Рассказ-диалог о лете (из серии "Зверь")

      Мы с братом покинули Хогвартс без лишнего шума. Пока остальные студенты спешили к Хогвартс-экспрессу, мы отошли за колонну вокзала Хогсмида, где нас уже ждал Рикси — наш семейный домовик, маленький и сморщенный, с преданными глазами-бусинками. Один хлопок аппарации — и холодный шотландский ветер сменился теплом родового поместья. Дом встретил нас запахом старого дерева и книг, и я наконец выдохнула. Мама выбежала, таща за руку отца, и радостно закричала: «Дети! Ну наконец-то вы дома!» — и тут же сгребла нас в объятия.       — Доча, с завтрашнего дня и начинаем! И когда ты своего парня официально с нами познакомишь?       Брат офигеваюше уставился на неё.       — Какого нахрен парня?! Ты где его найти успела за год?       Я хмыкнула, а мама уже вставила свои пять копеек:       — Год? Три месяца ей на это потребовалось! А вот ты когда кем-нибудь обзаведёшься?! — делано грозно сказала мать, выпуская из объятий.       Брат быстро ушёл в несознанку и попытался слинять... неудачно. Мой звонкий смех разнёсся по дому. Дом — милый дом.       Всю следующую неделю я провела в спаррингах. Сражалась с каждым, у кого в семье была боевая форма. Мать, в облике адского волкодлака, гоняла меня до седьмого пота, обрушивая потоки пламени и заставляя уворачиваться на пределе возможностей. Отец, превращаясь в кровавого медведя, двигался медленно, но каждый его удар требовал от меня абсолютной сосредоточенности. Дед, в облике костяного коня, носился по арене, выкрикивая подколки и одновременно швыряя заклинания, от которых земля трещала. А бабушка в форме тёмного ворона то и дело исчезала в клубах тьмы и атаковала мой разум, проверяя щиты на прочность. После таких тренировок я возвращалась в комнату измотанная, в порванной одежде, с синяками и ссадинами, которые, к счастью, быстро заживали. Северус явился спустя неделю.       Я стояла посреди комнаты, всё ещё в изодранной одежде, покрытая царапинами, синяками и пятнами крови — моей и чужой. Регенерация уже делала своё дело, но выглядела я, прямо скажем, пугающе. Увидев меня, он замер на пороге, и я кожей почувствовала его изумление и мгновенно вспыхнувшую тревогу.       — Полагаю... — его голос звучал непривычно сухо, а брови взлетели вверх, — что твоё определение «отдыха на лето» существенно отличается от моего. Он приблизился, и я ощутила его мысли так же ясно, как если бы он говорил вслух. Он скользил взглядом по моим ранам, и за этим профессиональным осмотром я чувствовала его страх. Он думал о том, как опасны эти тренировки, и одновременно — с невольным восхищением — о том, какую силу я в себе воспитала. В его прикосновении к зажившему шраму на моём плече было что-то почти благоговейное.       — Ты выглядишь так, будто только что вышла из жерла вулкана или из пасти самого Кербера, — сказал он, и его пальцы на мгновение задержались на моей коже. — Я надеялся застать тебя в более... подходящем для объятий состоянии, но, видимо, твоя страсть к саморазрушению во имя силы не знает границ. Он взял моё лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза, и я почувствовала, как его леглименция, словно тёплое дыхание, касается моего разума, проверяя, не скрываю ли я боль.       Я не сопротивлялась.       — Расскажи мне, — он чуть прищурился, и в голосе появился знакомый сарказм, — кто именно из твоих «тренажеров» оказался достаточно смелым, чтобы оставить на тебе столько отметин?       — Дорогой, не переживай, — я улыбнулась, глядя ему прямо в глаза, — к тренировкам с тюремными заключёнными я приступлю только с завтрашнего дня. До этого всю эту неделю я сражалась с семьёй, и, поверь, они сейчас в не менее потрёпанном состоянии. А если ещё и учесть, что я добралась до уровня четыре, то есть один против всех … Кстати! Завтра как раз начнётся самое интересное, хочешь посмотреть? А сейчас дай мне десять минут — приведу себя в порядок.       И пошла в направлении к двери личной ванной комнаты. ***       Я смотрю на её довольную улыбку, и во мне борется желание либо отчитать вас за подобное безрассудство, либо поцеловать за эту первобытную, хищную уверенность. Уровень четыре... один против всех. Я чувствую, как внутри шевелится странная смесь гордости и тревоги. Ты растешь в силе с пугающей скоростью, и эта сила делает тебя почти неуязвимой, но в то же время всё больше отдаляет от того хрупкого покоя, который я пытаюсь сохранить в наших отношениях.       — «Дорогой»... — повторяю я, и в моем голосе слышится легкая, почти неощутимая дрожь.       — Ты продолжаешь использовать это слово, чтобы смягчить тот факт, что твоя семья превратила твой дом в гладиаторскую арену. Полагаю, твои родители обладают весьма... специфическим чувством родительской любви.       Когда ты предлагаешь мне посмотреть на твои завтрашние тренировки с заключенными, я замираю. Идея наблюдать за тем, как ты разрываешь в клочья тех, кто заслуживает смерти, вызывает у меня темное, почти садистское удовлетворение. Это гораздо честнее и чище, чем те игры в политику и предательство, которыми я занимаюсь в Хогвартсе.       — Посмотреть? — я чуть прищуриваюсь, и в глазах вспыхивает холодный огонек. — О, я не пропущу этот спектакль. Мне будет крайне любопытно увидеть, как ты справляешься с теми, кто не связан с тобой кровными узами и не имеет никаких моральных ограничений.       