Тринадцатое откровение

Пролог: Открытие Врат 17 марта, 04:23 по Гринвичу. Геологоразведочная экспедиция в пустыне Негев обнаружила подземную аномалию. На глубине трёх километров датчики показали идеально правильную полость. Таких полостей не бывает в природе. Копали три месяца. На глубине 2,7 километра впервые зафиксировали звук — инфразвук, похожий на медленный пульс. Семь ударов в минуту. Вход открыли 19 мая. Гигантская спиралевидная структура из неизвестного материала. Первый вошедший — лейтенант Давид Кауфман — пробыл внутри семнадцать минут. Вышел с улыбкой. Через шесть часов умер. Мозг расплавился. Структуру назвали Эдем. Стены главного зала покрывали семь символов. Их назвали Печатями. 3 июня в 02:11 стажёрка Айко Танака коснулась одного из символов ладонью. Символ вспыхнул. За ним — следующий. Через семнадцать секунд все печати разрушились. Из Эдема начали выходить существа. Их назвали Апостолами. Апостолы не имели истинной формы. Они принимали образ самых глубоких человеческих страхов и желаний. Увидев Апостола, один человек видел мать, другой — мёртвого брата, третий — Бога. С ними невозможно было воевать обычным оружием. Правительства пали за месяц. Погибли миллионы. Из хаоса родился ARK — «Ковчег». Военный альянс, который позже стал государством. Они научились извлекать фрагменты побеждённых Апостолов и имплантировать их в тела добровольцев. Так появились Пастыри. Люди, которые носили в себе куски чудовищ. Это давало силу видеть Апостолов и убивать их. Но фрагмент медленно разрушал носителя изнутри. Индекс распада — шкала от 0 до 100 — показывал, насколько далеко зашёл процесс. При сотне Пастырь переставал быть человеком. Во главе ARK встал Регент Люциан. Он появился в первые дни после Открытия и предложил сделку: он знает, как убивать Апостолов. Никто не знал, откуда он пришёл. Выглядел на двадцать пять — двадцать семь. Светлые волосы, голубые глаза. Говорил тихо. Никогда не злился. Он не объяснял, откуда знает то, что знает. Но без него человечество бы не выжило. Пятнадцать лет спустя. Апостолы всё ещё появляются. Реже, но метко. ARK — единственная власть на большей части планеты. В подразделение Пастырей зачислена девушка по имени Мирэй Цукими. Девятнадцать лет. Сирота. Индекс распада — 0%. Самый низкий показатель среди всех Пастырей. Тело не отторгает фрагмент Апостола и не принимает его. Просто сосуществует. Никто не знает, почему. Глава 1: Первая миссия Мирэй проснулась за три секунды до будильника. Не потому что выспалась. Просто организм за годы казармы выработал рефлекс: тишина перед сигналом — последний кусочек покоя. Она лежала неподвижно, слушая, как гудит вентиляция где-то в стенах. Потолок был серым, бетонным, с трещиной в левом углу. Мирэй знала эту трещину три года. Она не увеличивалась, не менялась. Надёжная трещина. Будильник заверещал. Она потянулась, выключила. — Восемнадцатое ноября, — сказала она в пустоту. Голос был хриплым, непроснувшимся. — Вторник. Она не знала, зачем каждый раз проговаривает дату вслух. Может, чтобы убедиться, что голосовые связки работают. Может, чтобы доказать себе: она помнит, кто она, где она, какой сегодня день. Память — штука ненадёжная. Сны иногда кажутся реальнее утра. Кровать была узкая, армейская. Простыни казённые, серые, застиранные до дыр. На подушке — вмятина от головы. Мирэй села, свесила ноги. Пол холодный. Она пошевелила пальцами, привыкая. На столе в углу комнаты стояла кружка с остывшим чаем. Вчерашним. Рядом — блокнот, две ручки, фотография. Фотография старая, углы потрёпаны. На ней трое детей: мальчик и две девочки. Мальчик лет девяти, девочки — семь и шесть. Мирэй не помнила их лиц. Вообще не помнила. Но каждый вечер смотрела на снимок по минуте, пытаясь вызвать хоть что-то. Тёплое. Близкое. Ничего. Она перевела взгляд на окно. За бронестеклом — серое небо. Штаб ARK стоял в пустынной зоне, города вокруг давно эвакуировали. Вид из окна всегда одинаковый: бетонные укрепления, ангары, вышка охраны. И небо. Серое, как всё остальное. Мирэй встала. Натянула форменные штаны, футболку, сверху — куртку. Куртка великовата в плечах, но она привыкла. Волосы упали на лицо тяжёлой волной. Она машинально убрала их за уши. Ленту нашла на тумбочке. Голубую, выцветшую до серо-синего. Подарок Рэна. Два года назад он положил её на подушку, пока Мирэй была в душе. Без записки, без объяснений. Она тогда спросила Хару: «Это что?». Хару посмотрел, улыбнулся странно — не игриво, а как-то грустно — и сказал: «Это значит, что он тебя заметил». Мирэй