Sonic: В темпе «Вместе»

      Эми пригласила Крим в гараж в субботу днём — время, когда база пустовала, а репетиций не было. Она расстелила на столе большой лист ватмана, разложила карандаши, ластики и две кружки — одну с чаем, другую с какао.       — Я подумала, — сказала она, когда Крим вошла и аккуратно повесила плащ на спинку стула, — что для следующего концерта нужна новая афиша. И, может быть, свежий взгляд. Ты видишь группу по-своему. Мне захотелось попробовать нарисовать её вместе.       Крим замерла на полпути к столу. Её глаза расширились.       — Миссис Эми, вы... вы правда хотите, чтобы я рисовала с вами?       — Да. Если ты не против.       — Я... я не против. Я просто не ожидала.       Она опустилась на стул с таким благоговением, словно перед ней лежал не ватман, а священный манускрипт. Осторожно взяла карандаш — тонкий, с твёрдым грифелем, — и несколько секунд просто держала его в пальцах, не решаясь начать.       — Я никогда не рисовала с кем-то вместе, — призналась она. — Обычно я одна. В комнате. Под музыку. — Я тоже, — ответила Эми. — Всегда одна. Но сегодня давай попробуем иначе.       Они начали с набросков. Эми взяла на себя композицию — расположение фигур, ритм, баланс света и тени. Крим, оказалось, удивительно тонко чувствовала детали: она предложила для Соника не просто синий, а с серебристым отливом, «потому что он звучит быстро, но в нём есть что-то звонкое». Для Наклза — не просто красный, а терракотовый, приглушённый, с вкраплениями чёрного — «как земля, на которой он стоит». Для Тейлза она подбирала оттенки оранжевого, бормоча себе под нос что-то про «тепло, которое он прячет, но которое всё равно видно». А для Эми оставила розовый — но добавила к нему белый и серебро. «Вы светитесь», — сказала она просто, и Эми, не ожидавшая такого, чуть не испортила линию.       Они работали молча, но это молчание было наполнено пониманием. Иногда их пальцы встречались на листе, и они, не сговариваясь, уступали друг другу линию. Иногда Крим тихо спрашивала: «А как вы думаете, у мистера Наклза больше тени или света?» — и Эми задумывалась, потому что никогда не думала об этом в таких категориях.       Когда афиша была почти готова — четыре фигуры на сцене, и в центре, впервые за все версии, Эми стояла не с краю, — Крим вдруг отложила карандаш и сказала:       — Знаете, я раньше думала, что быть частью группы — это значит быть на сцене. Играть. Петь. Но теперь я понимаю: это не только. Это ещё и вот так. Сидеть и рисовать. Думать, как передать свет. Чувствовать, какой цвет правильный.       Эми посмотрела на неё. На эту девушку, которая пришла в их жизнь тихо и незаметно, а теперь сидит и рассуждает о цветах так, словно всегда была частью «Темпа».       — Ты уже часть группы, Крим, — сказала она. — Не на сцене. Но здесь, в гараже, за этим столом, с этим карандашом — ты точно часть.       Крим подняла глаза. В них стояли слёзы, но она улыбалась.       — Спасибо, миссис Эми.       — Просто Эми.       Крим замерла на секунду, а потом тихо повторила:       — Эми.       И в этом коротком слове, произнесённом без титула, было больше, чем в иной долгой речи.       Вечером того же дня, когда гараж уже опустел, а афиша сохла на столе, Эми сидела одна и смотрела на рисунок. Четыре фигуры. Четыре цвета. И где-то в углу, едва заметный, но очень важный — маленький кремовый штрих. Она не помнила, кто из них его оставил. Но он был. И это было правильно.