Ночь долга, сон далёк

— Слышьте, а чего это наша Горилла сегодня такая недовольная? — Спросил Уно, прямо сейчас сидя на полу их тринадцатой камеры, тря затылок там, где все ещё жгло от удара кулака такой силы, что в моменте он думал, что правда отключиться, — Джуго, опять ты сбегал из камеры, пока мы спали? О себе не заботишься, так подумай о нас, нам ведь весь день теперь терпеть его дерьмовое настроение! — Да ничего не делал я! Как будто после вчерашней каторги на тренировке вообще есть мотивация вставать и пытаться сбегать, когда я еле ногами-руками двигать могу, — тут же сьязвил другу Джуго, в свою очередь лежа на спине и потирая шею чуть ниже кандала на ней, там, где секунды назад ему предательски передавил дыхание его собственный комбинезон, ведь Хаджиме буквально нес его в камеру за шкирку, не реагируя на жалобы заключенного о нехватке воздуха, — и вообще, это вы виноваты, что все обернулось этим. Я с самого начала говорил, что у него всю неделю такое настроение. — если был так против этой идеи, чего ж ты камеру нам открыл? — протянул одиннадцатый, губы его согнулись в подобие улыбки, что больше напоминало оскал сквозь сжатые зубы, так как его свободная рука уже сжимала в кулак, зависая в воздухе, что бы не ударить неожиданно поумневшего и ответственного друга по этой светлой голове, что бы стереть это самодовольное выражение лица и вернуть привычное туповатое. — Потому что это рефлекс! И тем более, вы бы меня вынудили в любом случае... — Джуго пробубнил себе под нос, быстро отворачиваясь, тут же вскрикивая и шипя, когда кулак друга пришёлся ему на макушку. Вся тринадцатая камера была довольно понурой после этого утра, ведь этот побег мало того, что не увенчался успехом, но и принес вместо удовольствия ноющую боль и синяки, что вскоре расцветут, пускай и на головах парней, где никто этого не увидит. Нико только что пришёл в себя, ведь, отлично от остальных ребят из камеры, его здоровье можно назвать более хрупким, и от этого напрямую зависит его хилое телосложение. Поэтому сегодня, получив кулак Сугороку себе в макушку в наказание за побег, он действительно отключился на пару секунд, лежа пластом, но и очнулся он достаточно быстро, так, что эта мини-отключка не привлекла много внимания. Он перекатился на спину, поднимая ладони, нащупывая под копной зелёных волос уже растущую шишку. Он шмыгнул носом, жалобно протянув, — Хаджиме действительно такой злой в последнее время... Я был уверен, что он убьёт меня вчера, хотя я всего лишь начал рассказывать лор этой крутой манги, что начал читать... Громкое урчание живота прервало не только слова Нико, но и любой другой шум, что тут был. Подскочив на ноги, Уно паникующе огляделся вокруг, все еще со слегка кружащейся головой от удара, — вы слышали это?! Это звучало как крик монстра... Или взбешенной гориллы... Черт, почему я продолжаю о них думать? — он зажмурил глаза, положив пальцы на виски, должно быть, медитируя, стараясь стереть из головы данный вид примата, что пускал строй мурашек по его телу, от головы до кончика косички и обратно. — Рок, когда ты ел в последний раз? Завтрак, конечно, был час назад, но зная тебя и твои аппетиты, ты уже должен жевать что-то... — Джуго же, пускай тоже сразу же дернулся в сидячее положение на полу, сообразил чуть лучше сокамерника, откуда исходил этот звук, теперь глядя на Рока с таким сочувствием, с которым могут смотреть на голодающего ребёнка, не меньше. Парень сидел рядом с товарищами со скрещенными ногами, и руками, сложенными на животе. Его глаза закрыты, словно он старается медитировать и абстрагироваться от реальности, что выходит скудно, судя по его изогнутым и дрожащим бровям. Сглотнув, он открыл глаза с усилием, словно все силы из него уже были высосаны, — последний раз я ел час назад, на завтраке... Вы видели Хаджиме? Я не то что о еде, просто неправильно дыхнуть рядом с ним боюсь... Но голод становится сильнее меня... Нико, скажи, страницы из твоих манг достаточно сьедобны? Не переживай, у меня сильный желудок, я смогу их переварить... Мне бы хоть крошку, я уже не выношу этого... — Рок сказал, громко сглотнув, поднимая руку что бы утереть небольшое количество слюны из уголка рта при мысли о хоть-какой то пищи, пускай они и будут листьями из дорогой его сокамернику литературы, которые тут же подскочил на месте, двигаясь походкой краба к своему углу, как дракон, у которого собирались отнять его драгоценный. Правда в том, что главный надзиратель печально известного тринадцатого корпуса действительно был не в духе всю прошедшую неделю. Начиная с Мицуру, что по дурости своей влетел в надзирательскую со своим ором рано утром, из-за чего его тело очень быстро было впечатано в ближайшую стену, заканчивая тринадцатой камерой, что не могла сидеть на месте, как бы не хотела, потому отхватывала больше, чем когда либо. Под раздачу попадали все в той или иной