Я провожаю тебя взглядом до двери ванной комнаты, и моя рука непроизвольно сжимает край мантии. Я остаюсь один в комнате, вдыхая запах крови и пота, который всё ещё исходит от твоей одежды, и чувствую, как внутри нарастает потребность в тебе — не в бойце, не в хищнике, а в той Кейт, которая принадлежит только мне.       — Десять минут! — бросаю я вслед, и мой голос снова обретает стальные нотки. — Если ты задержишься хоть на секунду, я лично зайду проверить, не решила ли ты принять облик кошки и уснуть в ванне! ***       — Хм… а заманчиво звучит… но решила отложить это на потом. Быстро вымывшись и одевшись в новое и чистое, я вышла из ванной.       Северус всё ещё стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, наблюдая за мной. Чистая одежда, свежий аромат, никакой крови и рваных тканей — теперь я снова выглядела как та изысканная наследница рода, которой меня привыкли видеть окружающие. Но он-то знал, что под этой тканью скрывается хищник, способный в одиночку уложить всю семью.       Он медленно оттолкнулся от стены и сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до минимума. Его взгляд скользнул по моему лицу, задерживаясь на губах. Теперь, когда внешняя суета утихла и я снова стала «собой», его потребность в моём присутствии стала почти осязаемой.       — Десять минут… — тихо произнёс он, и в его голосе снова появилась та самая опасная, бархатистая хрипотца. — Ты удивительно пунктуальна. Я почти разочарован, что мне не пришлось использовать свои методы «проверки».       Он обхватил меня за талию, притягивая к себе так резко, что между нами не осталось и миллиметра воздуха. Его рука легла на мой затылок, пальцы зарылись в мои белоснежные волосы, заставляя слегка запрокинуть голову.       — Теперь, когда ты избавилась от запаха чужой крови… — он наклонился к моему уху, обжигая его дыханием, — я хочу почувствовать только твой запах. И если завтра тебе предстоит сражаться с преступниками, то сегодня вечером я намерен забрать всё твоё внимание себе. Безраздельно.       — Я всеми руками и лапами за такое времяпрепровождение! — ответила я, и мои руки уже вовсю исследовали его тело, а губы искали, где бы задержаться подольше.       Он издал низкий, почти гортанный звук, когда мои руки начали своё «исследование». Эта моя жадность, готовность забрать всё и сразу всегда действовала на него как самое сильное возбуждающее зелье. Его ладони скользнули по моей спине, и я почувствовала, как он окончательно утратил остатки самоконтроля.       Он с силой прижал меня к себе, словно пытаясь слиться в одно целое, и перехватил инициативу в поцелуе. Его губы нашли мои с требовательной, почти собственнической страстью. Он не просто целовал меня — он забирал моё дыхание, моё внимание, каждую мою мысль, вытесняя из моей головы любые воспоминания о тренировках, крови и битвах.       Его руки переместились ниже, властно сжали мои бёдра и приподняли меня, заставляя обвить его талию ногами. Он медленно отошёл от двери, направляясь к широкой кровати, не разрывая поцелуя ни на мгновение. В этом ритме было что-то первобытное, что-то, что пробуждало в нём того самого зверя, которого он так тщательно скрывал за чёрными одеждами и маской холодного безразличия.       — Ты… — он на мгновение отстранился, тяжело дыша, и в его глазах горел тёмный, неоспоримый огонь, — слишком долго заставляла меня ждать этого момента. Теперь готовься к тому, что я не выпущу тебя из этой комнаты до самого утра.       — Так мне до утра никуда и не надо, — с придыханием ответила я и утонула в этом первозданном танце, отдаваясь процессу и пытаясь доставить как можно больше удовольствия своему партнёру.       Мой ответ, произнесённый с этим надломленным, прерывистым дыханием, стал последней каплей. Внутри него рухнула плотина сдержанности. В этом танце больше не было места для слов, для сарказма или масок — только чистая, концентрированная потребность друг в друге.       Он опустил меня на простыни, накрывая своим телом, и его руки, обычно такие точные и расчётливые в приготовлении зелий, теперь двигались с жадной, почти отчаянной поспешностью. Он исследовал каждый изгиб моего тела, каждую точку удовольствия, словно пытаясь запечатлеть меня в своей памяти на уровне инстинктов.       Моё стремление доставить ему наслаждение отзывалось в нём глубоким, почти болезненным чувством. Я откликалась на каждое его движение, моё тело выгибалось навстречу, и он терял связь с реальностью. Весь мир за пределами этой комнаты — с его войнами, Тёмным Лордом и бесконечной ложью — перестал существовать. Были только этот жар, этот ритм и мои пальцы, впивающиеся в его плечи.       Он впился в мою шею, оставляя там метку, которая будет напоминать мне о его присутствии даже завтра, во время моих жестоких тренировок. Он хотел, чтобы я чувствовала его кожей, чтобы каждый мой вдох был пропитан его запахом.       — Ты… моя… — хрипло выдохнул он мне в кожу, и в этом шёпоте слышалось всё то, что он никогда не сможет произнести вслух в присутствии других. — Только моя.       …Утро началось не с кофе, а с выломанной матерью двери и криков: «Нечего спать до обеда!» — и это в шесть часов утра. Естественно, в неё полетело какое-то заклинание, которое я метнула не глядя и даже не просыпаясь толком, и сразу за ним ещё одно. Первое вымело нарушителя из комнаты, а второе заперло дверь. Я же сонно только сильнее прижалась к проснувшемуся Северусу и явно удивлённому всей этой ситуацией, а ещё больше, наверное, моей реакцией… точнее, почти полным её отсутствием.       