не поняла. Но ленту носила. Она повязала её на хвост, глядя в маленькое зеркало на стене. Отражение: бледное лицо, серо-зелёные глаза, тёмные круги под ними. Она плохо спала последние две недели. Или три. Она сбилась со счёта. Родинка на левой щеке. Веснушки на переносице, едва заметные. — Выглядишь как после похорон, — сказала она отражению. Отражение не спорило. Коридор пах бетоном и дешёвым дезинфектором. Мирэй вышла из комнаты и пошла налево, к умывальникам. Стены серые, лампы дневного света гудят на одной ноте. На полу — цветные линии: жёлтые к выходу, зелёные к столовой, красные к тренировочному залу, синие к сектору Апостолов. Синие линии Мирэй избегала. Не потому что боялась. Просто когда она проходила мимо той двери — тяжёлой, герметичной, с предупреждающими знаками — у неё внутри что-то щёлкало. Как будто кто-то окликал её по имени, но без звука. Мыслью. Или памятью. Она не могла объяснить. И не пыталась. В умывальнике никого. Три раковины, два унитаза, зеркало во всю стену. Мирэй открыла кран, подождала, пока ржавая вода уступит место прозрачной. Умылась, почистила зубы пальцем — паста кончилась вчера, новую не дали, надо будет попросить у кладовщика. На «попросить» уйдёт дня три. Бюрократия в ARK хуже, чем Апостолы. Она посмотрела в зеркало, провела мокрыми пальцами по волосам, пытаясь уложить непослушные пряди. Бесполезно. Волосы жили своей жизнью. Длинные, до пояса, густые, тёмные, почти чёрные, на свету отливают шоколадным. Мать, наверное, тоже носила длинные волосы. Или нет. Мирэй не помнила мать. Совсем. Она вздохнула, выключила воду и пошла в столовую. Столовая гудела. Большое помещение с низким потолком, пластиковыми столами и стульями. Пахло жареным луком, переваренным рисом и дешёвым кофе. В углу на кухне лязгали кастрюлями. Кто-то громко спорил о футболе — хотя футбол в мире, где города лежат в руинах, казался таким же абсурдным, как балет на минном поле. Мирэй взяла поднос, молча кивнула поварихе — женщине лет пятидесяти, с вечно красным лицом и глазами, которые видели слишком много смертей, — и двинулась к свободному столику в углу. Оттуда видно и дверь, и окна, и кухонный выход. Паранойя? Или привычка. В академии Пастырей учили: садись так, чтобы контролировать все входы. Апостол может принять форму кого угодно. Даже твоего лучшего друга. Она поставила поднос. Рис, овощное рагу, чай. Всё серо-зелёное, безвкусное. Она не жаловалась — еда есть еда. — О, смотрите, кто соизволил спуститься с небес! Мирэй не обернулась. Голос Хару она узнала бы из тысячи. Он всегда звучал на полтона громче, чем нужно, и с ноткой театральности, будто он участвовал в пьесе, где все остальные — статисты. — Садись, — сказала Мирэй, не глядя. Хару плюхнулся на стул напротив. Сегодня он выглядел так же, как всегда: светло-русые волосы растрёпаны, будто он только что встал с кровати и даже не причесался (скорее всего, так и было), золотистые глаза сияют, на губах — широкая улыбка. Форменная куртка расстёгнута, под ней футболка с принтом выцветшей рок-группы. Нарушение дресс-кода, но Командор давно махнула на него рукой. — Ты сегодня прекрасна, — сказал он. — У тебя под глазом такая романтичная тень. — Это не тень, — сказала Мирэй. — Это синяк. — Ещё романтичнее. Она не ответила. Хару пододвинул к ней чашку. — Кофе. С молоком. Без сахара. Пей. — Откуда ты знаешь, как я пью кофе? — Я всё про тебя знаю, Мирэй Цукими. — Он подмигнул. — Например, ты левша, но нож держишь в правой. Ты не переносишь запах корицы. У тебя родинка под левой ключицей. — Откуда ты знаешь про родинку? — Армейские бани, дорогая. Не забывай. Мирэй хотела сказать что-то едкое, но вместо этого сделала глоток кофе. Горячий. Крепкий. В самый раз. — Спасибо, — тихо сказала она. Хару улыбнулся. По-настоящему, без дурачества. — Всегда пожалуйста. Они ели молча минуты три. Потом Хару спросил: — Снилось что-то? Мирэй помедлила. — Не помню. — Врёшь. — Может быть. Она не хотела рассказывать. Ей снился Эдем — хотя она никогда его не видела. Снился лабиринт из белого камня, и она шла по нему босиком, и пол был тёплым, как живая кожа. А в конце коридора стояла девочка. Белое платье, босые ноги. И улыбалась. Но Мирэй не помнила лиц. Только ощущение. Щемящее, сладкое, страшное. Она отогнала воспоминание. — Рэн сегодня не приходил? — спросила она, чтобы сменить тему. — Приходил. Уже ушёл. Он сегодня рано встал, чистил оружие. — Всегда чистит оружие. — Он педантичный засранец. Поэтому мы его и любим. Мирэй чуть улыбнулась. Рэн появился через