Часть 1
22 мая 2026 г., 23:53
Папка с приглушенным стуком падает на полированную поверхность стола, и этот звук едва слышно отдается эхом в стерильной атмосфере кабинета.
Папка тонкая, скреплена степлером и аккуратно оформлена — такие же черты присущи всему, что проходит через руки сотрудников агентства. На первый взгляд она кажется безобидной, почти непримечательной. Но, несмотря на непримечательный внешний вид, в ней чувствуется что-то зловещее, как затишье перед бурей.
Однако Лу Гуан даже не пытается ее поднять.
Он не чувствует себя обязанным это делать.
Он прекрасно понимает, какие тайны хранит эта папка.
— Личная безопасность. Это не обсуждается, — заявляет помощница. Ее голос звучит ровно и сдержанно, как и подобает сотруднице, прошедшей многочасовую подготовку по ведомственным протоколам. В ее тоне слышится и дружелюбие, и властность: она слишком вежлива, чтобы возражать, но достаточно тверда, чтобы дать понять, что его мнение не учитывается.
— Я не политик, — отвечает Лу Гуан холодным, как лезвие, тоном. — Мне не нужен телохранитель.
Помощница невозмутимо возражает:
— Вам его назначили не из-за вашей известности, — в ее голосе слышится настойчивость. — Вам его назначили, потому что вы представляете опасность.
Лу Гуан приподнимает бровь, на его лице читается скептицизм, за что он получает в ответ сдержанную улыбку.
— Я имела в виду, — уточняет она, неопределенно жестикулируя, словно пытаясь облечь свои слова в приемлемую форму, — что Вы привлекаете внимание.
Так вот оно что. Эвфемизм, деликатно обставленный в форме комплимента.
Тем не менее он не прикасается к лежащей перед ним папке, молча протестуя.
Помощница воспринимает его бездействие как приглашение продолжить. Сохраняя самообладание, она вновь принимает попытку:
— Мы проанализировали Ваш текущий график, и из-за того, что предстоящие съемки, встречи с прессой и международные поездки пересекаются, необходимо разработать более четкий протокол обеспечения безопасности. Вы сохраните своего водителя — это всего лишь дополнение к Вашим текущим обязанностям, а не понижение в должности.
— Он будет кружить над нами. — отвечает Лу Гуан, и в его голосе сквозит раздражение. — Они всегда так делают.
Это заявление заставляет ее впервые за долгое время выдать себя — на ее лице мелькает раздражение, и он наслаждается моментом. Он добивался этого всю неделю, и каждое такое проявление — его личная победа над корпоративным фасадом.
— Это не обсуждается, Лу Гуан, — заявляет она, и ее тон становится чуть более жестким.
— А стоило бы, — парирует Лу Гуан, не отступая от своей позиции.
Тяжелая тишина повисает в комнате, растекаясь по столу, а папка продолжает вызывающе лежать на месте, словно насмехаясь над его нежеланием принять то, что в ней.
Он смотрит на него немигающим взглядом, словно желая, чтобы этот предмет растворился в небытии.
— Я не люблю людей, — наконец бормочет он низким голосом, в котором слышится раздражение.
— Я знаю, — отвечает помощница, и в ее голосе проскальзывает понимание.
— Я не хочу, чтобы кто-то за мной наблюдал, — настаивает Лу Гуан, и в его груди разгорается огонек страсти.
— Он будет вести себя тихо, — успокаивает она его, но в ее словах слышится невысказанное предостережение.
— Он мне не нужен, — его убежденность тверда, как сталь.
Повисает еще одна пауза, усиливающая напряжение. В комнате пугающе тихо, каждая деталь прорисована на фоне звукоизолирующих стен и матовых светильников. Даже гудение кондиционера кажется приглушенным, словно оно тоже хочет остаться незамеченным в этой напряженной сцене.
Лу Гуан медленно выдыхает, чувствуя, как на него наваливается груз ответственности за этот разговор. У него за веком начинает пульсировать вена. Он с трудом сдерживается, чтобы не потереть глаз и не стереть напряжение со лба.
— Я уже пять лет без тени, — тихо возражает он, и его решимость ослабевает, пусть и ненадолго. — Я сам справлюсь.
Помощница, сама невозмутимость, аккуратно складывает руки на столе перед собой.
— Две недели назад в аэропорту Шэньчжэня на Вас налетела модель.
— Она была пьяна, — слабо возразил Лу Гуан.
— А в прошлом месяце фанаты загнали Вас в угол лифта, — продолжает она, не сводя с него глаз.
