своему спутнику? — спросила она у черепа. Череп клацнул — «да». Маринетт протянула цветок Адриану. — Держи. — Мне? — он удивился, взял цветок, повертел. — Зачем? — За то, что ты идёшь со мной. И не бросаешь. Даже когда я разговариваю с камнями и черепами. — Ты разговариваешь со всеми подряд. Я уже привык. — Он спрятал цветок за пазуху, бережно, почти нежно. — Спасибо. — Не за что. Адриан цокнул. Маринетт не поняла — то ли он засмущался, то ли просто воздух показался слишком сухим. Они пошли дальше. А за их спинами череп смотрел на букет в расщелине и, возможно, впервые за тысячу лет не хотел никого убивать. --- Гномы нашли их вечером. Маленькие, бородатые, в шапках-колпаках и кожаных фартуках. Они выскочили из-под земли — прямо у ног Адриана, — и заверещали: — СТОЙ! КТО ИДЁТ! ПАРОЛЬ! — Мы не знаем пароля, — сказал Адриан. — НЕТ ПАРОЛЯ — НЕТ ПРОХОДА! — заверещали гномы хором. — А что, если я покажу фокус? — спросил Адриан, присаживаясь на корточки. — ФОКУС? — Гномы переглянулись. — КАКОЙ ФОКУС? Адриан щёлкнул пальцами, и над его ладонью вспыхнул маленький огонёк. Гномы ахнули. Он щёлкнул ещё раз — огонёк превратился в бабочку. Ещё раз — в крошечного дракона, который пыхнул дымом в бороду ближайшему гному. — Это МАГИЯ! — закричали гномы в восторге. — ОН МАГ! ОН ХОРОШИЙ МАГ! — А она? — спросил один, показывая на Маринетт. Она вздохнула, подняла руку — и из её пальцев вырос ледяной цветок. Точно такой же, как тот, что она подарила Адриану. — ТОЖЕ МАГ! — закричали гномы. — ОНА ХОРОШАЯ МАГИНЯ! — Магиня? — переспросила Маринетт. — НУ ДА, ЖЕНСКИЙ РОД ОТ МАГА! — Ладно, пусть будет магиня. Гномы расступились, образуя коридор. — ИДИТЕ! ВЫ ХОРОШИЕ! ТОЛЬКО ОСТОРОЖНО ТАМ, ДАЛЬШЕ! — А что дальше? — спросил Адриан. — КУВШИНКИ! — гномы замахали руками. — ПРЫГАЕШЬ — МЕНЯЕШЬСЯ! МЛАДЕНЕЦ, СТАРУХА, ПОДРОСТОК, ОПЯТЬ ВЗРОСЛЫЙ! НЕ ПРЫГАЙТЕ ЛИШНИЙ РАЗ! — Спасибо за совет! — крикнул Адриан. Гномы засмеялись и провалились под землю — так же внезапно, как появились. --- Они вышли к озеру. Небольшому, круглому, с водой такого синего цвета, что казалось — на дне лежит кусок неба. По воде плавали кувшинки. Огромные, белые, с золотыми сердцевинами. — Вот и испытание, — сказал Адриан. — Нужно перепрыгнуть с одной на другую. — А если промахнёмся? — Упадём в воду? Это не страшно. — Нет, я про гномов. Они сказали — прыгаешь, меняешься. — А, точно. Они посмотрели на кувшинки. Те смотрели в ответ — бездумно, красиво, загадочно. — Я первая, — сказала Маринетт. — Нет, я. — Я легче, если упаду — меньше шансов, что кувшинка перевернётся. — А если ты упадёшь и станешь младенцем? Я не умею носить младенцев. — А я не умею быть младенцем. Так что давай вместе? Они прыгнули одновременно — на разные кувшинки. Маринетт приземлилась идеально — ноги на середине цветка, руки в стороны для равновесия. Кувшинка качнулась, но выдержала. — Получилось! — крикнул Адриан со своей. Он прыгнул дальше. Она — за ним. Пять прыжков. Десять. Пятнадцать. На двадцатой кувшинке Адриан поскользнулся. Он упал в воду — и вынырнул... Младенцем. — А-гу, — сказал младенец Адриан, глядя на неё огромными зелёными глазами. — Ты шутишь, — сказала Маринетт. — А-гу-гу. Она вытащила его из воды — мокрый свёрток, крошечный, лёгкий, с мокрыми светлыми волосами и кулачками, которые сжимались и разжимались в такт его дыханию. — Адриан, это не смешно. Нам нужно идти дальше. — А-гу. — Ты не можешь говорить. Ты бесполезен. — А-гу! — обиженно. Маринетт посадила его на следующую кувшинку — младенец сидел, болтал ножками и улыбался беззубым ртом. — Ладно, — вздохнула она. — Прыгай снова. Только на этот раз не падай. Он прыгнул — маленькое тельце взлетело в воздух, шлёпнулось на следующую кувшинку — и вырос. Подросток. Тот же Адриан, но лет четырнадцать — худой, долговязый, с ломающимся голосом. — Это было странно, — сказал он голосом, который то повышался, то понижался. — Я чувствую... прыщи. У меня прыщи? — Не важно. Прыгай дальше. — Я боюсь. — Боишься? Ты, который лез на медведицу, боишься кувшинок? — Я тогда был взрослым! А сейчас я подросток! У меня гормоны! — ПРЫГАЙ! Он прыгнул. На середине полёта он начал стареть — морщины, седина, сгорбленная спина. Приземлился он уже стариком — тяжело, с кряхтением. — Ноги не слушаются, — пожаловался старик Адриан. — И спина болит. И зубов нет. — Ещё один прыжок, — сказала Маринетт. — Ты вернёшься в нормальное состояние. — А если нет? — Тогда будешь вечно стариком. — Ты жестокая. — Я честная. Прыгай. Старик Адриан прыгнул — медленно, неуклюже, но прыгнул. И приземлился уже собой — двадцатилетним, здоровым, с цветком за пазухой, который не пострадал. — Я вернулся, — выдохнул он. — Я... мне кажется, я понял, что такое жизнь. — Серьёзно? — Да. Младенцем страшно. Подростком — глупо. Стариком — больно. А взрослым — просто. Нужно ценить «просто». — Ты мог понять это без кувшинок. — Но с кувшинками веселее. Он улыбнулся — и прыгнул на последнюю кувшинку, к берегу. Маринетт — за ним. Они вышли на твёрдую землю — мокрые, уставшие, но живые. — Сколько нас ещё ждёт? — спросил Адриан. — Не знаю. Но мы справимся. — Откуда уверенность? — Потому что мы ещё не умерли. — Маринетт посмотрела на него. — И потому что ты всё ещё здесь. Не сбежал. — Я не сбегаю, Дюпен-Чен. Я иду вперёд. Даже если рядом ведьмы, камни, черепа и кувшинки, которые превращают меня в младенца. — Это был самый странный день в моей жизни. — У тебя была скучная жизнь. — Была, — согласилась Маринетт. — Теперь нет.

