Sonic: В темпе «Вместе»

      Вечер после разговора в комнате на третьем этаже Тейлз провёл у себя в мастерской. Не в каморке при базе — в той, что была его настоящим домом. Маленькая квартирка на первом этаже старого дома, где гостиная давно превратилась в склад аппаратуры. Синтезаторы, провода, платы, осциллограф, который он нашёл на барахолке и починил собственными руками. Здесь он мог дышать. Здесь никто не называл его «хвостиком».       Он сидел на полу, скрестив ноги, и вертел в пальцах отвёртку. Синтезатор стоял перед ним — тот самый, на котором он играл сегодня. Тейлз смотрел на него и думал.       Салли теперь знает.       Он прокручивал этот момент снова и снова. Как она вошла. Как он подскочил и чуть не опрокинул инструмент. Как она сказала: «Это не балуюсь. Это музыка. Настоящая». И как он ответил: «Я ещё не готов».       Это было правдой. Он действительно не был готов. Но теперь, в тишине, он спрашивал себя: а когда он будет готов? Что должно случиться? Может, ничего. Может, «готов» — это не момент, который наступает сам собой. Может, это решение. Но решиться было страшно.       В школе его называли по-разному. Чаще всего — «хвостик». Иногда — «прилипала». Были и другие слова, но эти два прилипли крепче всего.       Он действительно ходил за "братьями" из клуба как привязанный. Они были старше, сильнее, громче. Занимались единоборствами и вечно ввязывались в истории. А он был мелкий, тощий, с вечно взлохмаченными волосами и отвёрткой в кармане. Он не дрался. Он чинил вещи. Их магнитофон. Их микшер. Их старый компьютер, который все давно списали, а он заставил работать.       Они звали его «хвостиком» — сначала в шутку, потом по привычке. Он не обижался. Почти. Просто привык быть в тени. Привык, что его не замечают, пока что-нибудь не сломается. А когда замечали — чаще всего чтобы посмеяться.       Девчонки? С ними было хуже всего. Он терялся мгновенно. Не важно, старше, младше, ровесницы — любая. Если девушка смотрела на него дольше двух секунд, он краснел и начинал заикаться. В школе над этим смеялись особенно громко. Однажды на перемене старшеклассница спросила у него дорогу — просто дорогу! — а он встал как вкопанный, выронил учебники и чуть не упал, пытаясь их подобрать. Она рассмеялась. Не зло, но он запомнил этот смех на годы. Не потому, что она была жестокой. А потому, что он сам себе казался нелепым.       С тех пор он старался держаться от девушек подальше. С Эми было чуть легче — она не смеялась, не давила, просто рисовала рядом. Но даже с ней он первое время не мог связать двух слов. С Салли — ещё сложнее: она была старше, увереннее, с этим своим продюсерским взглядом, который, кажется, видел всё насквозь. Когда она сегодня села напротив и сказала: «Почему ты мне не сказал?» — он чуть сквозь землю не провалился.       Но она не засмеялась. Никто из них не засмеялся.       Тейлз отложил отвёртку и коснулся клавиш. Мягко, почти беззвучно. Пальцы привычно легли на пластик. Он не нажимал — просто чувствовал прохладу под подушечками.       «Ты хороший музыкант», — сказал Наклз. Наклз. Который вообще редко говорит. Который смотрит так, будто взвешивает каждое слово. Он сказал это без улыбки, без скидки на возраст. Просто констатировал.       «Я слышал. Соник слышал. Теперь Салли слышала».       Тейлз повторял эти слова про себя. Они не укладывались. Всю жизнь он был тем, кого не замечают. Тем, кто возится с проводами, пока другие выступают. Тем, кто делает так, чтобы у других всё работало, а сам остаётся в тени. И вдруг — его слышат. Его слушают. Его игру называют музыкой.       Почему же всё равно страшно?       Он подумал: наверное, потому что быть в тени привычно. Привычно быть незаметным. Если ты незаметен — тебя не могут обидеть. Не могут посмеяться. Не могут отвергнуть. Это как панцирь. Невидимый, но прочный. А выйти на свет — значит снять его. Остаться голым перед всеми.       Он вспомнил, как они собирались впервые. Это вышло случайно: Соник тогда просто позвал его и Наклза на третий этаж — сказал, что нашёл пустую комнату, где никто не мешает. Они пришли втроём. Сначала было неловко. Тейлз боялся, что его игра покажется им глупой. Но Соник просто сел и начал играть — без плана, без структуры, просто потому, что хотелось. И Наклз подхватил ритм ладонями по коленям. И Тейлз, сам не заметив как, вплёлся в их музыку.       С тех пор они иногда собирались. Не каждый день. Без расписания. Просто когда получалось. И каждый раз это было похоже на глоток воздуха. Они не репетировали — они дышали вместе.       Тейлз часто думал о них — о том, почему ему с ними так легко. И постепенно понял.       В Сонике его восхищала простота. Соник никогда не беспокоился о том, что подумают другие. Он играл, потому что любил играть. Бегал, потому что любил бегать. Говорил глупости и не краснел. Он был открыт, как окно настежь — ветер, солнце, шум улицы. Тейлзу хотелось бы быть таким же. Не прятаться. Не бояться. Просто быть.       А Наклз... Наклз был другим. Тейлз восхищался его прямотой. Его стойкостью. Тем, как он даже бровью не поведёт перед лицом опасности — или не покажет этого, что, может, ещё труднее. Наклз не боялся говорить правду. Не боялся молчать. Он был как скала — не сдвинешь. И когда он сказал сегодня: «Ты хороший музыкант», — это прозвучало так же твёрдо, как всё, что он говорил. Как факт. Как нота, которую не нужно проверять.       Тейлз посмотрел на свои руки. Они всё ещё немного дрожали. Может, всегда будут дрожать. Но, может, это и не важно. Соник говорил: «Сцена — это просто место. Важно, кто рядом». И те, кто сейчас были рядом, не смеялись. Не называли его «хвостиком». Не ждали, что он облажается. Они просто слушали.       Он включил синтезатор. Тихий гул заполнил комнату. Пальцы легли на клавиши — и заиграли.       Та самая мелодия. Медленная, прозрачная, как свет сквозь воду. Он играл её для себя — не для кого-то. И в этой музыке было всё, что он не мог сказать словами. Страх. Одиночество. Но и что-то ещё. Что-то новое. Может быть, надежда.       Он играл долго. Когда последняя нота растаяла в воздухе, он убрал руки с клавиш и долго сидел, глядя на свои пальцы. Те самые пальцы, которые всю жизнь чинили чужие вещи. Которые теперь умели создавать своё.       «Осталось только, чтобы ты сам это услышал», — сказал Наклз.       Тейлз вздохнул. Он пока не слышал. Вернее, слышал — но не верил. Но, может быть, когда-нибудь...       Он выключил синтезатор и пошёл на кухню заваривать чай. За окном темнело. Где-то далеко, в своих квартирах, Соник, наверное, опять перебирал струны, а Эми рисовала очередную страницу в скетчбуке. Салли допивала остывший чай над бумагами. Наклз стоял на крыше и смотрел на город.       А Тейлз сидел на полу своей мастерской и впервые за долгое время чувствовал: он не один.