— Мне удалось сбежать, — слова срываются с его губ чуть резче, чем он хотел.
— При этом Вы растянули запястье.
— Не из-за этого, — огрызается он, едва сдерживая раздражение.
Наступает напряженная тишина, они оба стоят на своем, словно в безмолвной битве характеров. Помощнице надо отдать ей должное, держится стойко.
Вместо того чтобы отступить, она наносит последний удар со спокойствием, которое контрастирует с серьезностью ситуации.
— Ваш публичный имидж оценивается в семизначную сумму, Лу Гуан. Ваш календарь расписан до октября. Совет директоров дал свое согласие. Контракт в силе.
Лу Гуан закрывает глаза, ненадолго погружаясь в тишину, царящую за его веками, в надежде передохнуть. Проходит ровно три секунды, прежде чем он снова открывает глаза, и реальность происходящего окутывает его, словно густой туман.
И наконец — после, казалось бы, бесконечного сопротивления — он тянется за папкой.
Первая страница похожа на стандартное резюме с основными данными: именем, датой рождения и перечнем квалификаций, которые в данном случае не имеют особого значения. Здесь указано, что он работал в охране у нескольких знаменитостей среднего уровня, а за два года до этого участвовал в какой-то программе по обеспечению безопасности каскадеров. В углу приписка: «Спортсмен, раньше занимался баскетболом».
Конечно, в этом есть смысл.
Лу Гуан переворачивает страницу, и бумага чуть не рвется под его пальцами от легкого нажатия.
> ЧЭН СЯОШИ.
22 года.
5 «11».
Однако к этому имени не прилагается ни фотографии, ни вдумчивой цитаты, которая раскрыла бы суть его характера, ни искусно составленного описания его личности. Вместо этого — лишь скудный список тезисов и распечатанная записка от главы отдела логистики агентства, в которой нет ничего, кроме откровенной прямоты:
> «Он лучший из тех, кого мы можем найти в кратчайшие сроки. Если он действует вам на нервы, поздравляю — в этом его шарм».
Что-то в этой фразе привлекает внимание Лу Гуана, и он задерживает взгляд на этой строке чуть дольше, чем следовало бы.
Затем почти рефлекторно захлопывает папку, и этот звук придает комнате окончательность, соответствующую его нетерпению.
***
На следующее утро он встречает его, но лишь мельком. Мгновение, потому что Лу Гуан не из тех, кто любит формальности. Он не утруждает себя любезностями вроде «это твоя новая тень» и не протягивает руку для дружеского рукопожатия. Нет, он выходит из «Студии 3», на ходу накидывая пальто, не снимая розовых солнцезащитных очков, и шагает навстречу утру, словно Чэн Сяоши — всего лишь плод его воображения. Надо сказать, это был бы неплохой маневр, если бы Чэн Сяоши в этот момент не решил сыграть роль галантного помощника и не распахнул дверь машины, словно они оба попали в дешевую романтическую драму. Чэн Сяоши оказался выше, чем он ожидал, и держался более непринужденно, его плечи были опущены, как будто он не нес на себе никакого бремени. Его лицо — загадка, скрытая под черной бейсболкой, которая отбрасывает тень на его черты. Под левым глазом виднеется едва заметный шрам — ничего особенного, скорее всего, след от драки в баре. Тем не менее Лу Гуан не останавливается. Он даже не бросает на него косой взгляд. Вместо этого он плавно опускается на заднее сиденье, с грохотом захлопывает дверь и погружается в молчание. Чэн Сяоши, по крайней мере поначалу, не нарушает его. Но не проходит и десяти минут с начала поездки — сквозь тонированные стекла льется мягкий свет, из динамиков доносится тихая джазовая музыка, а Лу Гуан мысленно продумывает план съемок на день. Минуты текут неспешно, как стрелки на часах, — и тишину нарушает голос. — Итак, — протягивает Чэн Сяоши с водительского сиденья нарочито небрежным тоном. — как мне к тебе обращаться? Или мне продолжить мысленно называть тебя «полезным грузом»? Лу Гуан невозмутим и стоически держится. Чэн Сяоши продолжает маневрировать на дороге, и между ними повисает молчание. — А, понятно, — замечает он с ноткой сухого юмора в голосе. — Молчаливый тип. Нам такие нравятся. Проходят еще три минуты, и спокойная поездка становится фоном для невысказанного понимания. — Просто чтобы ты знал, — отваживается Чэн Сяоши