***

Глава 14: Волчья Дива и последний танец Седьмой день в горах — предвершинное плато Ночь опустилась внезапно — не сумерками, не градиентом от синего к чёрному, а резко, будто кто-то щёлкнул выключателем. Звёзды, которые горели всю дорогу, вдруг погасли. Луна — та, что была бледным пятном на небосводе — тоже исчезла. — Я ничего не вижу, — сказал Адриан, выставляя вперёд руку с огнём. Пламя осветило только их лица и кусок каменистой тропы в трёх шагах. — Я тоже, — ответила Маринетт, создавая ледяной фонарь — шар, который светился холодным голубым светом. — Ветра нет. Звуков нет. Даже моя вода молчит. — Плохо. — Очень. Из темноты шагнула она. Сначала Маринетт увидела только глаза — жёлтые, горящие, как два угля в печи. Потом — силуэт: высокий, гибкий, с длинными волосами, которые струились по плечам, хотя ветра не было. Потом — лицо: красивое, с высокими скулами, тонкими губами и странной, хищной улыбкой. — Ещё одни, — сказала женщина голосом, похожим на рык. — Люди. В моих горах. — Мы идём к Цветку, — сказал Адриан, вставая вполоборота к Маринетт. — Не хотим проблем. — Проблемы сами вас находят, — женщина шагнула ближе, и свет ледяного шара упал на неё полностью. Волчья Дива. Она была не человеком — это виделось в каждом её движении. Слишком плавном, слишком быстром, слишком опасном. Её одежда была сшита из волчьих шкур, а на поясе висели черепа — маленькие, явно не человеческие, но от этого не менее жуткие. — Ты пахнешь огнём, — сказала она Адриану, принюхиваясь. — И кровью. И страхом. — Она перевела взгляд на Маринетт. — А ты... водой. Холодной. Глубокой. — Она прищурилась. — Интересной. — Мы не интересные, — твёрдо сказала Маринетт. — Мы просто проходим мимо. — Никто не проходит мимо. — Волчья Дива обошла их по кругу, бесшумно ступая по камням. — Волки не пропускают добычу. А я — волчица. — Вы хотите нас убить? — спросил Адриан. — Хочу. — Она обнажила зубы — острые, неестественно белые. — Но не буду. Потому что... — она остановилась напротив Маринетт, — ...ты красивая. Маринетт моргнула. — Что? — Ты красивая, — повторила Волчья Дива, и её голос изменился — стал мягче, почти нежным. — Я никогда не видела таких глаз. Таких волос. Такой... воды. — Послушайте, — сказала Маринетт, делая шаг назад, — я ценю комплименты, но... — Ты не понимаешь, — перебила Волчья Дива, и её жёлтые глаза расширились. — Я не просто говорю. Я... я чувствую. Твоя магия зовёт меня. Твоя холодная, глубокая, спокойная магия. Она как лунный свет на снегу. Как первый лёд на реке. Как... — Она занята, — резко сказал Адриан, выступая вперёд. Волчья Дива посмотрела на него. И засмеялась — низко, хрипло, с рычащими нотками. — Огненный ревнует, — сказала она. — Забавно. Он думает, что может соперничать с волчицей. — Я не ревную, я... — Ты ревнуешь, — перебила Маринетт, и в её голосе появилась усталость. — Но сейчас не время. — Она повернулась к Волчьей Диве. — Я польщена. Правда. Но нам нужно идти. Барьер падает. Люди умирают. — Люди всегда умирают, — Волчья Дива пожала плечами. — А я живу. И буду жить. И я хочу, чтобы ты жила со мной. — Я не могу. — Можешь. Останься. Здесь хорошо. Темно. Тихо. Никто не придёт. Я буду защищать тебя. Кормить. Ласкать. — Вы меня не знаете, — сказала Маринетт. — А ты меня — знаешь? — Волчья Дива склонила голову набок. — Но это не важно. Чувства не требуют знания. Чувства требуют только чувств. — Это не чувства. Это одержимость. — Какая разница? Маринетт молчала. Адриан сжимал рукоять меча. Волчья Дива смотрела на Маринетт так, будто видела в ней всё — прошлое, настоящее, будущее. — Вы пропустите нас? — спросила Маринетт. — Пропущу, — Волчья Дива вздохнула, и в этом вздохе было столько тоски, что Адриан на секунду перестал дышать. — Потому что ты не хочешь оставаться. А я не держу тех, кто не хочет. — Спасибо. — Не благодари. Я не добрая. Я просто... — она провела рукой по воздуху, будто пыталась погладить невидимую морду, — ...влюблённая волчица. А влюблённые волчицы глупые. Она сделала шаг назад, растворяясь в темноте. — Подождите, — сказала Маринетт. — Вы сказали, что не держите тех, кто не хочет. Но вы могли бы нас убить. Почему не убили? Волчья Дива остановилась. — Потому что ты первая, кто назвал меня «вы». Все остальные кричали, бежали, били. А ты сказала «вы». Как равной. — Её голос стал тише. — Никто никогда не считал волчью диву равной. — Вы равны, — сказала Маринетт. — Все, кто живёт — равны. Даже монстры. Волчья Дива замерла. Потом рассмеялась — но мягко, без рычания. — Ты особенная, водяная. — Она шагнула в свет, достала из-за пазухи маленький амулет — волчий зуб на кожаном шнурке. — Возьми. Он поможет. — Что это? — Защита. От того, что дальше. — Волчья Дива протянула амулет Маринетт. — Третий туман. Последний. Он не убивает. Он хуже. — Чем? — Он заставляет людей влюбляться. В первый лучший силуэт. В тень. В собственное отражение. Люди сходят с ума, теряют себя, бродят в тумане вечно, потому что не могут оторваться от того, кого увидели. — И что делает амулет? — Он напоминает, что такое настоящая любовь. Не туманная. — Волчья Дива посмотрела на Адриана. — Или на кого она у тебя там. — У меня нет... — начала Маринетт, но Волчья Дива уже исчезла. Только смех остался — тихий, грустный, волчий. — У тебя есть кто-то? — спросил Адриан, когда они снова остались одни. — Нет. — А она говорила... — Она ошиблась. Маринетт надела амулет — волчий зуб коснулся ключицы, холодный, шершавый. Она не сказала, что когда Волчья Дива говорила о настоящей любви, она почему-то посмотрела на Адриана. И что у Маринетт внутри что-то ёкнуло. Не туманное. Не наваждение. Что-то совсем другое. Но говорить об этом было нельзя. Потому что впереди был последний туман. А в тумане, как сказала Волчья Дива, люди влюбляются в первый лучший силуэт. И Маринетт боялась, что её силуэтом окажется он. --- Они вошли в туман через час. Он был другим — не серым, не белым, а золотистым, тёплым, пахнущим мёдом и чем-то сладким, отчего кружилась голова. — Не дыши глубоко, — сказал Адриан, зажимая нос рукавом. — Это магия. Очень сильная. — Я знаю. — Маринетт задержала дыхание, но воздух проникал сквозь кожу, сквозь поры, сквозь магический барьер. И туман начал показывать. Сначала Маринетт увидела берег. Море. Дом, в котором она выросла. Маму, которая махала ей с крыльца. — Иди сюда, — сказала мама. — Я соскучилась. — Это не ты, — прошептала Маринетт, но ноги понесли её вперёд. — Стой, — Адриан схватил её за руку. — Это обман. — Я знаю, но... — Но? — Она так похожа. — Не смотри. Закрой глаза. Маринетт закрыла. В темноте веками чужие голоса стали громче: мамин, папин, дядин — все звали её домой, говорили, что она достаточно сделала, что можно вернуться. — Я не вернусь, — сказала она себе. — Я иду к цветку. Я