Sadism

Странный вечерний звонок с нижнего этажа заинтриговал Джулс. Она довольно небрежно отбросила кисть обратно в банку, на секунду заостряя внимание на брызгах красной краски, что упали на белое полотно. Но прежде чем спуститься в холл, она одним глотком допивает содержимое бокала в другой руке и так же хаотично бросает его себе за спину, слушая, как бокал разбивается о плитку. Ей плевать, что этот бокал стоит до хрена денег и так же плевать на беспорядок, уже завтра она проснётся в чистой квартире и даже не задастся вопросом, сколько людей будет драить гостиную, пока она спит. Как только лифт открывается, она сразу видит робко стоящего консьержа, который сразу протягивает ей конверт, взамен получая пару зеленых за молчание. Лучше будет, если всё будет стабильно в его блокноте посетителей, который он передаст хозяину квартиры. Без каких-либо слов она возвращается, нажимая верхний этаж, прокручивая в руках белый конверт с одной лишь надписью на нем черной ручкой: «Последнее напоминание обо мне». — Ты, блять, издеваешься! — разозленно говорит в пустоту Джулс. Ей хватило меньше секунды, чтобы по почерку узнать автора. «Серьёзно, Ру, письмо?»— со злостью сжимает конверт в кулак. Пытаясь сдержать гнев на медленный лифт, на себя за то, что пошла за этим чёртовым письмом, отвлекаясь от картины. Створки двери открываются, и Джулс почти что вылетает из него, направляясь к островку с алкоголем, нарочито наступая на осколки бокала, которые в одночасье крошатся на ещё более мелкие частички. — Хорошо, давай посмотрим, что ты настрочила, — с вызовом говорит Джулс и, открывая крышку бутылки, делает глоток прямо из неё, после перемещается на кушетку, ставя бутылку на пол. Маленький ножик для лимона, который она прихватила с островка, проносится лезвием по шву клея, открывая конверт. Доставая оттуда исписанный белый лист А4, уже не таким ровным почерком, как это было на самом конверте. В некоторых местах буквы шли волной, а потом возвращались обратно в строку.

***

Не знаю, как начинаются письма, но, наверное, с приветствия, так что привет. Самое время написать то, что я не успела сказать. Не знаю почему, но в конце мы все вспоминаем о начале — да, знаю, банально, но чертовски правдиво. Спускаясь на лифте вниз, отдаляясь всё дальше от тебя, я отчётливо вспомнила, как впервые встретила тебя, Джулс. И нет, это было не на вечеринке, как ты думала. Я заприметила тебя намного раньше. Ты тогда колесила на своем розовом велосипеде, когда мимо тебя проехала машина, в которой была я. Тот период не особо отпечатался у меня в башке: школа, дом, тусовки — всё ушло в утиль из-за таблеток, кроме моментов, связанных с тобой. Это может показаться странным, но не мне: я ещё тогда поняла, что ты дурманишь меня покруче всякого экстази. Твои глаза пленили меня с первого раза, как я посмотрела в них. Ты была для меня как луна в ночи, единственный свет в темноте, которому я тянулась. Это были светлые периоды, и их было крайне мало. Если можно было не влюбляться... Вспоминать всё это и прописывать ещё тот садизм, но остановиться невозможно. Возможно, поэтому мы сошлись: нам нравиться страдать и причинять ответную боль. Мы гребаные садисты! Два клыкастых вампира, вцепившись мёртвой хваткой друг в друга. Думаешь, я бред несу? ! Тогда ответь сама себе, Джулс, для чего ты читаешь это? Ты могла просто выкинуть письмо в урну ещё в фойе, как только тебе его передали, и я бы не узнала. Ведь как я уже написала ранее, — это в последний раз, когда я напоминаю о себе. Но ты это читаешь, и тебе больно, я знаю это, потому что мне тоже больно. Кстати, Джулс, ты веришь в психосоматическую боль? Ты ударила меня вчера, но я продолжаю испытывать жжение на скуле и чувствовать, как она полыхает, каждый раз, когда смотрю в зеркало на синяк или же вспоминаю тебя саму. Твой краткий отчуждённый взгляд на меня, с которым ты нанесла мне удар, добивая хладнокровными словами после. Нужно ли говорить, что мне было больно не как от самого удара, а от того, что это сделала ты, Джулс, тем самым выбирая старого уебка. Наверное, это и отрезвило меня, и я поняла главную мысль. Что прежней тебя, которую я неоднократно вспоминала все эти годы и о которой писала выше, больше нет. Есть только копия той Джулс, которая прямо говорила мне, что уже не та, но я не слушала, не хотела в это верить. А ты игралась этим фактом, ты тянула меня за невидимый поводок к себе в душ, в спальню, вытаскивала из меня сокровенные мысли, давая надежду на что-то большее, чтоб после выгнать как шавку. Мы изменились со временем, но всё же кое-что осталось неизменным — наш садизм. Да, да, я тоже изменилась, хоть ты этого и не заметила... Прошлая я бы уже закинулась таблетками, обвиняя в этом тебя, но сейчас... если я и сорвусь когда-либо, это точно будет не из-за тебя, Джулс. Знаешь, начиная это письмо, я не думала о том, каким оно будет и чем завершится, но по ходу написания мысль о том, как всё закончить, сама мне пришла. — Я всё ещё люблю тебя, Джулс, но ты мне больше не нравишься. Я не жалею, что встретила тебя. То, что у нас было, было по-настоящему. Я безоговорочно и навсегда полюбила тебя, ту из прошлого, и не отрекаюсь от этого, но нашу историю нужно заканчивать. Я знаю твой номер и где ты живёшь, но больше не наберу твоих цифр и не приду к тебе. Обещаю, но взамен и ты тоже должна пообещать, что сделаешь также. Прощай, Джулс.

***

Щелчок раз, щелчок два — и вот уже на третий раз пламя вырывается из зажигалки, охватывая лист бумаги, превращая написанные слова в черный пепел, что падает на оголённые колени. Джулс вдыхает полной грудью запах прогоревшей бумаги и не сразу замечает предательскую слезу, ускользнувшую из стеклянных глаз. Она торопливо смахивает её резким движением и, вставая с кушетки, направляется к мольберту, освобождая его для нового холста и беря в руки кисть и фиолетовую краску. Джулс на миг закрывает глаза, прежде чем нанести рваными движениями лишь одну фразу посередине холста: «Эйфория». ‎