десять минут, когда они уже почти доели. Он вошёл в столовую бесшумно — Мирэй заметила его только потому, что смотрела на дверь. Привычка. Он сел рядом с ней, не спросив разрешения. Поставил поднос с овсянкой. Без сахара, без масла, без ягод. Сухая, серая масса. — Доброе утро, — сказала Мирэй. — Угу. — Ты сегодня рано. — Ты тоже. Хару закатил глаза. — Боже, вы два года вместе, а разговариваете как два робота, которые только что встретились. — Мы не вместе, — сказал Рэн. — Я про отряд, идиот. — А. Рэн начал есть. Овсянка выглядела настолько уныло, что Мирэй почувствовала себя обязанной предложить: — Возьми мой хлеб. — Не хочу. — Ты вчера не ужинал. — Откуда ты знаешь? Мирэй не ответила. Она просто знала. Потому что заметила, что его место за ужином пустовало. Потому что она вообще многое замечала про Рэна, хотя никогда не говорила вслух. Рэн покосился на неё, потом взял хлеб. Молча. Даже не поблагодарил. Хару смотрел на эту сцену с выражением кота, который наконец-то допрыгнул до сметаны. — Вы оба невыносимы, — сказал он. — Знаем, — ответили Мирэй и Рэн одновременно. Хару расхохотался. Тренировка была через час. Мирэй спустилась в подвал. Минус третий уровень. Коридоры становились уже, стены — толще. Здесь, глубоко под землёй, ARK был похож на бункер, готовый к ядерной войне. Или к чему-то похуже. Тренировочный зал был огромным. Резиновое покрытие, разметка для спаррингов, стойки с оружием вдоль стен. Потолок высокий — девять метров, чтобы можно было отрабатывать акробатику. Освещение — холодное, белое, без теней. В зале уже собралось человек двадцать. Пастыри. Элита. Некоторые разминались, некоторые переговаривались, некоторые просто стояли, прислонившись к стенам, и пили воду. Мирэй заметила Юну — высокую девушку с короткими пепельными волосами. Юна была старше, лет двадцать пять, спокойная, надёжная. Она чистила ногти ножом и о чём-то говорила с Такэру — вечным шутником, который умудрялся отпускать шутки даже на похоронах. Рядом с ними стояла Мио, Птенчик. Пятнадцать лет, огромные серые глаза, тонкие руки. Она всегда казалась потерянной, как будто только что проснулась и не понимала, где находится. Мио переводила взгляд с одного Пастыря на другого, и губы у неё чуть дрожали. Сегодня Мио должна была идти в первой группе поддержки. Её первая настоящая миссия. Мирэй хотела подойти, сказать что-то ободряющее, но не успела. — Цукими! — рявкнул Командор. Мирэй вытянулась. Сато Миямото, Командор Пастырей, стояла в центре зала, сложив руки на груди. Пятьдесят три года, седые волосы в жёстком пучке, лицо как каменная маска. Говорили, что она не улыбалась с того дня, как погибла её дочь — тоже Пастырь, семь лет назад. Мирэй не знала, правда ли это. Спрашивать не решалась. — Сегодня спарринг со мной, — сказал Командор. По залу прошёл шепот. Командор почти не дралась с подчинёнными. — Почему? — спросил кто-то. — Потому что Цукими — лучшая, — сказал Командор. — И лучшие должны проверяться лучшими. Мирэй почувковала, как внутри всё сжалось. Лучшая? Она не была лучшей. У неё был самый низкий индекс распада, это да. Но в бою она уступала и Рэну, и даже Хару — когда тот переставал дурачиться. — Надевай перчатки, — сказал Командор. Спарринг был быстрым и жестоким. Мирэй не помнила деталей. Помнила только: Шаг вперёд. Удар — блок. Командор движется быстрее, чем должна двигаться женщина её возраста. Второй удар — в корпус. Мирэй едва успевает подставить локоть. Ударная волна проходит сквозь кости. Отскок. Командор уже рядом. Захват за запястье. Пальцы стальные, немилосердные. — Ты медлишь, — сказал Командор. — Ты думаешь. Мирэй попыталась вырваться. Бесполезно. — Это бой, не шахматы. Перестань анализировать. — Тогда что мне делать? — Чувствовать. Командор отпустила её и в ту же секунду нанесла удар ногой. Мирэй не успела заблокировать — только отшатнулась. Нога прошла в сантиметре от лица. — Ты жива только потому, что я тебя пожалела, — сказал Командор. — В настоящем бою ты бы уже умерла. Мирэй тяжело дышала. Горело лицо. Горели рёбра. Горело где-то внутри — от стыда. — Ещё раз, — сказала она. — Нет. Иди в лазарет. Проверь индекс. — Я в порядке. — Иди, Цукими. Это не просьба. Мирэй сжала кулаки, кивнула и пошла к выходу. На полпути она услышала голос Кая. Кай был идеальным солдатом — высокий, подтянутый, всегда при параде. Он ненавидел Мирэй за то, что она получала задания, на которые он не попадал. — Слабачка, — сказал он негромко, но так, чтобы она услышала. Мирэй не обернулась. Но шаг замедлился на секунду. Лазарет