спасаю барьер. — Зачем? — спросил голос, похожий на её собственный. — Кому ты нужна? Они даже не поблагодарят. Они забудут. — Мне всё равно. — Ты врёшь. — Может быть. Но я всё равно иду. Рука Адриана сжимала её ладонь — горячая, сухая, живая. Маринетт держалась за неё, как за якорь. — Адриан, — сказала она. — Что ты видишь? — Маму, — ответил он глухо. — И отца. И себя — маленького, который играет во дворе. И... тебя. — Меня? — Ты стоишь на берегу озера. Смеёшься. Протягиваешь мне руку. — Его голос дрогнул. — Ты говоришь: «Иди за мной. Здесь безопасно». — Не ходи, — сказала Маринетт. — Это не я. — Я знаю. Но похоже. Очень. — Держись за меня. Не отпускай. Он не отпускал. Туман шептал, манил, обещал. Он показывал им их мечты — дом, покой, любовь, безопасность. Всё, чего они боялись хотеть. Всё, чего стеснялись желать. Маринетт видела себя — в белом платье, с цветами в волосах, рядом с кем-то, чьего лица не могла разглядеть. И почему-то ей казалось, что этот кто-то пахнет огнём. — Не смотри, — сказал Адриан, будто прочитал её мысли. — Не смотрю. — Врёшь. — И ты врёшь. — Я знаю. Они шли — почти вслепую, держась за руки, спотыкаясь о камни, которые туман превращал в мягкие подушки. Амулет на груди Маринетт нагрелся — волчий зуб пульсировал в такт её сердцу. «Настоящая любовь», — вспомнила она слова Волчьей Дивы. — «Не туманная». — Что такое настоящая любовь? — спросила она вслух. — Не знаю, — ответил Адриан. — Наверное, когда ты готов идти за человеком даже в туман, который хочет тебя украсть. — Это не любовь. Это верность. — А есть разница? Маринетт не ответила. Она думала о том, что если бы ей пришлось выбирать — остаться в тумане с иллюзией или идти дальше с живым, горячим, раздражающим Адрианом — она бы выбрала второе. Даже не задумываясь. И это пугало больше, чем любой монстр. — Свет, — сказал Адриан. Она открыла глаза. Туман рассеивался — золотистые клочья таяли в воздухе, открывая чистое небо и вершину. Совсем близко. Они стояли на краю плато, и в сотне метров от них начинался последний подъём. — Мы прошли, — сказала Маринетт. — Мы прошли, — повторил Адриан. Они посмотрели друг на друга. Рука в руке. Волчий амулет на груди. Цветок за пазухой Адриана — тот самый, подаренный черепом, — всё ещё был жив. — Ты отпустишь? — спросил он. — Нет, — ответила Маринетт. — Пока не выйдем на вершину. — А после? — После... не знаю. — Достаточно, — сказал Адриан. Они пошли дальше — вместе. Туман остался позади. А впереди был Цветок Пепельной Луны. И плата, о которой говорила медведица. Но это уже будет завтра. А сегодня — сегодня они просто шли. Рука в руке. Огонь и вода.

***

Глава 15: Цветок Пепельной Луны Там, где кончается мир Они вышли на вершину. Рука в руке. Пальцы сцеплены так, что белые костяшки торчат наружу. Грязные. Мокрые. Дрожащие. Но вместе. И больше ничего не важно. Вершина оказалась плоской, как стол. Ни снега. Ни ветра. Тишина — такая плотная, что закладывает уши. И посреди этой пустоты — цветок. Маринетт смотрела на него и не могла дышать. Он был некрасивым. Не в том смысле, что уродливым — в том, что его красота была не для живых. Лепестки — цвет пепла, старого пепла, который остаётся после того, как всё сгорело. Стебель — чёрный, как обугленная кость. И свет — слабый, серебряный, больной. Он не горел. Он умирал у них на глазах. Цветок Пепельной Луны. — Мы дошли, — сказал Адриан. Голос сел. Слова выходили хрипом. — Ага, — ответила Маринетт. И не отпустила его руку. — Дошагали. Они смотрели на цветок. Всего несколько шагов. Самых последних. Антабас не появился. Он был здесь всегда. Тихий. Незаметный. Как голос в голове, который ты принимаешь за свой собственный. — Устали, — сказал он. Не спросил. Сказал. И это было правдой. Такой правдой, что у Маринетт заныли зубы. — Устали так, что не помните, когда не уставали. Потеряли столько, что не помните, что теряли. — Пауза. Тихая. Добрая. Почти любящая. — Положите цветок. Он не стоит того, что вы уже отдали. И того, что ещё отдадите. — Уйди, — сказала Маринетт. — Я не могу. Я — это вы. Ваша усталость. Ваше желание спать. Ваша память о том, как хорошо было просто лежать и ничего не чувствовать. Адриан моргнул. Один раз. Второй. Веки не поднимались. — Не слушай, — Маринетт тряхнула его за плечо. — Тряхнула сильно. Почти ударила. — Это он. Это не ты. — А ты уверена? — спросил Антабас. И Маринетт вдруг поняла, что не уверена. Совсем. Ни в чём. Она смотрела на Адриана. На его лицо — бледное, измученное, красивое даже сейчас, даже с красными глазами и потрескавшимися губами. И думала: «Он устал. Так устал. Может, правда — хватит? Может, если я просто закрою глаза, всё пройдёт?» — Нет, — сказала она вслух. Громко. Чтобы себя разбудить. — Нет. Мы не для этого сюда шли. Она сделала шаг к цветку. И мир рухнул. Не метафорически. Буквально. Камни под ногами исчезли. Вместо вершины — бездна. Вместо неба — пустота. Она летела. Падала. Где-то далеко, очень далеко, чей-то голос кричал её имя. «Это не по-настоящему», — подумала она. Но страх был настоящим. Холодный пот на спине — настоящим. Желудок, ушедший в пятки — настоящим. — Ты уже упала, — сказал Антабас. — Ты уже разбилась. Ты умерла три дня назад, в лесу, когда тебя чуть не раздавило деревом. Всё остальное — это твой предсмертный сон. Проснись. И она почти поверила. Потому что это имело смысл. Потому что всё, что происходило — боги, проклятия, цветок, этот мальчик, который смотрел на неё так, будто она была солнцем — не могло быть правдой. Такое не случается с ней. С Маринетт, которую бросили. Которую предали. Которую никто никогда не выбирал. «Проснись», — подумала она. И закрыла глаза. — ...нет... Голос. Далеко. Тонкий, ломкий. — ...нет, пожалуйста... не надо... Адриан. Она открыла глаза. Она стояла на коленях у края обрыва — настоящего обрыва, до которого оставался один шаг. Адриан держал её за руку. Держал так, что трещали кости. Его лицо было мокрым. Не от пота. От слёз. — Ты чуть не шагнула, — сказал он. — Ты чуть не шагнула, Маринетт. Ты меня слышишь? Она слышала. И что-то внутри неё — маленькое, затравленное, но живучее — щёлкнуло. — Не отпускай, — сказала она. — Никогда, — ответил он. И в этом слове не было ничего, кроме правды. Антабас ударил снова. Теперь — по Адриану. Маринетт видела, как его глаза становятся стеклянными. Как пальцы разжимаются. Как он опускается на колени, обхватывает голову руками и начинает раскачиваться — туда-сюда, туда-сюда, как ребёнок, которого ударили. — Он сказал... — прошептал Адриан. — Он сказал, что я убил её. — Кого? — Маму. Это я убил маму. Потому что плакал. Потому что звал её. Потому что не дал ей уйти спокойно. — Это неправда. — Я знаю. Но я чувствую. Я чувствую вину. Всю. Каждую каплю. Она тяжёлая, Маринетт. Она тяжёлая, как горы. Она