Jeongdon

      – Развлекайся, брат, – хохочет Чонгук, опираясь бедрами о бампер своего Мерседеса. Из багажника достали бессознательного парня и уложили на деревянный невысокий столик за заднем дворе. Пара людей в халатах мельтешили перед ним, задирая рваную футболку, в перчатках осматривали кожу, проходясь по окровавленному хирургическому шву на животе, исследуя. На против Чона стоял мужчина, полностью одетый в черное, равнодушно разглядывал «улов» младшего.       – Мне развлечений по горло, Чонгук, – хмыкает мужчина, достает из кармана сигареты и прикуривает себе зажигалкой, обходит стол и становится рядом с братом, опираясь о машину.       – Ну вот, будет еще одно. Ты же «Гуманист». Да и не в моем вкусе такие, особенно побитые, – презрительно окидывает взглядом тело на столе. – А вот в твоем очень даже, – добавляет со знанием предпочтений старшего.       – Побитые бесполезны, – сухо усмехается, выдыхая к голубому небу клубы серого дыма.       – Да ладно, отходишь его, умоешь, причешешь – вуаля, принцесса для моего прекрасного брата. Ну или продай на органы, судя по поведению, характер у мятного паршивый, хоть телом будет полезен, – вспоминает Чон картины в ангаре, откидывая голову в бок, усмехается.       – Твой характер пока никто не переплюнул, зверь. Не думаю, что столь юная особа окажется хуже. Сочувствую я твоему англичанину. Бедный малыш не знает, с каким монстром связывается, – безэмоционально хохочет Чон старший, облизывая сухие от табака губы.       – Ты не умеешь сочувствовать, не пизди, – хмыкает Чон, но от упоминания парня, вспоминает данное обещание, – Блядь, точно. Мне же домашку сделать нужно! – кидает взгляд на часы Ричард Милли, поблескивающие на собственном запястье, – Пойду по клеткам пройдусь, может, кто из твоих бедных пленников сделает, – хмыкает мужчина.       – Ты только что привез пленника с наркотой, зашитой в брюхе, а теперь пойдешь делать домашнее задание, как школьничек? – удивляется старший, затягиваясь в очередной раз. – Ты же знаешь английский, нахер тебе искать кого-то? – усмехается не без издевки над младшим.       – Завались, Хосок. У меня дел дохуя, нет времени грызть гранит знаний, – хмыкает Чонгук, достает телефон из кармана карго и направляется к дверям огромного особняка.       Чон старший провожает брата и переводит взгляд на мятноволосое недоразумение, которого пальпируют несколько врачей. Он выглядел таким побитым, но все равно в нем было что-то цепляющее. Чонгук прав – такие во вкусе Хосока.       Он делает последнюю затяжку и кидает бычок на плитку, не отрывая глаз от юноши.       «И как тебя угораздило стать жертвой фармацевтов» – проносится в голове у Чона, и он кивает медикам, чтобы заносили в помещение и готовили к извлечению пакета.

×××

      – Ну что, мои сладкие, папочка вернулся! – кидает громко в пространство, с ноги открывая дверь.       Подвал был узким, но длинным. Помещение разделено по секциям, отделяющим друг друга стальными решетками. Своеобразная тюрьма с трехразовым питанием, возможностью ходить в душ под надзором и с индивидуальным спальным местом. Здесь держали тех, кого собирались перепродавать. По частям или целиком – там уже как повезет. Поэтому базовые потребности пленных удовлетворяли. Товар должен быть в хорошем состоянии. Содержание было не из дешевых, поэтому семейная организация Чондон, известная на всю Азию, накручивала большой процент к основной цене товара. И люди платили.       Кто-то испуганно, кто-то заинтересовано – все перевели взгляд на вошедшего мужчину. Чон вальяжно шел по коридору, осматриваясь по сторонам. Глазами мазал по фигурам в клетках, убирая руки за спину, словно барин, осматривающий свои владения. Человеческий ресурс и работа с ним были зоной ответственности Хосока, но младший Чон, носивший статус Дона, имел власть во всех сферах их семейного дела.       – Кто-нибудь знает английский язык? – неожиданно спрашивает Чон, следя за удивленными лицами. Люди в клетках хмурились и открывали рты от недоумения. – Да ладно вам, не такой уж и странный вопрос, – хмыкает шуточно, расплываясь в дикой ухмылке. – Так, кто? – повторяет, окидывая взглядом людей.       Тишина.       Никто не смел рта открыть. Мужчина нахмурился. Злость рябью разливается внутри, усиливаясь с каждой секундой молчания. Если не отвечать на вопросы Чона, можно лишиться жизни. Рука сама тянется к поясной кобуре за оружием.       Со Дикарём шутки плохи.       – Я знаю, – раздаётся неожиданно тихий женский голос. Чонгук поворачивается на звук и окидывает взглядом вызвавшуюся.       – На каком уровне ты знаешь язык? – спрашивает на английском мужчина, щуря глаза.       – Я жила пять лет в Англии, – отвечает на уверенном английском девушка.       Чон удовлетворительно кивает и вместо оружия достает телефон из кармана. Кому-то звонит, не сводя глаз со своей жертвы. Девушка ежится от такого взгляда, тревожась из-за возможных последствий. Но надежда, что ее выпустят или, хотя бы, вознаградят, все еще теплится глубоко в душе.       – Сонхва, притащи в подвал из моего кабинета распечатки и ручку, затем отдай их девушке в тринадцатой камере, – командует Чон по телефону, а затем отключается, добавляя девушке в клетке, – тебе принесут кучу бумаг. Нужно к вечеру сделать все задания. Я зайду заберу. В качестве благодарности сможешь погулять под присмотром на заднем дворе и выбрать блюдо на ужин, тебе приготовят, – усмехнулся Чон, ловя во взгляде девушки воодушевление и слабые нотки радости. Такое редко увидишь в этом месте.       Чон вышел из подвального помещения, поднимаясь в основную часть дома, возвращаясь к своим рабочим моментам.