небрежно, как бы передавая доброжелательное замечание, - у тебя что-то вроде знаменитого хмурого выражения лица. Лу Гуан бросает взгляд в зеркало заднего вида, но Чэн Сяоши невозмутимо смотрит вперед. — Серьезно. — Чэн Сяоши продолжает. — Я видел именно это выражение на рекламных щитах. Ты так играешь бровями — очень фотогенично хмуришься. Очень стильно. Лу Гуан медленно выдыхает через нос, в его голосе слышится смирение. — Ты всегда такой? — в голосе Лу Гуана сквозит любопытство. Чэн Сяоши расплывается в улыбке, едва заметной, но почему-то обезоруживающей. — Только когда меня игнорируют. — Полезно знать, — отвечает Лу Гуан и, воспользовавшись моментом, достает телефон. Остаток пути проходит в тишине. В ней нет ни напряжения, ни горечи. Только бескрайняя пустота, которая заполняет машину, как незваный гость. Чэн Сяоши не настаивает на продолжении разговора, а Лу Гуан ничего не предлагает взамен. К тому времени, как они подъезжают к студии, в машине воцаряется атмосфера прохладной отстраненности, градус которой понижается на два пункта, но измеряется не словами, а невысказанными мыслями. Лу Гуан, уже ощущая груз ответственности, начинает набирать сообщение своему агенту, спрашивая, можно ли сменить охрану. Ответ приходит почти мгновенно: > «Нет». Он открывает дверь машины и выходит, не сказав ни слова. Даже не оглядывается. Когда солнце опустилось за горизонт, окрасив суматошный городской пейзаж в теплые золотистые тона, Чэн Сяоши с непринужденным видом прислонился к машине. Его фигура словно сливалась с автомобилем: одна нога небрежно прислонена к гладкой раме, рукава закатаны до локтей, что создает одновременно расслабленный и бунтарский образ. Солнцезащитные очки, сдвинутые на кончик носа, явно не соответствовали стандартному дресс-коду агентства и намекали на бунтарский дух, который трудно было не заметить. Стоя в толпе, Лу Гуан пытался собраться с мыслями, обдумывая возможность вызвать другую машину, чтобы поскорее уехать. Но в глубине души он понимал, что проиграл эту битву, как только вышел на улицу. Притяжение было неоспоримым, и оно манило его, как мотылька пламя.***
— Удачно отснял? — спросил Чэн Сяоши, открывая дверь машины, прежде чем Лу Гуан успел дотронуться до ручки. В его глазах плясали озорные огоньки, в них читалось предвкушение. Лу Гуан ничего не ответил, а просто опустился на сиденье, ощутив кожей прохладу. Он инстинктивно достал из кармана телефон, словно тот мог защитить его от нарастающего неловкого молчания, повисшего между ними, как густой туман. Чэн Сяоши последовал за ним и сел в машину. Он никуда не торопился, как будто их совместная поездка была просто очередным ничем не примечательным вторником, а не встречей с незнакомцем в движущейся металлической коробке, где нет ничего, кроме общего кислорода и неприятной тишины. Двигатель плавно заурчал, оживая. Город проплывает мимо в размытых неоновых огнях. Чэн Сяоши легонько постукивает по рулю, его пальцы танцуют в ритме песни, которую слышит только он. Это ощущение странно знакомо и в то же время совершенно чуждо. Затем он снова нарушает молчание. — Ты всегда такой «разговорчивый», или это только мне кажется? Лу Гуан не отрывал взгляда от своих коленей, не желая вступать в разговор. — Я не подписывался на общение с незнакомцами. — он коротко ответил, по-прежнему отводя глаза. — Справедливо. Но я тот самый незнакомец, который по договору обязан подставиться под пулю ради тебя, так что, может, пропустим эти неловкие формальности? — тон Чэн Сяоши был легким, но в нем чувствовалась искренность. Лу Гуан ничего не ответил. Сяоши снова начал ритмично постукивать пальцами по рулю. — Верно. Никаких светских бесед. Понял. Тогда как насчет чего-то среднего? Я могу поговорить с тобой на философские темы. Спрошу, умерло ли искусство или хот-дог — это просто сэндвич? — предложил Чэн Сяоши, озорно улыбаясь. Лу Гуан откинул голову назад, откинувшись на мягкое кожаное сиденье, и крепко зажмурился, словно отгораживаясь от окружающего мира. Чэн Сяоши тихо присвистнул, снимая напряжение ноткой разочарования. На первом светофоре внезапность момента была нарушена: группа подростков беспечно