степени – Танабана, что задерживался в корпусе Киджи дольше обычного, пускай и не по своей воле, Ямато, который теперь вынужден ходить по тюрьме с навигатором, сделанным специально для него в 1 корпусе, ведь Хаджиме был готов задушить его после очередной потери направления. Даже ужас, что вселялся в него мыслью о встрече с начальницей, был теперь приглушен, пускай и в редкие моменты, так как он имел обыкновение возвращаться именно перед её дверьми. Впервые в своей жизни, Хаджиме Сугороку обнаружил себя утомленным. Не выгоревшим, не подавленным, как его назвали бы все ценители психологии. Работы лучше ему было не найти, и усталость, что вьелась в его кости за все время работы ощущалась совсем по другому нежели то, что он чувствует сейчас. Именно утомленность. Он привык к малым часам сна, ведь следить за целым корпусом, полным отпетых преступников - дело не легко, а вести по ним документацию тем более. Он привык к тринадцатой камере, что намеревалась довести до гроба, ведь каждый их побег мог стать единственным, но летальным гвоздем в крышке гроба его карьеры. И он даже привык к тратам на сигареты, что росли с каждым месяцем в геометрической прогрессии. К чему он не мог привыкнуть, так это к тому, что сон - единственное, где он мог отыскать покой на пару часов - начал предавать его. Будить его среди ночи, и будить так, что сам он был спокоен, но тело отказывалась спать, пока он не вставал, не выкуривал несколько сигарет и не ложился обратно в кровать - только для того, что бы услышать будильник. И так несколько дней. Он замечал резкие подъемы по ночам уже какое-то время, но обычно сразу засыпал после них. Никогда они ещё не были такими... Наглыми и настырными, словно все его существо противится простому человеческому отдыху. Так что нынче он двигался лишь на пару минутах сна, что представляли собой сидение с закрытыми глазами за столом в охранной, что представало для него медленным морганием, и кружками кофе вперемешку с сигаретами. Кажется, такое количество кофеина и табака, которое потреблял мужчина, да ещё и вместе, уже были бы достаточными для того, что бы заставить сыграть его в гроб, но мы говорим о Хаджиме Сугороку, который для своего человеческого существа был... Слишком силен. Мужчина не дрогнул, но выдохнул струю дыма резко, глядя на стену перед собой, в курилке. Он выпрямился, сдавленно выдыхая себе под нос, правда вышло это больше похожим на короткое рычание. Взгляд его упал на сигарету в руке, и он закрыл глаза на секунду. Это начинает раздражать. Оглядевшись вокруг, он, конечно же, не обнаружил никого, сидя здесь в гордом одиночестве. Как и во все прошлые разы, когда в его голове всплывала фраза, словно сказанная не его голосом, не его мыслями, не его волей. Этот голос становился наглее и настырнее, а так же основной причиной, почему он теперь едва мог спать по ночам. Содержание снов, что теперь снились ему ежедневно, он не помнил, но помнил, что кто-то в нем явно хотел досадить ему, так же, как и сейчас. Хаджиме, уже начиная выходить из себя и ворча под нос, встал с лавочки, сделав последнюю затяжку сигаретой. Должно быть, это то, о чем говорил этот напыщенный индюк после собрания. Как предусмотрительно с его стороны, предупредить о таком, но не дать никаких подробностей, хотя все записи Энки Гокуу были у него на руках. Вся эта ситуация не вызывала в мужчине ничего, кроме жгучего раздражения, ведь сейчас он был беспомощен, и он ненавидел чувствовать себя беспомощным. Он даже не может врезать этому мелкому, который, видимо, теперь поселился в нем, а еще и заинтересовался, начиная доводить его. Что получалось у него... Относительно скудно. Ведь надзиратель сталкивался каждый день с гораздо большим количеством раздражителей, чем обыкновенные проблемы со сном и какая-то мелочь, которая досаждала ему разве что только своими смешками брошенными фразочками, что бы поиграть с его умом. Ох, ну и шрам на его ладони тоже иногда давал о себе знать, зудя и ноя тогда, когда он занят работой, или просто не может нормально удоволетворить желание почесать шрам. Рана пульсировала, но в первое время, ещё с нового года, она лишь стягивала кожу вокруг, словно заживая, после перерастая в ноющее запястье, теперь же пульсируя по всей руке время от времени, от плеча до самых кончиков пальцев. Иногда ему казалось, что рука его двигалась без приказа или цели, дергаясь, сбивая что-то с поверхности, эти мелкие, но теперь зачастившие неудобства то и дело действовали на нервы. Как и сейчас, когда его правая рука, в которой он держал сигарету, дернулась, стоило ему опустить её, попадая тлеющим окурком по неаккуратно оголенному запястью другой руки, оставляя лёгкий ожог. Хаджиме не дрогнул, даже не повел бровь, но его все его лицо раздражённо дернулось, ничем не отличаясь от оскала, а рука с силой раздавила сигарету, бросая её в мусорку. Этот день обещает быть длинным.

