Потанцуешь со мной?

      Личный кабинет Дотторе разительно отличался от его привычных лабораторий: здесь не было мёртвых тел, резкого запаха формалина. Была пыль на старых книгах и запах воска. Панталоне пришёл сегодня так же, как приходил и последние два месяца — словно по расписанию. В этот раз с пакетом дорогого чая, завёрнутым в крафтовую бумагу.       — Я уже начинаю думать, что ты переехал ко мне, — не оборачиваясь, произнёс Зандик.       Он сидел за старым, расстроенным фортепиано, которое притащил сюда из заброшенного особняка в Нордекалле. Пальцы учёного — вечно в химических ожогах и царапинах — осторожно касались клавиш. Девятый, облачённый в безупречный сюртук, вешал тяжёлую шубу на вешалку. Из пакета он достал жестяную банку с чаем.       — Ваш прошлый чай был похож на остывшую полынь.       Он скользнул на диван, закинув ногу на ногу, и принялся наблюдать. Зандик некоторое время молчал, но потом вдруг начал играть. Мелодия была приятной, расслабляющей. Тонкие пальцы Второго Предвестника аккуратно касались клавиш. Феофан слушал. Кто бы подумал, что самый жуткий член Фатуи так искусно играет на фортепиано? Вода в заварочном чайнике уже изрядно потемнела и стала остывать, по комнате распространялся запах чайных листьев — сушёной вишни и бергамота. Почему-то эта мелодия в исполнении человека, который желает пошатнуть Небесный порядок, показалась Панталоне даже трогательной. Зандик закончил. Он уже был в рубашке, которую использует лишь в своём кабинете: самая удобная, хоть и весьма старая, с закатанными рукавами и спутанными волосами. Тонкие шрамы на руках напоминали узоры.       — Я думаю, чай уже заварился, — сказал Дотторе, будто ничего не произошло.       Они сели за маленький стол. Феофан разливал чай по высоким фарфоровым чашкам, украшенным синими цветами. Доктор взял свою чашку. Они сидели в полной тишине, слушая потрескивание угля в камине. В такие моменты Дотторе казался не опасным учёным, а обычным человеком. Панталоне сделал глоток. Чай был идеальным: сладким, с горькой ноткой, успокаивающим.       — Зачем ты приходишь? — вдруг спросил Зандик. Его голос звучал не агрессивно, а скорее удивлённо.       — Просто чтобы выпить чая… — начал Феофан, но запнулся.       Зандик посмотрел на него из-под опущенных ресниц. Взгляд был терпеливым, но изучающим. Девятый Предвестник, обычно красноречивый, как опытный политик, вдруг почувствовал себя школьником, застигнутым врасплох. Он сбился и начал говорить быстрее:       — Здесь спокойнее. В моей канцелярии люди вечно что-то требуют: бумаги, цифры, счета. А здесь лишь книги, фортепиано и Вы. Вы если и говорите, то на свои темы, не требуя моей вовлечённости, так что мне тут явно спокойнее, нежели у себя, — он замолчал, осознав, что несёт полный бред. Зандик лишь поднёс чашку к губам и сделал глоток.       — Так значит, ты меня даже не слушаешь? — Дотторе улыбнулся удачному шансу подколоть коллегу.       — Нет, что Вы. Я слушаю Вас из раза в  раз. Ваше видение мира сего весьма интересно, мы оба разделяем неприязнь к Богам. У нас общая цель, но разные способы её достичь, — Панталоне стучит пальцами по керамической кружке и смотрит куда-то за Доктора, который в ответ лишь хмыкает.       — Вот оно как, — Доктор делает паузу, чтобы отпить чаю. — Скажи, как твоё самочувствие в последнее время? В обмороки не падаешь? Я уменьшил концентрацию одного из компонентов эликсира на десятую долю процента, согласно расчётам артериальное давление более не должно столь резко и сильно падать.       — Ах, хотите поговорить о рабочих моментах? — Регратор с облегчением выдыхает. — Да, Вы правы, давление более не падало. Чувствую себя вполне сносно. Что уж явно не сказать о Вас. Извините меня за мою бестактность, но спите ли Вы вообще, Доктор?       — Умело переводишь темы, Регратор, — Дотторе усмехается и подпирает рукой щёку, глядя прямо в глаза цвета сирени. — Некоторые модификации моего организма позволяют мне не спать около шестидесяти трёх часов. Но внешне недосып всё также можно заметить по серо-белому оттенку кожи, раздражённым белкам глаз, тёмным синякам, на шее видны вены.       Панталоне удивлённо хлопает тёмными ресницами. Надо же, какие технологии. А ему ли удивляться способностям Доктора? Сам-то Регратор получает от этого учёного эликсир бессмертия.       — Господин Второй, Вы же из Сумеру прибыли в Снежную, ведь так? — Зандик кивает. — Расскажете о культуре Вашего народа?       — Регратор, ты зашёл не в те дебри, — прокомментировал Дотторе. — Но я спрошу ещё раз: почему в последнее время ты приходишь так часто, Феофан?       Он опустил взгляд.       — Я сам не знаю, — сказав это, Панталоне почувствовал, как в комнате стало душно. Это была правда: он не знал.       Минуты тянулись тяжело. Сначала одна, потом вторая, третья... Где-то на пятой минуте Феофан начал рассматривать трещины на своей чашке. На седьмой Дотторе едва слышно вздохнул. Десятая минута. Зандик встал, подошёл к углу комнаты, где стоял старый проигрыватель. Он провёл пальцами по корешкам пластинок, словно перебирая книги, и вытащил одну: старую, потёртую, с золотым тиснением на обложке.       — Знаешь, что это? — спросил он, не оборачиваясь.       Феофан поднял голову. Нет, он не знал, что записано на этой пластинке.       — Сезар Франк, фортепианное трио номер один.       Зандик поставил иглу на пластинку. Сначала раздался треск — шипение старого винила, — а затем полилась мелодия. Музыка началась с низких, бархатных аккордов на фортепиано. Затем в дело аккуратно вступает скрипка. Зандик повернулся и протянул руку ладонью вверх:       — Потанцуешь со мной?       Панталоне замер. Он совершенно неопытен в танцах, его рука дрогнула.       — Я не умею вести в паре, — Девятый немного растерялся, но поднялся.       — Я и собирался вести.       Они сошлись в центре комнаты. Свет от камина падал на пол, создавая оранжевый рефлекс. Доктор поместил левую руку на талию Дельца, а правую приподнял, ожидая, пока партнёр вложит свою ладонь в его. Регратор коснулся руки: кожа Зандика была прохладной и суховатой.       — Ты холодный, — констатировал Банкир.       Дотторе делает шаг назад,  потянув за собой партнёра. Шаг за шагом. Они двигались резче, чем задумывалось мелодией. Зандик вёл мягко, и Феофан удивлялся, откуда в человеке, привыкшем разрушать, столько грации. Панталоне же, в свою очередь, старался уследить за ногами, дабы лишний раз не наступить на ногу Второго. С каждым кругом расстояние между ними уменьшалось: локти почти касались, дыхание смешивалось. Феофан чувствовал пульсирование в висках. Его сердце билось быстрее, чем музыка. Оба предвестника сосредоточились то ли на  музыке и движениях, то ли на собственных ощущениях. Всё вокруг — пыль, книги, чайный сервиз, холод за окном — перестало существовать. Осталась только музыка и трепет в груди.       Мелодия начала затихать, замедляясь. Последний аккорд. Они остановились. Мир замер вместе с ними. Панталоне тяжело дышал, вглядываясь в каждую белёсую ресницу партнёра, в зрачки цвета крови каждого, кем пришлось пожертвовать во благо науке. Он не мог отвести взгляд. Щёки Регратора забагрели то ли от горячего чая, выпитого ранее, то ли от внезапной физической активности; зрачки своим размером чуть ли не перекрывали лиловую радужку; сердце колотилось где-то в горле. Доктор смотрел прямо в глаза. Его губы приоткрылись, но он не произнёс ни слова. Они лишь стояли и молчали.       Секунды тянулись бесконечностью. Пластинка всё ещё крутилась, издавая лёгкое шипение. За окном завывала метель. А внутри комнаты, под тёплым светом камина, двое мужчин стояли, прижавшись друг к другу, и не смели нарушить эту тишину.