бросилась через дорогу, не обращая внимания на меняющийся сигнал. Одна девочка заметила их, и ее глаза расширились. Не веря своим глазам, она потянула подругу за руку и указала прямо на машину. Лу Гуан инстинктивно вжался в кресло, его челюсть напряглась от внезапного осознания того, что они здесь. Он остро ощущал присутствие внешнего мира. — Фанаты? — спросил Чэн Сяоши с напускным любопытством. Лу Гуан молчал, словно каменная стена. Одна из девочек высоко подняла телефон, вероятно, собираясь запечатлеть момент для соцсетей. Чэн Сяоши, заметив их намерение, медленно двинулся вперед, словно пытаясь объехать надвигающуюся грозу. Когда загорелся зеленый, они проскочили перекресток, едва успев услышать характерный щелчок затвора камеры. — Знаешь, — невозмутимо вмешался Чэн Сяоши, — если бы ты дал мне спокойно делать свою работу, тебе не пришлось бы жонглировать перед этими зум-объективами, как в игре «ударь крота». Лу Гуан наконец открыл глаза и встретился взглядом с Чэн Сяоши в зеркале заднего вида. — А ты не промах, — сухо заметил он. Улыбка Чэн Сяоши была такой же невозмутимой, как и лучезарной, а взгляд по-прежнему был прикован к дороге. — Это не входило в мои обязанности. — Тебя наняли, чтобы следить за тем, чтобы мой график не нарушался, а не вносить в него ненужную суету. — возразил Лу Гуан, и в его голосе послышалось раздражение. — Шум — это бесплатно. — ответил Чэн Сяоши с жизнерадостностью, которая казалась почти неуместной на фоне напряженной атмосферы. — Защита — это просто бонус. Они молчат до конца поездки, в воздухе повисает ощутимое напряжение, словно невысказанный разговор, который вот-вот начнется. Тем не менее Чэн Сяоши напевает — тихий мелодичный звук то нарастает, то затихает в тесном салоне машины. Мелодия не идеальна, иногда он сбивается, но в ней есть устойчивый ритм, который каким-то образом помогает сосредоточиться. Несмотря на все свои попытки разозлиться, Лу Гуан понимает, что у него не получается. Вместо этого он решает сбежать другим способом: прибавляет громкость в наушниках, чтобы заглушить навязчивую мелодию. Он сосредотачивается на звуках и ритмах своего плейлиста, пытаясь отгородиться от назойливого собеседника. Однако он не может удержаться и еще раз бросает взгляд в зеркало заднего вида. «Всего лишь быстрый взгляд, — говорит он себе, — чтобы убедиться, что Чэн Сяоши все еще там». Чэн Сяоши не обращает на него внимания. Его взгляд прикован к дороге, он сосредоточен и полон решимости, и Лу Гуан почти восхищается его собранностью. С его губ не слетает ни звука. Чувствуя какое-то смутное беспокойство, Лу Гуан снова переводит взгляд на дорогу, сосредоточившись на мелькающем мимо асфальте, но часть его сознания цепляется за этот образ — Чэн Сяоши, погруженный в свои мысли, казалось бы, не обращающий внимания на напряженную тишину в машине. Когда они подъезжают к его дому, его охватывает чувство одиночества, которое усиливается, когда он открывает дверь. Его встречает знакомая тишина пустого дома. Ни суетящейся прислуги, ни отголосков жизни, ни теней, переступающих порог. Он резко выдыхает, на мгновение погружаясь в тишину. Ровно три секунды он думает, что день закончился, что хаос внешнего мира сменится столь необходимым ему одиночеством. Но вскоре тишину нарушает звонок телефона, возвращая его к реальности. Он нехотя берет трубку, и его сердце учащает ритм, когда на экране появляется неожиданное сообщение с неизвестного номера: > «Сохранил твой номер. Дай знать, если Ваше Королевское Высочество захочет, чтобы я был рядом». Лу Гуан не сводит глаз с сообщения. Он не отвечает, его пальцы в нерешительности зависают над экраном. Но и не удаляет сообщение, как будто оно каким-то образом привязывает его к внешнему миру и всем его возможностям. Тяжело вздохнув, он кладет телефон на стол, ощущая его вес — связь, ожидание. Повинуясь инстинкту, он подходит к окну и смотрит на улицу пятью этажами ниже. Там с подъездной дорожки отъезжает блестящая черная машина. Он представляет, как Чэн Сяоши, все еще в машине, напевая ту же мелодию, погруженный в свои мысли, уезжает в ночь, снова оставляя Лу Гуана наедине с его молчанием.
