Букет из цветков петунии, ромашек и клевера

Сегодня Дадли подарил маме букетик. Я хотел отговорить его, потому что мама не любит, когда мы трогаем цветы на её клумбе - она много-много раз за день выглядывает в окно и смотрит на свои цветы. Но он сказал, что я ничего не понимаю, что он старше, значит, ему лучше знать. Я убежал в нашу комнату и на всякий случай заткнул уши. Не люблю, когда мама кричит. Она кричит не так, как дядя Вернон. Он кричит громко и низко, очень долго кричит, пока не начинает кашлять. Он надувает щёки, хотя они и так у него надутые, и краснеет. Я один раз рассказал Дадли, что боюсь - вдруг однажды он лопнет? Но он только сказал, чтобы я не беспокоился, и старался не выводить дядю из себя. Только я ведь и не вывожу, я он же не собака, чтобы выводить его на улицу, но этого я Дадли сказать не успел. В общем, дядя Вернон кричит страшно, но он быстро забывает, зачем ругался, и уходит. А мама - нет. Она кричит редко, только когда я делаю что-то очень плохое. И не надувает щёки, потому что боится, что у неё будут морщины. А потом она долго успокаивается и говорит нам что-нибудь умное, хотя мы не всегда понимаем, что она сказала. Я уверен, что Дадли тоже не понимает, но делает вид, что всё понял, а сам потом не объясняет, хотя это совсем не честно. Иногда я тихо спускаюсь вечером на кухню и сижу на ступеньках. Мама тоже сидит на кухне, она не включает почему-то верхний свет, только открывает шторы, чтобы луна освещала кухню. Она садится за стол и берёт с верхней полки какую-то картонку и долго-долго её рассматривает. Она подпирает голову рукой и плачет. Я не знаю, почему - наверное, ей очень не нравится эта картинка, но она какая-нибудь очень нужная, поэтому её нельзя выкинуть. Потом, минут через семнадцать, она вздрагивает и утирает слёзы, встаёт на табуретку и тихонько убирает картонку обратно на верхнюю полку, поправляет перед зеркалом волосы и задёргивает штору. Она делает это так нервно, словно делала что-то нехорошее и боится, что кто-то об этом узнает. Не знаю, почему - наверное, потому что она не уходит вовремя спать. Хотя Дадли говорил, что взрослые спят сколько хотят, но он много чего странного говорит - например, что снег не белый и что звёзды не стоят, а летают по небу, так что ему нельзя всегда верить. Потом ясразу убегаю в комнату и накрываюсь одеялом с головой. Она очень тихо поднимается наверх и заглядывает в нашу комнату. Если приоткрыть тихонько один глаз, то можно увидеть, что у неё красиво блестят глаза. Они блестят так, только когда она смотрит на тот прямоугольный кусочек картона, или когда мы ломаем нечаянно её цветы на веранде. Она подходит к кровати Дадли и целует его в лоб. А меня не целует, потому что дядя Вернон сказал, что я уже большой для этой ерунды. Хотя Дадли старше, и ему можно... Я ещё много о чём успел подумать, вот только Дадли вернулся в комнату. - Гар... ри... Он шёл по лестнице через две ступеньки, по этому, как всегда, не мог отдышаться. - У те... бя... есть цветные... карандаши? - Есть. Но у тебя же есть свои! - Это не... мне, это... маме... сегодня же день матери... Я ничего не понял, потому что точно знаю, что день рождения у мамы уже был. Но Дадли так ничего ценного и не сказал, а ушёл гулять, дав мне пятьдесят центов. Он всегда отдаёт мне пятьдесят центов каждое воскресенье, когда отец даёт ему карманные деньги, потому что мне самому ничего не дают. Он просит не говорить дяде Верному об этом, потому что тот считает, что пятилеткам деньги ни к чему и я не умею с ними обращаться. Жалко, конечно, что у него больше денег - не честно, что ему всего дают больше просто потому, что он старше. В любом случае, я спустился вниз. И, так и не поняв, зачем маме мои карандаши, я вышел через заднюю дверь и сорвал ей цветок на клумбе через дорогу. Я отнёс его ей, и она почему-то была не такая радостная, как обычно. Она повертела его в пальцах и посмотрела на него как-то неправильно, как будто я подарил ей что-то нехорошее. Но потом она улыбнулась и обняла меня, и сказала идти играть. Вечером она снова достала картонку, а ещё толстую старую книжку. Дадли рассказывал, что это фотоальбом, но мне почему-то нельзя его смотреть. Наверное, там что-то очень скучное. Мама покрутил а цветок в пальцах ещё раз и снова заплакала. А потом положила его между страниц и убрала наверх, туда, где обычно лежала картонка. С тех пор она каждый вечер, когда смотрела на картонку, крутила в руках тот высушенный цветок. Наверное, этот был какой-то очень красивый цветок, и мне не стоило его срывать. Мне кажется, она очень расстроилась, потому что попросила больше не приносить ей цветы лилии.