пах антисептиком и старой кровью. Доктор Элиас Морр сидел за столом, читал что-то на планшете и пил кофе из кружки с надписью «Лучший папа». У него было трое детей, которых он видел раз в месяц. Разведён. Живёт в казарме, хотя имеет право на отдельные апартаменты. Говорят, боится оставаться один. — Мирэй, — сказал он, не поднимая головы. — Ты сегодня рано. Опять спарринг? — Откуда вы знаете? — Ты всегда приходишь после спарринга. — Он поднял глаза. Взгляд внимательный, цепкий. — Садись. Рукав закатай. Мирэй села на кушетку, закатала рукав. Доктор Морр надел перчатки, взял шприц-пистолет, приставил к вене. — Больно не будет. — Вы всегда так говорите. — И всегда вру. Щелчок. Микроигла вошла в вену. Мирэй даже не вздрогнула. Доктор Морр вставил пробирку в анализатор. Экран засветился зелёным. — Индекс... — он замолчал. — Ноль. — Как всегда. — Да. Как всегда. Он снял перчатки, бросил их в контейнер для биологических отходов. Повернулся к ней. — Мирэй, ты знаешь, что индекс ноль — это ненормально? — Вы говорили. — У всех Пастырей индекс растёт. Рано или поздно. Даже у Командора — у неё сорок два. У Рэна — семнадцать. У Хару — одиннадцать. У тебя — ноль. Три года ноль. — Может, я особенная. — Мирэй ухмыльнулась. — Может. — Доктор Морр не улыбнулся. — Или может, ты уже не человек. Мирэй замерла. — В смысле? — В прямом. Индекс показывает уровень распада. Ноль означает, что распада нет. Твой фрагмент не меняет тебя. А ты не меняешь фрагмент. Вы сосуществуете. — И что в этом плохого? — Я не знаю, плохо это или хорошо. — Он вздохнул. — Я знаю только, что у меня нет никаких данных по таким случаям. Потому что таких случаев не было. Он отвернулся к столу, взял кружку с кофе. — Иди, Мирэй. Отдыхай. Завтра у тебя миссия. — Откуда вы знаете? — Я всё знаю, — сказал доктор Морр, не оборачиваясь. — Это моя работа. Мирэй вышла. В коридоре она остановилась, прислонилась спиной к холодной стене. «Может, ты уже не человек». Она зажмурилась. Выдохнула. Пошла дальше. Миссию объявили после обеда. Конференц-зал. Пластиковые стулья, голографический экран во всю стену. Командор стояла у экрана, рядом — Священник Авель. Его присутствие всегда делало воздух тяжелее, как перед грозой. Авель был красив. Сорок с небольшим, тёмные волосы с проседью, тонкое лицо, длинные пальцы с идеальным маникюром. Он носил чёрную сутану с символом ARK — перевёрнутым нимбом. Пах от него ладаном и чем-то сладким, почти приторным. Ваниль? Нет. Другое. Как цветы, которые начинают гнить, но ещё пахнут хорошо. Мирэй села между Рэном и Хару. Хару тут же положил ноги на соседний стул. Рэн сидел ровно, сложив руки на груди. — Сектор семь, — начал Командор. — Город Киото-2. Два часа назад поступил сигнал: подтверждённая активность Апостола. На экране появилось изображение с беспилотника. Город — или то, что от него осталось. Здания без окон, ржавые машины на улицах, вывороченный асфальт. И посреди всего этого — фигура. Огромная. Метра три в высоту. Формой напоминала свернувшегося калачиком ребёнка. Но руки были слишком длинными, с неестественным количеством суставов. А лицо... — У него нет лица, — сказал кто-то. — Абаддон, — произнёс Священник. — Седьмой Апостол. Вызывает слуховые галлюцинации: голоса умерших. Уровень угрозы — Альфа. Альфа означало, что при контакте с этим Апостолом погибло не менее тысячи человек. — Группа захвата: Арисато, Итиносэ, Цукими, — продолжил Командор. — Вспомогательная группа: Сасаки, Накамура, Исида. Вылет через час. — А я? — раздался тонкий голос. Мио. Она стояла в заднем ряду, подняв руку. — Меня нет в списке. — Ты будешь в резерве, — сказал Командор. — Первая настоящая миссия — не против Апостола уровня Альфа. — Но я могу... — Это не обсуждается, Птенчик. Мио опустила руку. Губы задрожали. Рядом с ней Юна обняла её за плечи и что-то шепнула на ухо. Мирэй смотрела на Мио и чувствовала странную тяжесть в груди. Она не знала, почему. Просто вдруг стало трудно дышать. — Регент проявил личный интерес к этой миссии, — сказал Священник. — Я полечу с вами. Тишина. Личный интерес Регента — это было... странно. Люциан редко интересовался отдельными миссиями. Он управлял ARK в целом, сидел в своём кабинете на верхнем уровне, принимал стратегические решения. Иногда появлялся на церемониях. Всегда улыбался. Всегда был идеален. Мирэй видела его трижды издалека. Каждый раз у неё немели пальцы. — Зачем вы летите? — спросил Рэн. Голос холодный. — Затем, что Абаддона нужно захватить живым, — ответил Священник. — Абаддона нельзя захватить