подползла к нему. Взяла его лицо в ладони. Ледяными, дрожащими руками. — Слушай меня. Ты ничего не убивал. Ты был ребёнком. Ребёнком, который любил маму. Это не преступление. Это — единственное, что в нас есть человеческого. — Она умерла, потому что я... — Нет, — Маринетт сказала это так жёстко, что он замолчал. — Нет. Ты не заслуживаешь этой вины. Отдай её мне. — Что? — Отдай. Я поношу. У меня широкая спина. Я справлюсь. Он посмотрел на неё. И заплакал. По-настоящему — громко, некрасиво, взахлёб, как плачут только раз в жизни, когда рушится стена, которую строил годами. Она обняла его. Просто обняла. Не говорила «всё будет хорошо». Потому что это было бы враньём. — Надо идти, — сказала она через минуту. — К цветку. — Я не могу. Ноги не идут. — Я понесу. — Ты смешная. — Знаю. Она встала. Потянула его за собой. Он поднялся — шатаясь, хватаясь за неё, как за единственное твёрдое в мире, которое не утонуло. Они сделали шаг. Второй. Третий. Антабас завыл. Он больше не уговаривал. Не шептал. Он кричал — всеми страхами, всей болью, всей чернотой, которую они копили в себе годами. Маринетт видела отца, который сказал: «Ты ни на что не годна». Видела мать, которая отвернулась. Видела клан, который её вышвырнул. Видела каждое предательство, каждую насмешку, каждую ночь, когда она смотрела в потолок и думала: «Почему меня никто не любит?» Адриан слышал, как отец кричит: «Ты слабак». Видел пустой гроб матери. Чувствовал холод одиночества, которое длилось годами. Но они шли. — Я ненавижу тебя, — сказала Маринетт цветку. — Я ненавижу этот мир. Я ненавижу богов, которые придумали это испытание. Я ненавижу, что должна быть сильной. Я устала быть сильной. Я хочу, чтобы кто-то был сильным за меня. Хотя бы раз. — Я здесь, — сказал Адриан. И его голос был твёрдым. — Я сильный. За нас обоих. — Ты врёшь. Ты дрожишь. — Я дрожу. Но иду. Они дошли. Маринетт протянула руку. Лепестки коснулись её пальцев — холодные, как пепел. Как смерть. Как всё, что они пережили. Антабас закричал. И мир взорвался серебряным светом. Не красивым — ослепляющим, режущим, от которого закружилась голова. А потом — тишина. Настоящая. Глубокая. Такая, в которой слышно, как бьётся сердце. Цветок был у неё в руке. Светился слабо, устало. Как свеча на последнем дыхании. — Мы сделали это, — сказала Маринетт. Улыбнулась. — Мы... Ноги подкосились. Она упала не красиво. Не кинематографично. Просто — ноги перестали быть ногами, и она осела на камни, как пустой мешок. — Маринетт? Адриан опустился рядом. Схватил за плечи. Встряхнул. — Маринетт, не смей. Не смей сейчас. — Я не... — Она хотела сказать «я не специально», но губы не слушались. Язык стал ватным. — Ты бледная. Слишком бледная. — Я всегда бледная. Водяная... — Нет. Не такая. — Он коснулся её щеки. Она была ледяной. Не просто холодной — мёртвой, как камень зимой. — Почему ты холодная? Почему ты вся холодная? Она смотрела на него и не понимала, о чём он говорит. Ей было тепло. Странно, неестественно тепло, как под одеялом, когда за окном мороз. — Адриан... — Она хотела сказать что-то важное. Самое важное. Но слова не шли. — Не говори ничего. Всё будет хорошо. Я... я отогрею тебя. Я умею. Я огонь. Помнишь? В лесу получилось. Получится и сейчас. Он прижал её к себе. Сильно. Так сильно, что затрещали рёбра. И огонь пошёл из него в неё — горячий, живой, обжигающий. Но она не согревалась. Потому что проблема была не в тепле. — Слишком много, — прошептала она. — Я отдала слишком много. Магии. Крови. Себя. Ничего не осталось. — Не говори так. — Но это правда. — Мне плевать на правду. Я не отпущу. Она попыталась засмеяться. Вышел кашель. — Ты всегда был упрямым... — Научился у тебя. Она лежала у него на руках. Смотрела на небо. Там загорались звёзды — одна за другой, как глаза, которые открываются и смотрят на неё. «Красиво», — подумала она. — «Жалко, что я не увижу их все». — Адриан. — Мм? — Ты... ты должен жить. Дальше. Без меня. — Нет. — Послушай... — Я сказал — нет. — Его голос дрогнул. Сломался. — Ты не оставишь меня. Не сейчас. Не после всего. Ты обещала. Ты сказала, что мы команда. Ты сказала — вместе. — Я знаю. Я врала. Он замер. — Что? — Я врала. — Её губы дрожали. Глаза мокли. — Потому что не знала, будет ли это «вместе» на самом деле. Но я надеялась. Я так надеялась... — Не надо, — он зажмурился. Крепко. Так, что пошли белые круги. — Пожалуйста. Я не выдержу. Я не выдержу без тебя, Маринетт. — Выдержишь, — сказала она тихо. — Ты сильный. Самый сильный из всех, кого я знаю. Только не показывал никому. Притворялся дурачком. А сам... — Она не договорила. — Маринетт. — Он открыл глаза. В них стояли слёзы. Не огонь. Слёзы. — Скажи мне, что делать. Я всё сделаю. Я достану другую луну. Я принесу другого бога. Я... я сожгу этот мир к чёртовой матери, если надо. Только скажи — что. — Просто... — Она подняла руку. Ледяную, почти прозрачную. Коснулась его щеки. — Побудь со мной. Ещё немного. Пока я не... Она не договорила. Не смогла. — Пока ты не — что? — спросил он. — Пока ты не — что, Маринетт? Она улыбнулась. Грустно. Устало. Так, что у него разорвалось сердце. — Пока я не превратилась в воспоминание. Тишина. Тяжёлая. Мокрая. Такая, в которой слышно, как плачет время. Адриан сжал её в объятиях. Прижал к груди — туда, где билось его сердце. Быстро. Испуганно. Живо. — Тогда не превращайся, — прошептал он ей в волосы. — Пожалуйста. Не превращайся. Она уже не ответила. Её рука упала. Цветок выскользнул из пальцев и покатился по камням. Тихо. Мерно. Как секундная стрелка, которая добежала до конца. Адриан не двигался. Он сидел на вершине мира, прижимая к себе тело девочки, которая тащила его через горы, через лес, через боль. Которая врала ему, что всё будет хорошо. Которая любила его. Которую он никогда не называл «любимой», потому что боялся. Он не плакал. Он сидел и смотрел в одну точку — на цветок, который замер в трёх шагах, светясь серебром, как насмешка. — Ты, — сказал он цветку. — Это ты виноват. Цветок молчал. — Ты забрал её. Ты. Зачем он тебе? Он тебе нужен был? Нужен? — Голос ломался, превращался в шёпот, в хрип, в нечеловеческий звук, похожий на вой. — Отдай. Отдай её обратно. Тишина. Он посмотрел на Маринетт. На её лицо. Спокойное. Мирное. Такое, каким оно никогда не было при жизни. Она всегда хмурилась, всегда нервничала, всегда сжимала кулаки. А теперь — расслабилась. «Она ушла, — подумал он. — Она правда ушла. И не вернётся. Никогда. Ни завтра, ни через год, ни через тысячу лет. Никогда». И тогда он закричал. Не словами. Звуком — глухим, страшным, который вырывался из груди, раздирая горло. Он кричал на луну, на звёзды, на пустое небо. Кричал, пока не кончились силы. Пока голос не сел навсегда. Потом тихо, очень тихо сказал: — Я люблю тебя. В первый и последний раз.

