Mon doux garçon

      Очередной приём у Анны Павловны Шерер. Долохову скучны были светские беседы и споры о политике, от дорогого вина клонило в сон. Он, может быть, так и заснул бы в кресле, если бы Анатоль, хитро улыбаясь, не позвал его за собой. Юноши уединились в дальней гостевой комнате. — Ну и что ты хотел? — с недоумением Фёдор взглянул на Курагина. — Дуэль, Федя. Дуэль, и никакой пощады не ждите, Monsieur! — Анатоль игриво повалил его на кровать, притворно размахивая руками, изображая борьбу. — Курагин, чёрт тебя дери! — Долохов пытался спихнуть с себя младшего товарища, но, несмотря на своё крепкое телосложение, ему этого не удавалось. "И откуда только у нежного аристократишки такая сила?" — про себя удивился Фёдор.       Тот же в свою очередь лишь заливисто рассмеялся, совсем не обращая внимания на старания барахтающегося под ним бывшего офицера, будто он был не более чем хрупкой и слабой барышней.       Наконец Долохов сдался и раздражённо поднял взгляд на нависшего над ним Анатоля. По обыкновению бледные щёки раскраснелись от шуточной драки, вьющиеся русые волосы растрепались, а на лице играла искренняя, весёлая улыбка, и улыбка эта придавала ему удивительно живой и невинный вид. Фёдор усмехнулся: "Как юнец совсем, ей богу!"       Но тут Курагин приоткрыл глаза, и странные огоньки сверкнули в них: так хищник смотрит на свою жертву, когда перед тем, как лишить её жизни, он задумывает поиграть с ней. — Проиграл ты, Федя, — хитро ухмыльнулся Анатоль. — Как же ты до офицера-то дослужился? — Дурак ты! — Долохов помрачнел, понимая, что тот намекает не на их дружеский "поединок", а на дуэль с Пьером; левый бок мерзко засаднил, засаднило и уязвлённое самолюбие. — А теперь соизволь приподнять с меня свою тушу! — Неужели ты хочешь вернуться на этот унылый вечер? — Не знаю... Надоело мне это всё, да и пропадать не хочется: того и гляди искать начнут. Актрису бы сюда! — Зачем же? — Как "зачем", Курагин? Вроде не мальчишка, чтоб таких вещей не понимать.       Младший снова рассмеялся, но теперь в этом была нотка озорства: — Понимаю, конечно... — Анатоль наклонился к товарищу совсем близко и, обдав его лёгким ароматом алкоголя и духов, прошептал, — Но не хотел бы ты попробовать что-то.. поинтереснее?       Не успел Долохов выразить недоумение, как тут же почувствовал тёплый, влажный поцелуй со сладковатым привкусом вина. Стало невыносимо душно и тесно. Словно наваждение нашло на него, Фёдор почти впился в пухлые губы, поцелуй становился глубже и напористее, и лишь когда уже нечем было дышать, юноши отстранились друг от друга. Курагин опустился чуть ниже, пару секунд повозился с пуговицами, и вот уже брюки лежали где-то на полу, как совершенно ненужный лоскут ткани, а вслед за ними отправилось и нижнее белье. Дразня, он слегка провёл языком по оголённой плоти. Долохов резко вдохнул, лицо его залилось румянцем; такая реакция заставила Анатоля довольно усмехнуться. Видеть по обыкновению жёсткого и холодного друга таким уязвимым было странно, но отчего-то приятно. Он вновь аккуратно прикоснулся к самому кончику, но уже губами. Фёдор же, сам того не замечая, положил ладонь на его затылок, вплетая пальцы в золотистые волосы и стараясь притянуть юношу ближе, и тот покорно льнул к его паху. Постепенно ласки становились интенсивнее, и Долохов опустил взгляд, встретившись с тёмными, прекрасными глазами товарища и с удивлением отметив, что в них была не одна только чистая похоть, а что-то даже напоминающее преданность или.. любовь?       Темп нарастал, старший резко выгнулся, почуствовав, как вязко и тепло стало внизу; Курагин чуть скривился и сглотнул. — Твой черёд, Феденька, — тяжело дыша пробормотал он. — Наглец, — с улыбкой прошептал Долохов, расправляясь с чужим ремнем. — Искуситель, ещё и наглец.       