живым. Его психическое поле убьёт всех в радиусе километра. — Поэтому с вами полечу я. Моя вера — моя защита. Хару тихо фыркнул. Рэн стиснул челюсти. — Сбор через сорок минут, — сказал Командор. — Все свободны. В комнате подготовки пахло оружейной смазкой и металлом. Мирэй натягивала бронежилет, проверяла крепления. Нож в голенище, два пистолета на поясе, запасные магазины. Всё как обычно. Рэн молча собирал своё оружие в соседнем углу. Он всегда собирался быстрее всех, но сегодня возился дольше обычного — проверял каждый затвор, каждую обойму. — Рэн. — М. — Ты знаешь что-то об Абаддоне, о чём не сказали? Он помолчал. — Он заставляет слышать голоса. Голоса мёртвых. — Ты слышал их? — Да. — Что они говорили? Рэн поднял голову. В его серых глазах мелькнуло что-то, чего Мирэй никогда не видела. Не боль. Не страх. Что-то более глубокое. Усталость, наверное. Или принятие. — Они говорили: «Почему ты выжил?» Мирэй не нашлась, что ответить. Рэн взял свой шкафчик и вышел. Вертолёт взлетел ровно в 14:00. Мирэй сидела у иллюминатора. Рядом — Хару, который сразу начал что-то насвистывать. Напротив — Рэн, который смотрел в пол. Священник устроился в дальнем конце, закрыл глаза и, кажется, молился. Внизу проплывал комплекс ARK. Огромный, серый, похожий на спящего зверя. Пустырь вокруг. Обломки того, что когда-то было городом. — Как думаешь, — спросил Хару, — у Абаддона есть хобби? Ну, кроме психологических пыток? — Хару. — Что? Я серьёзно. Может, он вяжет крючком. — Ты идиот. — Знаю. Мирэй смотрела в иллюминатор и не видела руин. Она видела своё отражение в стекле — бледное лицо, тёмные круги под глазами. И за этим отражением — девочку. Босую. В белом. Девочка стояла на крыше ARK — там, откуда они только что взлетели, — и смотрела прямо на вертолёт. Волосы развевались по ветру. Лица было не разобрать, но Мирэй знала: девочка улыбается. Она моргнула. Девочка исчезла. — Ты чего? — спросил Хару. — Ничего. — Мирэй отвернулась от окна. — Показалось. Сектор семь встретил их тишиной. Вертолёт завис над центральной площадью. Внизу — пустые улицы, гнилые дома, мусор. И запах. Сладковатый, тошнотворный — как цветы и гниль одновременно. — Высадка через три минуты, — объявил пилот. — Абаддон в старом универмаге, — сказал Священник. — В центре. — Он прячется? — спросил Хару. — Он ждёт. — Кого? Священник посмотрел на команду. — Посмотрим. Они вышли. Ветер нёс пыль и маленькие клочки бумаги — когда-то это были афиши, объявления, чьи-то списки покупок. Теперь просто мусор. Мирэй достала пистолет. Проверила глушитель. Всё в порядке. — Держитесь вместе, — сказал Рэн. — Не отходить. Голоса могут начаться в любой момент. Универмаг «Хана» был когда-то красивым. Стеклянный фасад, вход в виде цветущей сакуры. Теперь сакура сломана, стекло выбито, на стенах — чёрные вены. — Не трогайте их, — предупредил Рэн. — Психическое поле. Разлагает ткани. Мирэй коснулась вены кончиком ножа для пробы. Нож заржавел за секунду. Ладонь осталась чистой. — Мне можно, — сказала она. — Потому что ты особенная, — буркнул Рэн. Она не поняла, было это комплиментом или нет. Они вошли внутрь. Первый этаж универмага встретил их тишиной. Не обычной — той, которая бывает в зданиях, где давно никто не ходил. Тяжёлой, давящей, как вата в ушах. Пол был завален мусором: осколки стекла, куски пластика, рваная бумага. Витрины, где когда-то лежала косметика, теперь зияли пустыми глазницами. Сладкий запах ударил в нос, как только Мирэй переступила порог. — Чем это так воняет? — спросил Хару, морщась. — Абаддон, — ответил Рэн. — Или то, что осталось от его жертв. Запах разложения, смешанный с парфюмом. Апостолы так маскируются. — Отвратительно. — Ага. Священник вошёл последним. Остановился у входа, огляделся. Его лицо не выражало ничего — ни страха, ни отвращения. Только спокойное любопытство. — Он наверху, — сказал Авель. — Чувствуете? — Я ничего не чувствую, — ответил Хару. — А вы должны. Пастыри ощущают Апостолов на расстоянии. Или вас не научили? — Научили. Но я не чувствую запаха, если он не воняет на всю округу. Священник улыбнулся той своей тонкой улыбкой. — Вы ещё молоды. Рэн проигнорировал их перепалку. Он стоял в центре зала, слегка наклонив голову, как будто прислушивался к чему-то, чего другие не слышали. — Распределяемся, — сказал он, не оборачиваясь. — Исида, Накамура — первый этаж. Сасаки, Итиносэ — второй. Цукими и я — третий и выше. — Я пойду с вами, — сказал Священник. — Нет. — Я настаиваю. Рэн медленно повернулся. Его серые глаза смотрели на Авеля с холодом, который Мирэй видела только в бою. — Вы будете обузой. — Ваша ненависть ко мне не отменяет приказа Регента. — Священник не шелохнулся. — Я иду с вами. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Рэн коротко кивнул. — Отставать не больше, чем на пять метров. — Разумеется. Хару тихо хмыкнул. — Романтика, — прошептал он Мирэй. — Смотри, как искрит. — Заткнись. — Слушаюсь. Лестница была разрушена наполовину. Ступеньки осыпались, перила проржавели и местами отвалились. Пришлось карабкаться, цепляясь за обломки. Мирэй шла третьей — за Рэном, впереди Хару. Священник замыкал. На втором этаже остановились на минуту. Здесь когда-то был отдел одежды. Манекены без лиц, разбитые вешалки, куски ткани на полу. Одно из окон было выбито, и сквозь него виднелось серое небо. — Красиво, — сказал Хару, глядя на манекен. — Напоминает меня в понедельник утром. — У тебя есть лицо, — заметила Мирэй. — Спорный вопрос. — Тише, — оборвал Рэн. Они замерли. С верхних этажей доносился звук. Тихий, надрывный, похожий на... — Плач, — сказал Хару. — Ребёнок, — добавила Мирэй. — Не ребёнок, — поправил Рэн. — Абаддон. Плач стал громче. В нём не было боли — скорее, бесконечная, ровная печаль. Как если бы кто-то плакал уже очень долго, настолько долго, что забыл, зачем начал. — Наверх, — скомандовал Рэн. Четвёртый этаж когда-то был детским отделом. Мирэй поняла это по росписи на стенах: улыбающиеся животные, солнышки, облака. Рисунки выцвели, местами облупились. Улыбки животных теперь казались оскалами. Игрушки валялись на полу. Плюшевые мишки без глаз, куклы с оторванными головами, машинки на сломанных колёсах. Кто-то — или что-то — разбросало их по всему залу, словно играя или оплакивая. Абаддон сидел в центре. Он был огромным. Метра три в высоту, даже в позе эмбриона. Длинные тонкие руки обхватывали колени. Пальцев было слишком много — Мирэй насчитала по семь на каждой руке. Ноги короткие, почти незаметные. Кожа бледная, полупрозрачная, под ней угадывалось что-то тёмное, жидкое, медленно перетекающее. Лица не было. Гладкий белый овал, без глаз, без рта, без ноздрей. Идеально пустой. Как страница, на которой ничего не написали, но уже чувствуется, что текст будет страшным. — Мирэй... Голос пришёл ниоткуда. Тёплый. Женский. Такой, от которого хочется закрыть глаза и улыбнуться. Она не знала этот голос. — Мирэй... дочка... — Ты не моя мать, — сказала Мирэй. — А кто сказал, что я твоя? Рядом Хару вздрогнул. Его глаза расширились. — Хару? — позвала Мирэй. — Я слышу... — Он запнулся. — Я слышу её. — Кого? — Не важно. Он закрыл глаза, сжал кулаки. Его лицо побелело. — Не слушайте, — сказал Рэн. Голос его звучал ровно, но Мирэй заметила, как дрогнули его пальцы на пистолете. — Это не настоящие голоса. Это эхо. Апостол повторяет то, что когда-то было сказано. — А если я не хочу, чтобы это было эхо? — прошептал Хару. — Хару. — Рэн повысил голос. — Хару, очнись. — Хару... — позвал другой голос. Женский, молодой, с лёгкой хрипотцой. — Хару, ты обещал... — Я знаю, — прошептал Хару. — Я помню. Он сделал шаг вперёд. Мирэй схватила его за руку. — Стой. — Она зовёт меня. — Это не она. — Откуда ты знаешь? Мирэй не знала. Но она чувствовала: что-то здесь не так. Голоса, которые она слышала, были чужими. Она не узнавала их. И это было странно — потому что у неё были мёртвые. Мать, которую она не помнила. Отец, которого никогда не знала. Должны же они были заговорить? Но они молчали. Вместо них говорили чужие люди. — Это не наши мёртвые, — сказала Мирэй. — Это его. Она кивнула на Абаддона. Рэн посмотрел на неё. — Откуда ты знаешь? — Потому что они не знают меня. Они называют моё имя, но не знают, кто я. — Они называют меня по имени, — возразил Хару. — И я знаю этот голос. — Значит, ты знаешь ту, кто умерла. — Мирэй не отпускала его руку. — Но она бы не стала звать тебя сейчас, Хару. Она бы хотела, чтобы ты жил. Хару замер. Голоса продолжали шептать. Тёплые, манящие, обещающие покой. — Иди к нам... — Мы ждали... — Здесь хорошо... — Не слушайте, — повторил Рэн. Но его голос дрогнул. Мирэй посмотрела на Абаддона. Он не двигался. Сидел, обхватив колени, и, кажется, ждал. Она вдруг поняла: он не нападает. Не потому что не может. Потому что не хочет. — Ты не чудовище, — тихо сказала она. Абаддон не ответил. Не мог. У него не было рта. Но голоса стихли на секунду. — Ты просто одинок, — продолжила Мирэй. — Ты не знаешь, как иначе. — Мирэй, что ты делаешь? — спросил Рэн. — Говорю с ним. — С Апостолом? Ты сдурела? — Он не хочет убивать. Он хочет, чтобы