***

Глава 16: Домой Кольцо на пальце Адриана было семейным артефактом — подарок отца на совершеннолетие, о котором он почти забыл. Старая магия, сплетённая с кровью Агрестов, позволяла владельцу вернуться домой из любого места. Один раз. В час величайшей нужды. Адриан активировал его, даже не думая. Он не помнил, как сжал пальцы. Не помнил, как серебряный свет охватил их, забирая с вершины, унося прочь от ветра и звёзд. Он помнил только её — холодную, лёгкую, почти невесомую в его руках. Помнил цветок, зажатый в её безжизненных пальцах. А потом — свет погас. Они стояли на центральной площади Пылающего Утеса. Толпа замерла. Клан Огня и Клан Воды — все, кто ждал, кто надеялся, кто уже начал терять веру — смотрели на двоих, появившихся из ниоткуда. Глаза Клана Огня были влажными. Глаза Клана Воды — сухими, но полными такого ужаса, какого Адриан никогда не видел. — Нет, — выдохнула Сабина Дюпен-Чен. Она шагнула вперёд — и остановилась, потому что ноги отказались её слушать. Габриэль Агрест вышел из толпы. Подошёл к сыну. Посмотрел на Маринетт — бледную, неподвижную, с закрытыми глазами. — Ты принёс цветок, — сказал он тихо. — Она взяла его, — ответил Адриан. Голос его был пустым. — Она дошла до конца. Схватила. Убила Антабаса. И... — он запнулся, потому что следующее слово не хотело выходить, — ...умерла. Тишина. Такая глубокая, что слышно было, как падают искры из факелов. — Отдай её нам, — голос матери Маринетт разорвал тишину. Сабина стояла прямо, смотрела в глаза Адриану, и в её взгляде не было ненависти. Только горе. Такое огромное, что оно не оставляло места для других чувств. — Отдай мою дочь. Адриан не двинулся с места. — Она не одна, — сказал он. — Я обещал. Я обещал, что мы будем вместе. — Сын... — начал Габриэль. — Нет. — Адриан поднял голову. — Вы просили цветок. Вот он. — Он осторожно высвободил его из пальцев Маринетт и протянул отцу. — Восстанавливайте барьер. А она... она идёт со мной. — Куда? — спросила Сабина. — В её дом. — Адриан посмотрел на женщину, которая была так похожа на Маринетт — те же глаза, та же линия губ, та же упрямая складка между бровями. — В Озерную Гавань. Её должны проводить её люди. Он шагнул вперёд — медленно, неся тело Маринетт так бережно, будто она могла проснуться от любого резкого движения. Толпа расступилась. Клан Огня — те, кто всю жизнь смотрел на клан Воды свысока, кто считал их слабаками и трусами — склонял головы, когда мимо проходил наследник с мёртвой девушкой на руках. Клан Воды — те, кто не доверял огненным, кто ждал подвоха в каждом их шаге — молчал. Потому что невозможно было смотреть на лицо Адриана Агреста и сомневаться в его горе. Оно было таким же глубоким, как их собственное. --- Они шли до Озерной Гавани три часа. Короткий путь через горный перевал, который раньше занимал день. Адриан не чувствовал времени. Он чувствовал только тяжесть в руках — не физическую, ту, что внутри. Маринетт в его руках становилась всё холоднее. Вода не должна была замерзать. Но она замерзала. Жители Озерной Гавани вышли встречать их за воротами. Старейшины, воины, дети — все, кто мог идти. Они стояли молча, и их молчание было тяжелее любых криков. Сабина шла рядом с Адрианом, но не просила отдать тело. Она понимала: этот мальчик нёс её дочь через горы, через туман, через смерть. Он имеет право нести её и до дома. Дядя Маринетт, глава клана, встретил их у главного дома. Он был бледен, как полотно, но держался прямо. — Положите её на стол, — сказал он. — В доме. Где она выросла. Адриан вошёл. Комната была светлой — светлой сейчас, хотя за окном стояла ночь. Чистой, как день, который вместе видел их в последний раз. Высокие окна, балкон, выходящий на озеро. Простая деревянная кровать, на которой Маринетт спала девятнадцать лет. Он положил её на кровать — осторожно, как хрупкий цветок, которым она и была. Её руки сложили на груди. Волосы расправили. Веки закрыли — теперь она выглядела так, будто спала. Как тогда, в лагере после тяжёлого дня. Только теперь она не проснётся. Адриан стоял у кровати, глядя на неё. Весь клан Воды стоял за его спиной, но никто не произносил ни слова. И тогда он понял: больше ждать нечего. Прощаться не с кем. Она уже там, куда не доходят ни вода, ни огонь. — Время пройдёт, — сказал он тихо, будто отвечая на её последние слова. — Но я не забуду. Ничего. Он наклонился и поцеловал её в лоб — там, где волосы начинали виться у самой линии роста. Там, где она краснела, когда он говорил что-то особенно глупое. Губы коснулись холодной кожи. — Дни пройдут, — прошептал он. — Не знаю, сколько зим... и сколько лет. Быть может, я смогу быть счастлив с другой. А может, нет. Он выпрямился. — Пусть ничто не вечно под луной, — сказал он громче, обращаясь к тем, кто стоял за спиной. — Но ни на час... я не забуду дня, когда она была со мной. В последний раз. Адриан повернулся и вышел из комнаты. Мимо главы клана. Мимо Сабины, которая плакала беззвучно. Мимо статуй, мимо фонтанов, мимо озера — всего того, что Маринетт любила, но что больше не могло её вернуть. Он вышел за ворота Озерной Гавани и остановился. — Ты не забудешь? — спросил отец, появившийся из темноты. — Нет, — ответил Адриан. — Никогда. — Тогда научись жить с этим. — А ты научился? — Адриан посмотрел на отца — впервые за много лет не как на врага, не как на главу клана, а как на человека, который тоже кого-то потерял. Габриэль не ответил. Просто положил руку на плечо сына и стоял так, глядя на воду. Вода была спокойной. Слишком спокойной. Без Маринетт. --- Барьер восстановили на закате следующего дня. Цветок Пепельной Луны, посаженный в центр древнего алтаря, вспыхнул белым огнём, и его свет разошёлся по всем землям — от Озерной Гавани до Пылающего Утеса, от лесов Клана Земли до облачных башен Клана Воздуха. Монстры отступили. Защита встала. Люди могли спать спокойно. В доме Маринетт горела свеча. Её тело ещё не предали земле — обычаи клана требовали три дня и три ночи, чтобы душа могла попрощаться с миром. Адриан не пришёл на похороны. Он стоял на холме за деревней, откуда было видно озеро, и смотрел, как лодка с её телом отплывает к центру, где вода была самой глубокой и чистой. Он не плакал. Он просто стоял и смотрел, пока лодка не превратилась в точку, а точка — в воспоминание. Волчий амулет всё ещё висел у него на шее. А белый цветок, подаренный черепом, засохший, но не рассыпавшийся, лежал в кармане, у сердца. Там, где горел огонь. Огонь, который потушить не мог никто. Даже вода.