---

Работа тянулась привычным чередом. Документы - бумаги - заполнение отчётов - побег 13 камеры - документы - бумаги - побег 13 камеры... Сегодня Хаджиме остаётся на ночное дежурство, но перед отбоем он очень хорошо дал знать определённым зекам, что будет, если они посмеют высунуть свои задницы из камеры хоть раз за эту ночь, то уснут сном младенца, правда один раз и навсегда. Пускай он не верил в их порядочность, сейчас он не думал о них, сосредотачивая внимание на бумагах, лежащих перед ним. Стопки ненужной макулатуры заполняли стол, и казалось, не уменьшались, сколько ты не заполняй и не перебирай их, но мужчина все равно исправно проверял их, подписывал и сортировал, не моргая глазом, попивая, кажется, четвертую кружку кофе за то время, когда он вступил на дежурство. Сегодня время тянулось особенно долго, тиканье часов было единственным звуком в мёртвой тишине корпуса помимо едва слышимого шуршания листьев и шарканья ручки о бумагу. Сугороку казалось, что уже прошёл час, пока стрелка часов сдвинулась всего на десять минут с последнего раза когда он поднимал на них глаза. Поставив кружку на стол и проведя ладонью по лицу, закрыв глаза всего на секунду, он почувствовал, как на него накатила невероятно сильная сонливость и усталость, словно он не спал с самого рождения. Он тут же попытался открыть глаза, жалея о неосторожном жесте, как уже погрузился в дремоту. Вокруг было холодно и темно, под ногами была неподвижная вода, мутная и с ошметками чего-то. Звука здесь словно не было, но стоило Хаджиме сдвинуть ногу, как плеск воды раздался с таким шумом, который не должен был появляться от малейшего движения. Нахмурившись и проругавшись себе под нос, он засунул руки в карманы, осматривая вокруг. Место казалось ему совершенно незнакомым, и в тоже время он словно бывал здесь сотни, тысячи раз. Со вздохом он двинулся вперед в темноту, желая разобраться с этим побыстрее. Правда, сколько бы он не блуждал, кажется, ничего не меняется, не важно, стоишь ли ты на месте, меняешь ли направление, бежишь, идешь или стоишь, это место словно замерло и ничто его не изменит. Похлопав себя по карманам по привычке, Хаджиме почувствовал, как его раздражение возрастает в разы от обнаружения отсутствия сигарет на их месте, а достигает оно апогея при смехе, гадком и писклявым, который вроде и звучит у него в голове, а вроде и в пространстве вокруг него. — Долго ты собираешься ебать мне мозг, пиздюк? — надзиратель сказал, даже не оглядывая вокруг, словно зная, что он никого не найдёт вокруг. Смех усилился, а его наступающая до этого момента мигрень неожиданно взорвалась в его голове, общая расколоть его череп напополам, а вместе с ней к горлу и поступила тошнота, суставы заныли, а в ушах зазвенело от противного неутихающего смеха. Из оцепинения вывести его смогла лишь неожиданно появившаяся рука, давшая ему щелбан до того, как он осознал появление угрозы. Хаджиме резко поддался вперед в своём стуле, чувствуя резкую боль в правой руке, выпрямляясь. Конечность неестественно дернулась, перелетая через весь стол, сбивая кружку едва тёплого кофе на стопку заполненных документов. Мужчина взглянул на часы. Кажется, он задремал всего на пару минут, но не мог вспомнить, снилось ли ему что-то. Последствиями предполагаемого сновидения были лишь ноющее ощущение на ладони, пульсирование в затылке и растекающееся по столу и его форме пятно.