его услышали. Священник, стоявший у входа, усмехнулся. — Ты пожалеешь Апостола? Дитя, это ошибка. — Может быть, — сказала Мирэй. — Но я не вижу других вариантов. Она отпустила руку Хару и пошла вперёд. — Мирэй! — крикнул Рэн. — Не подходи. Она шла медленно. Каждый шаг давался тяжело — не физически. Что-то давило на виски, мешало думать. Голоса шептали, уговаривали, звали. Мирэй не слушала. Она остановилась в метре от Абаддона. Он был огромным, тёплым — она чувствовала тепло, исходящее от его тела, как от печи. Пахло молоком и мёдом. Почему-то этот запах не вызывал отвращения. Был уютным. Домашним. — Вернись... — прошептал голос. — Я не знаю, куда, — ответила Мирэй. — Домой... — Где мой дом? Пауза. Потом — образ. Не голос. Не звук. Изображение прямо в голове, яркое, как наяву. Белая комната. Окно, за ним — сад. В саду цветут деревья. На кровати сидит женщина с длинными тёмными волосами. Она улыбается. Протягивает руки. Мирэй узнала её. Не лицом — она никогда не видела лица матери. Но телом, жестами, тем, как она наклоняет голову. — Мама, — прошептала Мирэй. — Приди ко мне... Она сделала шаг. — Мирэй, нет! — крикнул Хару. Она не слышала. Второй шаг. — Приди... Третий. Рука Рэна схватила её за плечо. — Мирэй, очнись! Она моргнула. Образ исчез. Вместо матери — гладкое белое лицо Абаддона. Вместо тёплой комнаты — разрушенный детский отдел. Мирэй вырвалась из захвата. — Не трогай меня. — Ты почти коснулась его, — сказал Рэн. Голос его был жёстким, но в глазах — страх. — Если бы ты дотронулась до него... — Что бы случилось? — Ты бы стала одной из них. Мирэй посмотрела на свою руку. Ладонь была чистой. — Я не боюсь, — сказала она. — А я боюсь, — ответил Рэн. — За тебя. Это прозвучало слишком откровенно, слишком лично. Рэн отвернулся, поправил воротник — жест, который Мирэй знала: он смущён. Хару, который наконец пришёл в себя, посмотрел на них обоих и улыбнулся. Устало, но тепло. — Вы двое... — начал он. — Заткнись, — сказали Рэн и Мирэй одновременно. Хару расхохотался. Голоса вокруг него стихли. Абаддон ждал. Мирэй снова посмотрела на него. Теперь, когда она знала, он не казался страшным. Огромным — да. Чужим — да. Но не страшным. — Ты не хочешь никого убивать, — сказала она. — Ты хочешь, чтобы кто-то остался с тобой. — ... — безмолвие. — Тебя назвали Абаддоном. Это значит «место разрушения». Но ты не место. Ты — ребёнок, который потерял всех. Она подошла ближе. — Мирэй, — предупредил Рэн. — Я знаю, что делаю. Она протянула руку. Рэн напрягся. Хару замер. Священник, который до этого стоял с отсутствующим видом, вдруг выпрямился и посмотрел на Мирэй с новым, острым интересом. Пальцы Мирэй коснулись гладкой кожи Абаддона. Мир взорвался. Она увидела: Кроватку. Белые простынки. Мать, склонившуюся над младенцем. «Ты мой хороший». Мальчик пытается улыбнуться — но у него нет рта. Годы. Мальчик растёт. Комната становится больше, а он — меньше. Нет. Не меньше. Просто мир вокруг увеличивается. Мать уходит на работу. Возвращается поздно. Целует в лоб. «Ты спишь?» Он не спит. Он никогда не спит. Он ждёт. Отец. Отец пьёт. «Почему он не разговаривает?» Мать молчит. «Может, он дебил?» Мальчик слышит. Мальчик всё слышит. Но не может ответить. Мать болеет. Долго. Кровать, запах лекарств, её рука в его руке. «Ты хороший мальчик. Самый хороший». Она улыбается. Закрывает глаза. Не открывает. Отец на похоронах не плачет. «Ты ошибка», — говорит он мальчику. И уходит. Мальчик остаётся один. Ест, когда есть еда. Не ест, когда нет. Соседи заходят редко. Оставляют деньги на столе. Не разговаривают. Однажды вечером мальчик сидит на полу в пустой комнате и слушает тишину. Он так устал. Он так хочет, чтобы кто-то сказал: «Я слышу тебя». Никто не говорит. Он ложится на пол. Закрывает глаза. Сердце останавливается. И в этот момент — крик. Крик, которого никто не услышал. Крик, который длился секунду. Или вечность. Крик, который разорвал тишину и стал чем-то другим. Абаддон родился не из зла. Он родился из одиночества. Мирэй убрала руку. На её щеках были слёзы. — Ты не чудовище, — сказала она. — Ты просто маленький мальчик, который очень долго ждал. Абаддон смотрел на неё. У него не было глаз, но Мирэй чувствовала его взгляд. Тёплый. Удивлённый. Благодарный. — ...