***

Глава 17: Туман, который забирает Один год спустя Он ушёл на рассвете. Никто не знал — ни отец, ни слуги, ни старейшины, которые следили за каждым его шагом последние двенадцать месяцев. Адриан просто исчез. Оставил на кровати сложенную форму, отцовский перстень на столе и пустую флягу из-под воды, которую когда-то дали духи. Воды в ней не осталось. Как и в нём. --- Габриэль нашёл его у подножия Гор Туманов. Не потому, что был хорошим следопытом — потому что Адриан не прятался. Он сидел на камне, у того самого места, где год назад они с Маринетт впервые увидели тропу, ведущую вверх. — Сын, — сказал Габриэль, подходя ближе. — Вернись. — Нет, — ответил Адриан, не оборачиваясь. — Ты не пойдёшь туда снова. Ты не выживешь. — Я и не собираюсь выживать. Габриэль замер. — Что ты сказал? — Ты слышал. — Адриан поднялся. На нём была та же одежда, что и в прошлый раз — чёрный кафтан, красный подкафтанник, золотые нашивки. Только меча не было. Он оставил аметистовый клинок в Озерной Гавани, у её могилы. — Я иду к ней. — Её там нет, — голос Габриэля дрогнул. — Ты же знаешь. Души умерших не живут в горах. Ты найдёшь только туман и смерть. — Значит, найду туман и смерть. — Адриан! Отец схватил его за плечо — сильнее, чем когда-либо. Пальцы впились в ткань, будто он пытался удержать сына силой. — Ты не пойдёшь! Я запрещаю! Ты — наследник Клана Огня! У тебя есть обязанности! Люди ждут от тебя... — А чего ждал от тебя твой отец, когда умерла мама? — Адриан повернулся к нему, и Габриэль увидел его глаза. Пустые. Совсем пустые. Без огня, без искр, без той безумной жизни, которая всегда горела в них. — Ты тоже уходил, — тихо сказал Адриан. — Я помню. Ты бродил по горам три недели. Вернулся — и с тех пор не сказал о ней ни слова. — Это другое. — Нет, не другое. Габриэль отпустил плечо. Опустил руки. — Ты успокоишься, — сказал он, и в его голосе не было уверенности. Одна надежда. — Время лечит. Ты встретишь другую. Забудешь. — Забуду? — Адриан усмехнулся — горько, страшно, совсем не так, как раньше. — Ты правда в это веришь? — Я должен в это верить. Иначе... — Габриэль запнулся, — ...иначе я не знаю, как жить. — А я не хочу жить. Не так. Не без неё. — Кем она тебе была? — выкрикнул Габриэль, и в его голосе прорвалась ярость, которую он сдерживал год. — Попутчицей! Просто попутчицей! Вы пробыли вместе две недели! ДВЕ НЕДЕЛИ! Неужели за это время можно... — Можно, — перебил Адриан. — Можно, если эти две недели — единственное, что было настоящим в твоей жизни. Габриэль замолчал. Он смотрел на сына — на его осунувшееся лицо, на седые пряди, появившиеся за год, на руки, которые больше не светились огнём. — Ты не вернёшься, — сказал он не вопросом. — Не вернусь. Габриэль отвернулся. — Тогда... прощай, сын. — Прощай, отец. Он ушёл в горы. Отец остался стоять у подножия, глядя, как фигура сына становится всё меньше, пока не исчезает в серой дымке. Габриэль простоял там до вечера. А потом пошёл домой — один. --- Туман встретил Адриана на втором хребте. Не золотистый, как в прошлый раз — чёрный. Плотный, как стена. Внутри него не было ничего — ни звуков, ни запахов, ни воспоминаний. Только пустота. — Я знаю, что ты здесь, — сказал Адриан, входя в туман. — Ты — первый. Тот, кто показывает лица. Туман молчал. — Покажи её. Я знаю, ты можешь. Туман дрогнул. И из него вышла Маринетт. Она была не такой, как в жизни — прозрачной, светящейся изнутри, с глазами, в которых не было ни боли, ни радости. Только спокойствие. Дух. — Привет, — сказал Адриан. Она молчала. — Я знал, что ты не заговоришь. Духи не говорят, если они не водяные или огненные. Ты просто... тень. — Он сделал шаг вперёд. — Но мне всё равно. Он протянул руку. Дух сделал шаг назад. — Не хочешь? — Адриан усмехнулся. — Боишься, что я умру? Я и так мёртвый. С того самого дня, как ты закрыла глаза. Дух смотрел на него — пустыми, светящимися глазами. — Ты не возьмёшь меня, — сказал Адриан. — Я знаю. Ты — не она. Настоящая Маринетт схватила бы меня за шкирку и оттащила обратно. Сказала бы, что я идиот. Что у меня ещё есть обязанности. Что я нужен клану. Он шагнул ближе. — Но ты — не она. Ты — туман. Ты — моя память. Моя вина. Моя любовь. — Он коснулся её лица — пальцы прошли сквозь светящийся воздух, не встретив сопротивления. — И я не хочу без неё. Дух моргнул. Первый раз за всё время. И Адриану показалось, что в его глазах мелькнуло что-то живое. — Прости, — сказал он. — Я не смог уберечь. Я должен был идти первым. Должен был взять цветок. Но ты всегда была быстрее. Умнее. Сильнее. Он опустился на колени. — Я просто... хотел быть рядом. Хотя бы так. Туман сгустился. Дух Маринетт подошла к нему — сама, без его шага. Остановилась в сантиметре. Протянула руку — прозрачную, светящуюся, — и коснулась его щеки. Холодно. Невыносимо холодно. Но Адриан улыбнулся. — Забирай, — сказал он. — Я готов. Она не забрала. Просто стояла рядом, глядя на него. Туман окутывал их обоих — чёрный, плотный, не пропускающий света. Адриан закрыл глаза. — Всё напоминает о тебе, — прошептал он. — А ты — нигде. Остался мир, который вместе видел нас... в последний раз. Он открыл глаза — дух всё ещё был здесь. — Почему ты не уходишь? — спросил он. — Зачем смотришь? Дух молчал. Но в его светящихся глазах Адриан прочитал ответ. «Ты не должен умирать». — Должен, — сказал он. — Потому что без тебя — я уже не живу. Он взял её руку — сквозь свет, сквозь холод, сквозь невозможность — и прижал к своей груди. — Забирай, — повторил он. — Пожалуйста. Дух смотрел. Долго. Очень долго. А потом — сделал то, чего Адриан не ожидал. Он шагнул в неё. Не в туман — в неё. В её свет. В её холод. В её пустоту. И мир взорвался тишиной. --- Его нашли через три дня. Он сидел на камне — на том самом, у входа в первый туман. Глаза открыты. Руки сложены на коленях. И улыбка — спокойная, тихая, какой у него не было никогда при жизни. Рядом с ним не было никого. Только засохший белый цветок в кармане и волчий амулет на груди. Габриэль стоял над телом сына и не плакал. Он просто смотрел. — Ты нашёл её? — спросил он шёпотом. Ветер — тот самый, что не дул в горах никогда — вдруг поднялся. Он гладил лицо Габриэля, трепал волосы мёртвого Адриана, нёс с собой запах воды и пепла. — Нашёл, — ответил ветер голосом, которого Габриэль не слышал тринадцать лет. Голосом его жены. — Они вместе теперь, — сказал ветер. — Как и должно быть. Габриэль закрыл глаза. И впервые за много лет — заплакал. Даже после смерти.