Теперь уже он нависал над Анатолем, хищно любуясь его алым от смущения и жара лицом. Расстегнув его мундир, Фёдор жадно целовал белоснежную шею, широкую грудь и плоский живот с очертаниями пресса, оставляя на них мокрые пунцовые отметины; после он властно развёл худые бёдра и, слегка смочив во рту кончики холодных тонких пальцев, провёл ими между ягодиц товарища; Курагин сдавленно застонал, откинув голову назад. Тогда Долохов, ещё шире раздвинув его колени, небрежно ввёл пальцы внутрь и, словно изучая, стал скользить ими чуть глубже, с несколько даже садистским наслаждением наблюдая за тем, как Анатоль старался сдерживать стоны. После этого Фёдор убрал пальцы и резко вошёл в него. Тот едва ли не вскрикнул, прикусив нижнюю губу; боль, сильная, но, что странно, приятная, пронзила его тело, заставляя с каждым толчком подаваться навстречу другу. — Толенька, и не стыдно тебе? — Долохов холодно усмехнулся, — Развратный, как блудница. — Ах, Федя, — Курагин с вызовом посмотрел ему в глаза, — Ты ведь давно меня знаешь. Неужели думаешь, что меня так легко пристыдить?       И действительно, разве можно было его так просто смутить? Какие только слухи не ходили об Анатоле Курагине, эдаком повесе, кутиле и ловеласе. Поговаривали даже, что он крутил роман с собственной сестрой, но никто точно не ожидал, что этот коварный обольститель, похитивший не одно девичье сердце, окажется мужеложцем. Он быть может, и сам об этом не догадывался. До недавних пор.       "А ведь лукавит", — подумал Долохов, — "Сам вон как зарделся". Курагины отличались особой гордыней и привыкли до последнего держать лицо, Анатоль был не исключением. Вспомнилась Фёдору и Элен, казалось бы, так похожая на брата, но на деле она была совсем другой. Пылкая и страстная кокетка никогда не показывала стыда; душа её, если она вообще была, прогнила и насквозь пропиталась похотью. Долохов поморщился: "Женщины, чёрт бы их побрал! Одни только развратницы и недалёкие". Но, казалось бы, те же качества, что он презирал в барышнях, в Анатоле отчего-то привлекали и даже были странно милы сердцу. Фёдор не задумывался о том, что юноши манили его куда больше, а может, попросту не хотел этого признавать?       Но то, как сейчас тяжело дышал и сдерживал стоны под ним тот, кто был мечтой не одной девицы, сводило его с ума. Постепенно Долохов проникал в него быстрее и глубже, сжимая в ладони белые, гладкие ягодицы, оставляя на них красноватые ямки. — Ах, mon cher, — почти промурчал Анатоль, прикусив нижнюю губу. Сейчас ему было плевать на всё вокруг: плевать на нервничавшую за дверью Элен (а он точно знал, она была там), плевать на то, что планируемое признание в чувствах набрало такие обороты и неприлично затянулось, плевать на репутацию, что могла в любой момент пошатнуться из-за случайно вырвавшегося стона или просто любопытного проходимца. Единственный, кто сейчас был ему важен, жадно льнул к влажным губам и обдавал жаром сбившегося дыхания.       Наконец, шлепки и стоны прекратились, и Фёдор обессиленно повалился на бледную грудь товарища. Оба они едва дышали и были ужасно утомлены, но усталость эта приятно обволакивала тело. — Твой я теперь, Феденька, — прошептал Анатоль, — А ты — мой. — Твой, твой, Толенька, — с улыбкой ответил он, — Mon doux garçon.       Они в последний раз нежно соприкоснулись губами, а после, как ни в чём не бывало, вернулись к гостям, и лишь мимолётные взгляды и хитро улыбающаяся Элен могли намекнуть особо внимательному на их особую, едва зародившуюся связь. На их любовь.