спасибо, — прошептал голос. Детский. Тот самый, из видения. — Ты первая... кто услышал... — Теперь ты не один, — сказала Мирэй. — Я возвращаюсь... — Куда? — Домой... Абаддон начал растворяться. Его тело превращалось в белый свет, который поднимался к потолку, проходил сквозь бетонные перекрытия, уходил в небо. Свет был тёплым, как летнее утро. От него пахло мёдом и молоком. — *Я помню... её голос... — прошептал Абаддон. — И этого достаточно... Свет погас. На полу осталась только маленькая вмятина — след от того, кто сидел здесь. И тишина. Настоящая тишина. Без голосов, без шёпота, без плача. Хару выдохнул. Рэн опустил пистолет. — Ты... — начал Рэн. — Ты просто поговорила с ним. — Да. — И он ушёл. — Да. — Это... — Рэн замолчал. По его лицу было видно, что он пытается подобрать слово. — Весьма необычно… Хару громко рассмеялся. Слишком громко для пустого универмага. И слишком нервно. — Необычно? Рэн, чувак, это пиздец как необычно. Она разговаривала с Апостолом, и он послушался! С каких пор Апостолы кого-то слушаются? — С сегодняшних, видимо, — сказала Мирэй. Она чувствовала странную пустоту внутри. Не физическую — эмоциональную. Как будто после долгого разговора с человеком, которого никогда не увидишь снова. — Регенту это понравится, — сказал Священник. Мирэй обернулась. Авель стоял у входа, сложив руки на груди. Его лицо было спокойным, но глаза — глаза горели. Не гневом. Интересом. Коллекционера, который увидел новый экспонат. — Он будет доволен, — повторил Священник. — Очень доволен. Мирэй не понравилось, как он это сказал. На обратном пути Мирэй почти не разговаривала. Вертолёт летел низко, над руинами. Солнце садилось — или, может, просто тучи сгустились. Небо было свинцовым, тяжёлым. Хару дремал, прислонившись к её плечу. Она не убирала плечо — пусть спит. Рэн сидел напротив и смотрел в пол. Священник что-то писал в маленьком блокноте, изредка поглядывая на Мирэй. — Цукими, — сказал он. — М. — Что ты почувствовала, когда коснулась его? — Не знаю… Правду? — ответила она. — Он не враг. Он просто... ошибка. — Апостолы не могут быть ошибкой, — мягко сказал Священник. — Они — часть Божьего замысла. — Ваш Бог позволяет детям умирать в одиночестве? — спросила Мирэй. Священник не ответил. Только улыбнулся своей тонкой улыбкой. В штабе их встретил Командор. Она стояла у входа в ангар, сложив руки на груди. Седые волосы выбились из пучка — она не спала всё это время. — Доклад, — сказала она, не тратя слов на приветствия. — Абаддон нейтрализован, — ответил Рэн. — Погибших нет. — Как? Мирэй шагнула вперёд. — Я поговорила с ним. Командор посмотрела на неё. Долго. Пристально. Как смотрят на вещь, которую не могут определить. — С Апостолом? — переспросила она. — Да. — О чём? — Об одиночестве… Тишина. Вентиляция гудела где-то наверху. Кто-то кашлянул в дальнем конце ангара. — Цукими, завтра в шесть утра — разбор полётов, — сказал Командор. — Не опаздывай. — Слушаюсь. Командор развернулась и ушла. Быстрым, жёстким шагом, который не позволял ни догнать, ни окликнуть. Рэн ушёл следом, даже не взглянув на Мирэй. Хару задержался. — Ты как? — спросил он. — Устала. — Ты была... — он запнулся, подбирая слово, — невероятной. — Я была дурочкой. — Может быть. — Он улыбнулся. — Но красивой дурочкой. Он похлопал её по плечу и ушёл. Мирэй осталась одна в коридоре. Серые стены. Гудящие лампы. Синие линии на полу — ведут к сектору Апостолов. Она посмотрела на них. На секунду ей показалось, что линии движутся. Тянутся к ней. Она моргнула. Всё было нормально. Мирэй пошла к себе. Ночью ей приснился сад. Белые цветы, белые деревья, белая земля. Всё белое, как лист бумаги. И девочка. Босая, в белом платье. Сидит под деревом и что-то рисует палкой на земле. — Ты пришла, — говорит девочка, не поднимая головы. — Кто ты? — спрашивает Мирэй. — Я там, где ты была. И там, куда ты вернёшься. — Я не понимаю. — Поймёшь. Когда придёт время. Девочка поднимает голову. У неё нет лица. Только гладкая белая кожа. — Ты похожа на него, — говорит Мирэй. — Я — не он. Я — дом. — Какой дом? — Твой. Девочка встаёт. Подходит к Мирэй. Берёт её за руку. Пальцы холодные, как лёд. — Не бойся, — говорит девочка. — Я люблю тебя. Мирэй проснулась. На подушке лежал белый лепесток. Она долго смотрела на него. Потом взяла, положила в ящик тумбочки, где уже лежал такой же. Закрыла глаза. Уснуть больше не получилось. Утром, на разборе полётов, Командор сказала: — Регент хочет видеть Цукими. В одиннадцать. Мирэй почувствовала, как внутри всё оборвалось. Рядом Хару перестал улыбаться. Рэн сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Зачем? — спросила Мирэй. — Не знаю, — ответил Командор. — Но он сказал: «Приведите её». На лице Командора мелькнуло что-то странное. То ли страх. То ли сожаление. Мирэй не поняла. Но запомнила.