***

Глава 18: Те, кто остались Пятьдесят лет спустя Мир изменился. Барьер, восстановленный Цветком Пепельной Луны, стоял крепко — ни один монстр не проходил сквозь него за эти полвека. Кланы жили в мире — не в дружбе, нет, до дружбы было далеко, но и вражды не осталось. Слишком многое их связало. История о двоих — огненном и водяной, которые ушли в горы и не вернулись, — стала легендой. Её рассказывали детям на ночь, пересказывали на советах старейшин, пели в песнях. Но, как это часто бывает с легендами, правда постепенно стиралась, уступая место красивым выдумкам. Говорили, что они убили Антабаса и умерли от ран. Говорили, что их унесло ветром в другую вселенную. Говорили, что они до сих пор бродят по горам, охраняя цветок. Никто не знал правды. Никто, кроме тех, кто был там. Но те уже молчали — или умерли. --- Новыми главами кланов стали дети тех, кто когда-то отправлял Маринетт и Адриана в их последний путь. Клан Огня возглавлял юноша по имени Элиан — внучатый племянник Габриэля Агреста, светловолосый, зеленоглазый, с той же безумной искрой в глазах. Он не знал Адриана лично, но вырос на историях о нём. О том, как он шутил в лицо смерти. О том, как нёс тело водяной через всю деревню. О том, как ушёл в горы и не вернулся. Элиан боготворил его. Клан Воды представляла девушка по имени Лира — дочь племянницы Маринетт, с тёмно-синими волосами и голубыми глазами, которые смотрели на мир с той же внимательностью и тихой грустью. Она не была копией Маринетт, но в ней чувствовалась та же глубина. Та же вода, которая текла медленно, но неудержимо. Они пришли к горам вместе. Как и те, пятьдесят лет назад. Но по-другому. Не врагами — настороженными союзниками, которые уважали друг друга, но не доверяли полностью. — Ты веришь в эту легенду? — спросила Лира, когда они остановились у подножия. — Какую? — спросил Элиан, поправляя лямку сумки. — Про то, что они до сих пор там? — Да. — Не знаю. — Он посмотрел на тропу, уходящую вверх. — А ты? — Моя тётя говорила, что духи не умирают. Они просто становятся другими. — Твоя тётя — та, что была дочерью Сабины? — Да. Она не знала Маринетт — та умерла до её рождения. Но она чувствовала её. В воде. В озере. В каждом дожде. — Лира помолчала. — Говорила, что вода помнит всех, кого любила. Элиан ничего не ответил. Они пошли вверх. --- Путь был проще, чем пятьдесят лет назад. Монстры, которые когда-то нападали на путников, либо исчезли, либо стали менее агрессивными. Гнилое Болото высохло. Лес, где когда-то цвели магические цветы, стал обычным — тихим, безопасным, почти скучным. — Странно, — сказал Элиан, когда они вышли к подножию Гор Туманов. — Я ожидал... не знаю... опасностей. — Наверное, они умерли вместе с теми, кто их создавал, — ответила Лира. — Или ушли. — Или их кто-то убрал. Они переглянулись. И пошли дальше. Последний подъём занял два дня. Без приключений, без битв, без магии — просто подъём по каменистой тропе, которая вела всё выше и выше, к вершине, где, по легенде, рос Цветок Пепельной Луны. — Чувствуешь? — спросил Элиан, когда они вышли на предвершинное плато. — Что? — Магию. Лира остановилась, прислушиваясь к своим ощущениям. Вода внутри неё пела — не тревожно, как перед боем, а спокойно, почти радостно. — Ты прав, — сказала она. — Пойдём. Они поднялись на вершину. И замерли. Цветок Пепельной Луны всё ещё рос там — на том же месте, где пятьдесят лет назад его взяла Маринетт. Он изменился — стал больше, ярче, его лепестки переливались не только серебром, но и золотом, и синью, и алым. Но не это заставило их остановиться. Рядом с цветком стояли двое. Духи. Они были прозрачными, как утренний туман, но их очертания были чёткими — юноша и девушка, обнимающие друг друга. Его рука лежала на её талии. Её голова — на его плече. Они не двигались, не говорили, не смотрели на пришедших. Но их присутствие было таким плотным, что воздух вокруг дрожал. — Это... — прошептал Элиан, — ...это они. — Адриан и Маринетт, — закончила Лира. Духи не отреагировали. Элиан сделал шаг вперёд — и в тот же миг воздух между ним и цветком стал твёрдым, как стена. Невидимой, но непреодолимой. — Не подходи, — сказал голос. Женский. Тихий. Холодный, как лёд. — Мы не пустим. — Мы пришли за цветком, — сказал Элиан. — Барьер слабеет. Мы должны... — Барьер не слабеет, — перебил мужской голос. Тёплый, почти живой, но с ноткой такой печали, что у Лиры защемило сердце. — Вы пришли не за цветком. Вы пришли за славой. За историей. За тем, чтобы повторить подвиг. — Нет, мы... — Не лги, — сказала женский дух. — Мы видим вас. Мы видим всех, кто приходит. Вы хотите доказать, что вы такие же. Что вы сможете. Она оторвала голову от плеча юноши и посмотрела на них. Её глаза были пустыми — как у всех духов. Но в этой пустоте Лире почудилось что-то живое. Боль. Или страх. — Не сможете, — сказала Маринетт. — Никто не сможет. Цветок забрал всё, что у нас было. Жизнь. Будущее. Друг друга. — Но вы же вместе, — тихо сказала Лира. — Вы обнимаетесь. — Потому что у нас больше нет ничего, — ответил Адриан. — Ни тел, ни домов, ни кланов. Только этот цветок и мы. Друг у друга. Он крепче обнял Маринетт — дух к духу, пустота к пустоте. — Мы не пустим вас, — повторил он. — Идите назад. Расскажите своим старейшинам, что цветок охраняется. Что он не нуждается в замене. — Но если барьер... — Барьер простоит ещё сто лет, — перебила Маринетт. — А после — не ваша забота. Пусть те, кто будет после вас, решают. Она отвернулась и снова прижалась к Адриану. — Уходите, — сказал он. — Пожалуйста. Не заставляйте нас... не заставляйте нас делать больно. Ещё раз. Элиан и Лира переглянулись. — Что они имеют в виду? — прошептала она. — Не знаю. — Элиан сделал шаг назад. — Но я не хочу проверять. Они развернулись и пошли вниз. У края плато Лира обернулась. Духи стояли на том же месте — обнимались, светились, охраняли цветок. Они не смотрели вслед. Но Лире показалось, что в их неподвижных фигурах было что-то большее, чем просто защита. Тоска. Тоска по жизни, которую они отдали. По миру, который остался без них. По людям, которые их помнили — и которые умирали, забирая память с собой. — Они не злые, — сказал Элиан, когда они спустились ниже. — Просто... напуганные. — Думаешь, они боятся, что кто-то повторит их судьбу? — Да. — Элиан остановился. — И боятся, что цветок заберёт кого-то ещё. Ещё двоих. Ещё одну пару, которая не вернётся домой. — Мудрые духи, — тихо сказала Лира. — Глупые, — возразил Элиан. — Если бы они были мудрыми, они бы поняли, что нельзя останавливать время. Нельзя прятать цветок от тех, кому он нужен. — А он им нужен? Элиан промолчал. Они пошли дальше — вниз, в мир, где их ждали старейшины, кланы, вопросы и разочарование. А на вершине двое духов продолжали стоять.

***

Эпилог: В наши дни Париж плакал. Не в том смысле, в каком плачут люди — тихо, горестно, над чем-то потерянным. Париж плакал дождём — обычным, осенним, упрямым, который шёл уже третий день и, судя по всему, не собирался прекращаться. Серые тучи нависли над городом, превращая утро в сумерки, а сумерки — в ночь, которая наступала рано и нехотя уходила. Но Париж не унывал. Из кафе на углу Риволи пахло кофе — терпким, свежемолотым, настоящим. Из пекарни напротив — круассанами, масляными, слоёными, с хрустящей корочкой, которая ломалась от одного прикосновения. Люди спешили по своим делам — кто с зонтами, кто в капюшонах, кто просто подставив лицо дождю, потому что что толку бороться с тем, что не победить. Ветер над Сеной был холодным, но не злым. Он срывал с деревьев последние жёлтые листья и кружил их в воздухе, как конфетти на чьей-то забытой вечеринке. Толпы на набережных почти не было — только редкие бегуны и влюблённые пары, которым было всё равно на погоду. И одна такая пара брела по руинам старых укреплений — там, где когда-то, много веков назад, проходила городская стена. Теперь здесь были только камни, мхи и таблички с историческими справками, которые никто не читал. — Смотри, — сказала она, останавливаясь перед выщербленной колонной. — Здесь вырезаны какие-то символы. Похожи на... — На ничего, — перебил он, подходя ближе. — Это просто царапины. Камни старые, вот и всё. — А вот и нет. — Она ткнула пальцем в едва различимый узор. — Это волна. И это похоже на язык пламени. Рядом. Вместе. — Совпадение. — Ты всегда так говоришь. — Потому что всегда совпадения. Она закатила глаза — красивые, синие, как осеннее небо, которое пряталось за тучами. Её тёмно-синие волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались мокрые пряди. На ней было длинное пальто нежно розового цвета и шарф, который она намотала так, что виден был только нос. Он стоял рядом — высокий, светловолосый, в чёрном плаще и красном шарфе, который она связала ему на прошлое Рождество. Он утверждал, что шарф слишком длинный. Она утверждала, что он просто не умеет его завязывать. Они спорили об этом до сих пор. Адриан и Маринетт. Молодожёны. Два года назад они терпеть друг друга не могли. В университете их посадили за одну парту, и это была катастрофа. Он вечно шутил на лекциях, она вечно делала ему замечания. Она считала его безответственным, он считал её занудой. Они спорили о каждой мелочи — от цвета презентации до того, можно ли называть Бретань частью Франции . Но почему-то всегда заступались друг за друга. Когда какой-то парень позволил себе слишком громкий комментарий о её внешности, Адриан чуть не разбил ему нос. Когда преподаватель несправедливо занизил ему оценку, Маринетт написала жалобу на трёх страницах — с фактами, ссылками и неопровержимой логикой. — Мы просто ответственные люди, — объясняла она, когда подруги спрашивали, почему она так печётся об этом идиоте. — Она просто знает, что я прав, — говорил он, когда друзья подкалывали его по поводу этой зануды. Никто не знал, когда это началось. Наверное, в тот вечер, когда они случайно столкнулись в библиотеке — оба пришли готовиться к экзамену, оба засиделись до закрытия, оба промокли под дождём, потому что забыли зонты. Он отдал ей свою куртку. Она угостила его кофе в круглосуточной пекарне. — Ты не так уж плох, когда молчишь, — сказала она. — Ты не так уж страшна, когда не злишься, — ответил он. Это было почти признание. А потом — диплом, выпускной, работа, первые свидания, которые они оба называли «просто встречи», первый поцелуй под дождём , кольцо в коробочке из синего бархата и свадьба, на которой они оба плакали, хотя клялись, что не будут. — Ты плакал громче, — сказала Маринетт сейчас, стоя у старых камней. — Я не плакал. У меня что-то в глаз попало. — Что? Конфетти? — Слеза счастья. Моя собственная. Это не считается. Она рассмеялась — тем смехом, который он полюбил ещё тогда, в библиотеке, хотя тогда ещё не знал, что это любовь. — Пошли, — сказала она, беря его под руку. — Холодно. И дождь усиливается. — Ты замёрзла? — Немного. Он обнял её — просто притянул к себе, укутывая в полы своего плаща, и они пошли дальше, уже не раздельно, а одним целым. — Слушай, — сказал он, когда они вышли к набережной. — Ты правда веришь в эту чушь? — В какую? — Про двух влюблённых, которые ушли в горы и не вернулись — спросил он. Маринетт задумалась. — Верила, когда была маленькой. Думала, это самая романтичная история на свете — любить так сильно, чтобы умереть вместе. — А теперь? — Теперь думаю, что это грустно. — Она посмотрела на него. — Зачем умирать, если можно жить? Вместе. Каждый день. Ссориться, мириться, пить кофе по утрам и спорить, кто сегодня моет посуду. — Твоя очередь, кстати. — Нет, твоя. — Я мыл вчера. — Ты сполоснул кружку и назвал это мытьём. — Это тактика. Экономия воды. — Огонь и вода — плохая экономия. Они засмеялись — громко, на всю набережную, распугав голубей, которые искали укрытие под скамейками. — Знаешь, — сказал Адриан, когда смех стих, — может, эти легенды и выдумки. Но в каждой выдумке есть доля правды. — Какая? — Ну, например, что огонь и вода могут быть вместе. Что противоположности притягиваются. Что если выживешь в горах — выживешь и в Париже. — Мы не выживали в горах, — напомнила Маринетт. — Мы выживали в университетской библиотеке. — Это те же горы. Только с книгами. Они остановились на мосту. Дождь стихал — медленно, неохотно, как будто сдавался после долгой битвы. Сквозь тучи пробился тонкий луч света — не солнце, нет, так, намёк на него. — Смотри, — сказал Адриан, показывая на воду. — Там две рыбы. Плавают вместе. — Это карпы, — сказала Маринетт. — Они всегда плавают парами. — Вот видишь. Даже рыбы знают, что вместе лучше. — Ты сравниваешь нас с рыбами? — Я тебя сравниваю с богиней, но ты же не веришь. Она улыбнулась — той улыбкой, от которой он терял дар речи до сих пор, даже после сотен улыбок. — Адриан? — М? — Я рада, что мы не ушли в горы. — Куда? — Ну, в ту легенду. Что не умерли молодыми и влюблёнными. — Она взяла его за руку — пальцы в пальцы, кольцо к кольцу. — Что мы живём. Стареем. Ссоримся из-за посуды. — Я всё равно не буду мыть посуду. — Будешь. — Не буду. — Поспорим? — На желание? — На желание. Он посмотрел на неё — на её мокрые волосы, на покрасневший от ветра нос, на глаза, в которых отражались огни ночного Парижа. — Идёт, — сказал он. — Но я выиграю. — Уверен? — Как никогда. Они пошли дальше — через мост, мимо фонарей, мимо влюблённых пар, мимо всего мира, который, казалось, существовал только для того, чтобы они могли идти по нему вместе. Никаких кланов. Никакой магии. Никаких духов и цветков. Обычный Париж. Обычный дождь. Обычная любовь. Но, может быть, именно в этом и есть самая великая магия — в том, чтобы выбрать друг друга не на одну жизнь, а на все. Даже без гор. Даже без туманов. Даже без проклятий и благословений. — Маринетт? — М? — Ты веришь в судьбу? — Верю, — сказала она. — Но не в ту, которая написана на небе. А в ту, которую мы пишем сами. — И что мы пишем? — Сейчас — главу про посуду. — Самую страшную главу. — Самую обычную. — Она улыбнулась. — А значит, самую счастливую. Он поцеловал её — прямо под дождём, на мосту, при свете фонарей, которые отражались в Сене.