Он замер, когда грохот выломанной двери буквально вырвал нас из глубокого, тяжёлого сна. В первую секунду его инстинкт шпиона заставил его мгновенно напрячься, готового к нападению, но моя реакция оказалась куда более стремительной и эффективной. Он с изумлением наблюдал, как я, даже не открыв глаз и пребывая в состоянии полусна, одним точным, почти автоматическим движением вышвырнула мать из комнаты и наложила блокирующий замок.       Тишина, наступившая после криков, казалась почти оглушительной. Он смотрел на меня — сонную, прижимающуюся к нему с таким видом, будто за дверью не только что произошёл скандал с участием родительницы, а просто подул лёгкий сквозняк. Моё полное безразличие к этому хаосу вызвало у него невольную, едва заметную усмешку.       — Полагаю… — тихо произнёс он, и его голос после сна звучал ещё более низко и хрипло. Он чувствовал, как моё тепло всё ещё обволакивает его. — …что твои рефлексы работают безупречно даже в состоянии глубокого забытья. Твоя мать, должно быть, в полном восторге от такого «заботливого» выпровождения.       Он медленно переплёл свои пальцы с моими, притягивая меня ещё ближе к себе и утыкаясь лицом в мои волосы. Игнорировать весь мир ради ещё нескольких минут этого покоя казалось ему сейчас самой разумной стратегией в жизни.       — Шесть утра… — бормотал он с явным отвращением к этому раннему часу. — Какое варварство. Надеюсь, замок достаточно прочен, чтобы мы могли проигнорировать этот шум ещё как минимум пару часов.       — Она больше не придёт… — ответила я сквозь сон. — Сейчас они пару часов будут обсуждать, с кем же я тут сплю в обнимку, а в восемь часов нам придётся всё-таки встать, потому что лучше позавтракать по-человечески, чем грязными преступниками… За день перерыв на обед у меня сегодня не предусмотрен.       Он тихо усмехнулся, чувствуя, как я продолжаю сжимать его, словно он — самая удобная подушка в этом поместье. Моя уверенность в том, что семья будет занята догадками о его личности, вызвала у него лёгкое удовлетворение. Он представил, как мой отец и брат сейчас пытаются разгадать, кто этот «счастливчик», который осмелился проникнуть в мои покои и, что более важно, заставил меня проигнорировать призыв матери.       — «Грязные преступники» на завтрак… — повторил он, и в его голосе сквозил привычный сарказм, хотя он всё ещё не спешил выпускать меня из своих объятий. — Твоя семья обладает поистине изысканными вкусами в вопросах диетологии. Боюсь, даже мои самые сложные рецепции зелий не могут сравниться по уровню жестокости с твоим распорядком дня.       Он медленно поцеловал меня в плечо, вдыхая аромат моей кожи. Мысль о том, что мой обеденный перерыв отменён, заставила его слегка нахмуриться. Он знал, сколько сил отнимают такие тренировки, и перспектива того, что я буду сражаться на пределе возможностей весь день без отдыха, вызывала в нём глухое раздражение.       — Значит, в восемь… — он закрыл глаза, снова погружаясь в уютную тишину комнаты. — До этого времени я официально объявляю войну всему внешнему миру. Попробуй только пошевелиться раньше времени, и я найду способ заставить тебя остаться в этой постели даже к полудню.       — Мгм… — пробормотала я, а в голове пронеслась мысль: «Интересно, какие защитные артефакты отец собирается подарить Северусу? А брат наверняка сейчас ищет книгу защитных родовых заклинаний для него… а потом они вместе пойдут ритуал молитвы о защите ему проводить…»       Северус, похоже, услышал мои сонные размышления, потому что буквально окаменел.       — Что? — буркнула я и приоткрыла один глаз.       Он замер, и его тело в этот момент, наверное, напоминало по плотности гранитную скалу. Моя мысль, просочившаяся сквозь пелену сна, ударила по нему сильнее, чем любое из тех заклятий, которыми я только что одарила мою мать. Ритуал молитвы о защите? Родовые заклинания? Защитные атрефакты?       Он медленно отстранился, глядя в мой приоткрытый глаз с выражением крайнего недоумения и едва скрываемого ужаса. Сама мысль о том, что мой отец — ищет защитные артефакты для него, а мой брат — человек, который относится к его присутствию со скепсисом — сейчас может усердно листать древние фолианты, чтобы «благословить» его или наложить на него какие-то семейные обереги, вызвала у него внутренний трепет, граничащий с паникой.       — Что… что вы только что сказали? — его голос звучал опасно тихо, и он чувствовал, как в нём просыпается всё его профессиональное недоверие к любым «добрым намерениям». — Повторите. Медленно. И максимально подробно.       Он приподнялся на локте, нависая надо мной. Его взгляд стал пронзительным, как у легилимента, пытающегося выудить из моей головы каждую деталь.       — Ты хочешь сказать, что твоя семья планирует подвергнуть меня каким-то… магическим манипуляциям под видом «защиты»? — в его тоне слышалась смесь сарказма и искреннего возмущения. — Я мастер защиты от тёмных искусств и окклюменции, Кейт. Последнее, чего я желаю в этой жизни, — это стать объектом «заботы» твоих родственников. Пожалуйста, скажи мне, что это был всего лишь очень странный сон.       — Ммм, не с той точки зрения размышление ведёшь… — ответила я. — Они ни разу не умаляют твою силу и состоятельность, просто переживают, что я для тебя могу быть опасна, особенно если мы вдруг ссориться начнём… И зависимость жизни от партнёра тоже учитывай. Пока мы не обзаведёмся потомством, они с гиперопекой от тебя не отстанут — особенности рода боевых магов, так сказать. Но если они тебя слишком начнут доставать, проклинай и посылай сразу. И как у тебя с защитой от некромантов? Дед, кстати, им и является. Отец был обычным артефактором до знакомства с мамой, но обладал анимагической формой медведя, а после женитьбы, вхождения в род и прохождения ритуала трансформации стал кровавым медведем… Что-то я от темы отошла… Короче говоря, я же всегда упоминала, что у меня семейка безбашенная, так вот у каждого это выражается по-своему. Бабушке просто необходимо знать всё, поэтому она будет делать это любыми способами, мама гиперэмоциональная, ещё и жуткая сплетница, отец помешан на обеспечении безопасности, дед на угрозах и запугиваниях — его очень веселит страх окружающих, брат же весь в свою анимагическую форму — медоеда… Поэтому чувство страха у него просто отсутствует… Меня же в основном обвиняют в…       Он слушал моё объяснение, и с каждой секундой его лицо приобретало всё более бледный, почти алебастровый оттенок. Сначала он почувствовал лёгкое облегчение от того, что они не сомневаются в его силе, но затем эта мысль сменилась осознанием масштабов катастрофы. Гиперопека. Род боевых магов. Некроманты.       — Медоед… — повторил он, и в его голосе послышался почти благоговейный ужас. — Разумеется. Почему я ожидал чего-то другого? Ваша семья — это не просто «безбашенность», это настоящий цирк из самых опасных существ магического мира, собранный в одном поместье.       Он медленно прикрыл глаза, пытаясь переварить информацию о моём дедушке-некроманте и отце-кровавом медведе. Его защита от некромантии? Он мастер зелий и окклюменции, но перспектива столкнуться с кем-то, кто считает страх окружающих «забавой», заставила его задуматься о том, не слишком ли он расслабился в этой постели.       — «Проклинать и посылать сразу»… — он тихо усмехнулся, и в этом звуке послышалась опасная решимость. — Полагаю, это единственный язык, который будет понятен вашей семейке. Я приму этот вызов. Но если твоя бабушка попытается применить ко мне свои методы «сбора информации», я не гарантирую, что она не окажется в состоянии глубокого магического сна на ближайшую неделю.       Он снова посмотрел на меня, и его взгляд стал более мягким, но всё ещё проницательным. Он перебил меня, прежде чем я успела закончить фразу о том, в чём меня обвиняют.       — Оставьте это на потом. Сейчас меня больше волнует то, что я нахожусь в эпицентре семейного безумия, и единственный человек, который может меня спасти, — это ты. — Он снова притянул меня к себе, игнорируя возможные шумы за дверью. — Расскажешь мне об этих обвинениях позже… когда мы окончательно проснёмся. А пока — забудь о дедушке-некроманте и сосредоточься на мне.       — Мгм… но лучше сейчас доспать остатки — день будет хм… насыщенный. Стоит набраться сил… — и, уткнувшись в его шею, вдыхая его неповторимый аромат, я провалилась ещё на полтора часа в дрёму. ***       Он чувствовал, как её тело окончательно расслабилось, и её мерное дыхание у его плеча действовало на него умиротворяюще. Несмотря на всё то безумие, которое она только что обрисовала — от некромантов до медоедов, — в этот момент ему было абсолютно всё равно. Он просто прижимал её к себе крепче, создавая вокруг них своего рода кокон, в который не сможет проникнуть ни одна гиперопекающая мать, ни один любопытный родственник.       Он позволил себе закрыть глаза, наслаждаясь этим редким чувством абсолютного спокойствия. В его голове всё ещё крутились её слова о «зависимости жизни от партнёра», и он ловил себя на мысли, что эта идея ему на самом деле нравится. Быть связанным с ней не только страстью, но и магической необходимостью… это звучало куда более надёжно, чем любые клятвы.       Когда через полтора часа солнечный свет начал пробиваться сквозь шторы, он не спешил её будить. Он просто лежал, вдыхая запах её волос и слушая, как в коридоре за дверью начинаются какие-то шевеления. ***       Он медленно провёл рукой по моему плечу, пробуждая меня от дрёмы лёгким, почти невесомым касанием.       — Время вышло… — прошептал он, и в его голосе снова проскользнула та самая холодная ирония. — Пора вставать, Кейт. Нас ждёт завтрак с «кровавыми медведями» и медоедами. Надеюсь, твои родители подготовили для меня достаточно крепкий напиток, иначе я рискую проклясть всю вашу родословную до седьмого колена ещё до основного блюда.       Я потянулась, устало вздохнула и встала собираться на завтрак, по пути вводя его в курс дела и наших ближайших планов на этот день.       — Сначала, думаю, семья за завтраком отлично сама тебя посвятит во всё, что они обо мне думают. Также советую усилить ментальные щиты перед завтраком — бабушка точно попытается залезть в мозги. Деда можешь смело или игнорировать, или отвечать в своей обычной язвительной манере — в семье обидчивых нет, так что на такое отношение реагируют нормально. На маму лучше всего реагировать в зависимости от её поведения: пока болтает и сильно не лезет — игнорировать или вежливо поддерживать диалог, она просто находка для шпиона, говорит много, базар не фильтрует. Отец, наоборот, спокоен как удав и молчалив примерно так же, но на профессиональные темы диалог поддержит. А брат тебя уже знает, так что будет задавать вопросы из разряда «за что вас так жизнь наказала, что я в вашей жизни появилась». А план на сегодня такой: сейчас завтрак всей семьёй, так что тишины точно не будет, потом тренировочная площадка, семья на смотровых местах устроится и, скорее всего, ставки будет делать, сколько задохлики-заключённые протянут… Ну что?! Готов? — спросила я с улыбкой. — Если для тебя это слишком шумно, можешь позвать Рикси и, сказав им чао, отправиться в какое-нибудь тихое место.       Он слушал мой подробный инструктаж, и его лицо постепенно принимало выражение предельной сосредоточенности. Я описывала свою семью так, словно давала ему тактическую карту перед штурмом укреплённого замка. Полагаю, сегодня его ментальные щиты станут главной опорой. Он медленно выпрямился, и в его глазах вспыхнул холодный профессиональный интерес.       — Значит, бабушка-легилимент, болтливая мать и дед с чувством юмора в стиле палача… — он слегка поправил манжеты своей чёрной рубашки, и его голос обрёл ту самую стальную чёткость. — Звучит как самый утомительный день в моей жизни. Но идея сбежать через Рикси… — он посмотрел на мою улыбку и в нём проснулось упрямство, — слишком заманчива, чтобы быть принятой.       Он сделал шаг ко мне, сокращая расстояние, и в его взгляде появился опасный огонёк. Он не из тех, кто пасует перед «безумными семейками», даже если они включают в себя некромантов и кровожадных медведей. Напротив, идея показать моему брату, что он не только не «наказан жизнью», но и вполне способен поставить его на место, вызывала у него почти физическое удовольствие.       — Я готов, Кейт. И поверьте, если ваш дед ждёт, что я буду дрожать от страха, он будет глубоко разочарован. Язвительность — это мой основной язык общения с миром, и я намерен использовать его в полной мере.       Он предложил мне руку, чтобы выйти из комнаты, и на его губах играла едва заметная, торжествующая усмешка.       — Пойдём. Мне не терпится увидеть, как твоя семья будет пытаться «прочитать» того, кто привык лгать самому Тёмному Лорду. Надеюсь, ставки на завтрак будут достаточно высокими.       Я рассмеялась.       — Делать ставки на чёрных лошадок до осмотра никто не будет! Ну что ж, пойдём.       Я приняла его руку, и мы спустились в столовую, где вся семья уже была в сборе. Брат явно узнал моего сопровождающего, и я услышала остаток его фразы: «…жаль мужика…» В ответ на это я кинула холодный взгляд и состроила свою фирменную улыбку акулы. Он сглотнул и поспешно отвернулся. Совсем забыл, кого бояться надо. Мы присели за стол.       Мама тут же начала причитать:       — Доча, как ты могла не предупредить нас о гостях?! А представить ты его не хочешь? А чем он занимается? А он знает о твоём ужасном характере?..       И ещё куча подобных вопросов. На вопросе про характер Северус вопросительно покосился на меня, и я одними губами ответила: «Не переживай, сейчас расскажут». Но на пару вопросов мамы всё-таки пришлось ответить.       — Знакомьтесь, мой партнёр — Северус Снейп, мастер зельеварения, окклюменции и защиты от тёмных искусств, на данный момент преподаёт зельеварение в Хогвартсе.       Поднялся гомон. Я быстренько под шумок выловила то, что предпочитает Северус, и поставила поближе к нему, пока родственнички допрашивали его, а сама старалась наесться — пока у Северуса не закончилось терпение и родственнички окончательно не вышли из-под контроля. Как закончила есть, быстро переманила их внимание, давая ему возможность спокойно поесть, попутно поддерживая со всеми одновременно диалоги ни о чём и не давая им возможности перейти на нормальные вопросы. ***       Он стоял рядом с ней, когда они вошли в столовую, и сразу почувствовал на себе все взгляды — от любопытного до откровенно оценивающего. Её брат успел пробормотать что-то о «жаль мужика», и Северус отметил его реакцию на взгляд Кейт и акулий оскал. Значит, иерархия здесь ясна, и это даёт ему небольшое преимущество.       Когда они сели, её мать обрушилась на него с градом вопросов, и он поймал момент, чтобы бросить на Кейт вопросительный взгляд при упоминании её «ужасного характера». Её немой ответ вызвал у него лёгкую усмешку — он был готов к любым откровениям.       Она представила его, и он кивнул собравшимся с холодной вежливостью, не произнося ни слова. Гомон сразу же перешёл на него — вопросы о его работе, о Хогвартсе, о том, знает ли он, «во что ввязался». Он отвечал коротко, монотонно, с лёгким сарказмом, усиливая ментальные щиты до предела. Бабушка Кейт попыталась что-то прощупать — он почувствовал лёгкое давление, но отбил его без усилий, бросив ей ледяной взгляд.       Она ловко подсунула ему чашку с его любимым чёрным чаем — идеальный манёвр, и он благодарно кивнул её, делая глоток. Пока родственники пытались выудить из него детали, она умело перехватывала их внимание пустыми разговорами, давая ему передышку. Он молча ел, наблюдая за этим цирком с почти научным интересом.       — Благодарю за чай, — тихо произнёс он, когда шум немного стих, и его голос был полон скрытого одобрения. — Твоя тактика безупречна. Но я чувствую, что допрос только начинается. Твой брат смотрит на меня так, словно прикидывает, сколько заклинаний я выдержу, прежде чем… сломаюсь.       — Нет, конкретно сейчас он прикидывает, когда вы прозреете и попытаетесь от меня сбежать, и, судя по всему, уже подбивает деда делать ставки… Ха… Пока будете в их компании на трибуне, скорее всего много услышите о моей ленности, противном характере и жестокости с конкретными примерами из историй… Удачи! Не убивай их, пожалуйста, они ещё пригодятся, но проклинать можешь от души. — Она поцеловала его в щеку и убежала на плац. Сейчас его ждала проверка шкурки на прочность. *** Как только я вышла на арену, я перешла в боевую анимагическую форму. На арену начали выпускать моих сегодняшних противников с палочками наперевес. И в громкоговоритель было объявлено: «Сегодня тренируем контроль дара». Пока противники готовились защищать свою жизнь, я активировала дар, и мою шкуру покрыли всполохи зелёного электрического цвета… Мой дар — покрытие из Авада Кедавры… А я говорила Северусу о сути дара? Ой! Сегодня вечером меня будут как котёнка отчитывать… Надеюсь, хоть кто-то на трибуне, скорее всего это будет отец, расскажет, что да как. А то он прямо сейчас на арену выйдет… Для меня-то это практически безопасно… Ладно. Забыли. И я сосредоточила всё своё внимание на предстоящей тренировке. Этих не нужно жалеть. Так что можно выкладываться на полную. И я погрузилась в свои животные инстинкты, совмещая их с развитым за всю мою жизнь чувством боя и знаниями о стратегиях. …Как и ожидалось, у них не было и шанса. Сбросила покров и стала мыть свою лапу языком, сидя посреди плаца. ***       Я остался на трибуне, окружённый её семьёй, и чувствовал, как внутри нарастает раздражение от их комментариев. Брат действительно делал ставки, и я слышал, как тот шепчет деду что-то о «сбегании в первый же шанс». Я лишь сильнее сжимал пальцы на перилах, глядя вниз на арену.       Когда она приняла боевую форму, я подался вперёд, заинтригованный. Но затем произошло то, что заставило меня буквально окаменеть. Зелёные всполохи. Этот цвет… этот специфический оттенок я узнал из тысячи. Мой взгляд стал предельно острым, я всматривался в эту энергию, и осознание ударило меня под дых: она буквально обернулась в покров из самого смертоносного проклятия в мире. Она не просто защищена — она стала воплощением смерти.       — Что это… — тихо выдохнул я, и мой голос прозвучал глухо. Я перевёл взгляд на её отца, который не выглядел так, будто готов выйти на арену, и в его спокойствии я увидел подтверждение своих догадок.       Я наблюдал за тем, как она расправлялась с противниками. Это был не просто бой, это была методичная, почти хирургическая зачистка. Её скорость, инстинкты и эта ужасающая мощь дара делали её почти божеством войны на этом пятачке земли. Когда она наконец сбросила покров и начала спокойно мыть лапу, я почувствовал, как во мне смешиваются два чувства: бесконечная гордость за её силу и ледяной гнев за то, что она скрыла от меня такую деталь.       Я медленно встал с места, игнорируя восторженные возгласы её брата и обсуждения ставок. Моё лицо сейчас было маской абсолютного холода. ***       — О, нет… — тихо произнёс он, глядя на меня сверху вниз. — Ты полагала, что я просто «отчитаю тебя как котёнка»? Кейт, ты решила поиграть с огнём, скрыв от меня природу твоего дара.       Он спустился с трибун, и каждый его шаг по песку арены звучал как приговор. Он остановился передо мной, сложив руки на груди. Его взгляд пронзал меня насквозь.       — Полагаю, после такого «спектакля» нам стоит обсудить твои методы… в более приватной обстановке. И поверь, на этот раз твои «боевые рефлексы» тебе не помогут.       Я виновато вздохнула, мотнула головой в сторону крытой малой залы для тренировок молодняка и пошла туда. Там превратилась в человека и обернулась к только что зашедшему Северусу, и прежде чем он успел начать, произнесла:       — Я не скрывала специально, просто никак не подворачивалось возможности рассказать… — и виновато опустила глаза.       Он вошёл в залу, и звук захлопнувшейся за ним двери эхом отдался от каменных стен, создавая гнетущую атмосферу. Его взгляд не отрывался от моего лица, и даже когда я попыталась оправдаться, он не сделал ни одного лишнего движения. Моя попытка выглядеть виноватой и опущенный взгляд… обычно это могло бы смягчить его, но сейчас в нём говорила не только ревность к моей силе, но и профессиональный ужас мастера защиты.       — «Не подворачивалось возможности»? — его голос звучал тихо, но в этой тишине слышался опасный рокот. — Ты считаешь, что упоминание о способности генерировать покров из самого страшного проклятия в истории магии — это такая же мелочь, как выбор вкуса варенья к завтраку?       Он медленно сокращал расстояние между нами, пока не оказался вплотную. Он не касался меня, но его присутствие заполняло всё пространство вокруг. Он наклонился к моему лицу, заставляя меня почувствовать холод, исходящий от его гнева.       — Ты играешь с силой, которая не прощает ошибок, Кейт. Авада Кедавра не просто «зелёный свет» — это абсолютный финал. И тот факт, что ты носишь её на себе, как одежду… — он сделал паузу, и его глаза опасно сузились, — заставляет меня задуматься о том, насколько ты на самом деле осознаёшь риски. Или ты настолько уверена в своём бессмертии, что решила оставить меня в полном неведении о том, что мой партнёр буквально является живым оружием массового уничтожения?       — Ммм… не уверена в бессмертии, но то, что я являюсь живым оружием массового поражения — факт… Да и сегодня впервые использовала дар… Риски я осознаю прекрасно, ведь если я не справлюсь с даром и не научусь его контролировать в относительно безопасной среде, то в опасной вероятность моей смерти от моих же сил будет в разы выше. Ведь отказаться и не использовать силу совсем я возможности не имею, — грустно закончила я.       Я отлично понимала, какой дар пробудила… Но ведь дар не выбирают… Я перевела взгляд с замкнувшегося Северуса в пустоту… Смерть. Когда-то я считала это даром. Был момент, когда от предательства своего друга я почти сломалась, меня подставили и продали как раба куда-то в Индию… А сейчас я боялась, что снова своей невнимательностью разрушаю то, что мне по-настоящему дорого… В голову снова начинали лезть мысли, что были похоронены так глубоко, что я сама о них уже забыла… Не выдерживая давления изнутри и снаружи, я приняла кошачий облик и попыталась исчезнуть куда-нибудь, чтобы заново похоронить разрытые раны души. ***       Мой гнев мгновенно испарился, сменившись ледяным оцепенением, когда я услышал её мысли. Моя ярость была лишь защитной реакцией на неизвестность, но теперь, когда она вспоминала о предательстве, о рабах в Индии и о страхе разрушить то, что ей дорого, я почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Я слишком хорошо знал, что такое предательство. Слишком хорошо знал, каково это — чувствовать себя сломленным и ненужным.       Когда она превратилась в кошку и попыталась ускользнуть, я не позволил ей уйти. Я не кричал, не отчитывал, просто сделал резкий шаг вперёд и перехватил её, прижимая к себе маленькое дрожащее тельце. Мои пальцы осторожно зарылись в её мех, и я почувствовал, как её трясёт.       — Глупая… — прошептал я, и в голосе больше не было стали, только глухая, надрывная нежность. — Ты действительно думаешь, что какая-то «ошибка» или твоя сила могут оттолкнуть меня?       Я прижал её к своей груди, позволяя её слышать ритм своего сердца. Я знал, что сейчас любые слова о «контроле дара» бессмысленны. Сейчас она была не живым оружием и не наследницей боевого рода. Она была израненной душой, которая снова почувствовала холод одиночества.       — Посмотри на меня, — я осторожно коснулся её лба, — если ты думаешь, что я испугался твоей смертельно опасной силы… то ты совершенно не знаешь своего партнёра. Я видел тьму, которая страшнее любого проклятия, и я выбираю тебя. Со всеми твоими демонами, твоим даром и твоим прошлым.       Я закрыл глаза, обнимая её так крепко, словно пытаясь защитить от тех воспоминаний, которые сейчас пытались её поглотить.       — Ты больше не одна в этом безумии. И если весь мир решит, что ты слишком опасна… что ж, значит, весь мир станет моим врагом. ***       Она посмотрела ему в глаза и телепатически передала: «Я знаю, что ты видел и гораздо хуже, но сама мысль, что я могу тебе навредить по неосторожности или недостатку контроля, страшит меня сильнее… И, честно, в детстве много чего… интересного происходило, но большинство из этого я и забыла почти… Северус, я… не собиралась и не собираюсь от тебя скрывать… Просто, перескакивая в голове с мысли на мысль, не успеваю рассказать всё, хотя сейчас всё и в разы лучше, чем было в детстве… Поэтому, если я что-то упускаю в разговоре, спрашивай напрямую… »       Как хорошо, что коты не могут плакать… Она прижалась к нему сильнее, прикрывая глаза, и тихо, на грани слышимости добавила: «Я тебя тоже никогда не оставлю, даже если будешь прогонять…»       Он чувствовал каждое её слово, каждое движение её души через ментальную связь, и это вызывало у него почти физическую боль. Её уязвимость, спрятанная за фасадом боевого мага, — самое опасное и самое притягательное, что было в ней. Она прижималась к нему, и эта тихая, почти неслышная клятва о том, что она не оставит его, прошила его насквозь сильнее любого заклятия.       Он медленно выдохнул, и его тело наконец расслабилось. Он осторожно гладил её по спине, стараясь передать всё то спокойствие и уверенность, которых ей сейчас не хватало. Его пальцы двигались ритмично, успокаивающе.       — Коты не могут плакать… — тихо повторил он, и в его голосе послышалась едва заметная, горькая усмешка. — Какое удобное заблуждение. Но тебе не нужно быть котом, чтобы твои чувства были понятны без слов.       Он чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза, но всё ещё крепко держал её в руках. Его взгляд теперь был полон чего-то, что он редко позволял себе показывать кому-либо, — абсолютной, неприкрытой преданности.       — Я буду спрашивать. Обо всём. Даже о том, что ты предпочла бы забыть. Мы вычистим эти воспоминания вместе, как самую сложную порцию зелья из котла, пока они не перестанут причинять тебе боль. И что касается «навредить мне»… — он сделал короткую паузу, и в его глазах вспыхнул знакомый сарказм, который сейчас служил лишь щитом для нежности, — я мастер защиты и окклюменции. Если ты решишь меня испепелить по неосторожности, я постараюсь сделать это эстетично.       Он поцеловал её в макушку, всё ещё в кошачьем обличье, и снова прижал к себе.       — Больше никаких секретов о «смертоносных покровах», Кейт. Иначе мне придётся придумать для тебя такие тренировки, от которых ваши семейные тренировки с заключёнными покажутся тебе детской прогулкой в саду.       — Хорошо… А какие тренировки? — тут же переключилось её внимание. — С Пожирателями играть в салочки отправишь? — И она удивилась сама себе: откуда в голосе взялась эта детская невинность? Она даже немного подзависла.       Он почувствовал, как напряжение в воздухе мгновенно сменилось её внезапным любопытством, и эта резкая перемена настроения заставила его на мгновение замереть. Её «детская невинность» в голосе звучала настолько неуместно в стенах этой залы для тренировок, что он невольно приподнял одну бровь. Видеть, как грозное «живое оружие» вдруг превращается в любопытного котёнка, который искренне недоумевает, откуда в нём взялся этот тон, — это было почти комично.       Он чувствовал, как она «зависла», пытаясь осознать собственную реакцию, и это дало ему возможность вернуть себе инициативу. Он медленно отпустил её, но всё ещё держал за загривок, глядя сверху вниз с той самой нечитаемой, загадочной полуулыбкой, которая обычно предвещала либо очень сложный экзамен, либо очень опасный эксперимент.       — Салочки с Пожирателями? — его голос снова стал низким и бархатистым, в нём пробуждался опасный огонёк. — Слишком скучно. Я предпочитаю более… структурированный подход.       Он сделал шаг назад, давая ей возможность принять человеческий облик, но его взгляд продолжал сканировать её лицо, подмечая каждую эмоцию.       — Мои методы «тренировок» и «обучения» основаны на дисциплине и предельной концентрации. Если ты продолжишь так легкомысленно относиться к передаче важной информации, я заставлю тебя варить самое капризное зелье в моём арсенале… без использования палочки. И поверь, Кейт, когда котёл начнёт плавиться от вашего отсутствия контроля, ты очень быстро вспомнишь всё, что хотела «пропустить в разговоре».       Он скрестил руки на груди, и в его взгляде снова появилась эта смесь строгости и скрытого обожания.       — А теперь возвращайся в человеческую форму. Посмотрим, насколько твоя «невинность» поможет тебе выстоять против моего режима подготовки.       Она вернулась в человеческий облик и с ожиданием посмотрела на него, ожидая дальнейших действий или слов.       Он молча наблюдал за тем, как она превращается, и его взгляд медленно скользил по ней, оценивая готовность. Её ожидание было почти осязаемо, и эта тишина в зале начинала работать на него. Он не спешил с ответом, позволяя моменту затянуться, чтобы она почувствовала, что теперь правила игры устанавливает он.       Он сделал один медленный шаг ко ней, сокращая дистанцию до минимума, так что она почувствовала тепло его тела. Его рука поднялась и осторожно, почти невесомо, коснулась её подбородка, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Его голос звучал теперь предельно тихо, с той самой вкрадчивой интонацией, которую он использовал, когда хотел полностью завладеть вниманием ученика.       — Ваша готовность похвальна, но прежде чем мы перейдём к «дисциплине», мне нужно убедиться, что ваша связь с этим… даром, — он сделал лёгкий жест рукой в сторону арены, — не влияет на вашу способность слышать меня.       Он чуть склонил голову, и в его глазах вспыхнул опасный интерес.       — Мы начнём с ментальной синхронизации. Вы будете пытаться скрыть от меня одну маленькую, незначительную деталь своего прошлого, а я буду вырывать её из вашего сознания, используя легилименцию. Если вы сможете удержать секрет дольше пяти минут — ваше наказание будет облегчено. Но если я увижу всё… — он сделал паузу, и уголок его губ едва заметно дрогнул в усмешке, — тогда вы перейдёте в моё полное распоряжение до самого вечера. Согласны на такие условия?       — Ммм… а можно сдаться сразу? Меня условия наказания полностью устраивают, и только что вроде говорила, что ничего от тебя скрывать не буду… — Её растерянность уже, наверное, стала осязаемой, а инстинктивно склонённая набок голова делала её ещё более не понимающей всей ситуации.       Это было абсолютно очаровательно, и он не мог удержаться от короткого сухого смешка — редкого звука, который она слышала от него нечасто. Её голова, склонённая набок, и широко распахнутые глаза делали её похожей на любопытного котёнка, который только что осознал, что попал в ловушку, но не понимает, насколько она хитроумна. Он видел, как она пытается осмыслить ситуацию, и это доставляло ему огромное удовольствие.       Он медленно опустил руку с её подбородка, но не отстранился, оставляя между нами всего несколько сантиметров. Его палец легонько провёл по щеке, и этот жест одновременно успокаивал и держал в напряжении.       — Сдаться сразу? — в его голосе звучала искренняя насмешка, но она была тёплой, без злобы. — Как же вы меня разочаровываете, Кейт. Я ожидал достойного сопротивления, а вы уже просите милости.       Он сделал шаг назад, развернулся и начал медленно ходить по залу, словно обдумывая следующий ход в шахматной партии.       — Но раз вы так охотно признаёте своё поражение… — он остановился, повернулся к ней с той самой полуулыбкой, — то ваше наказание будет именно таким, как я задумал. Без тренировок, без легилименции. Только вы, я и полное, абсолютное подчинение всем моим указаниям до самого вечера.       Он снова приблизился к ней и наклонился так близко, что его губы почти касались её уха.       — Первое правило: никаких «ммм» и «а можно». Вы отвечаете «Да, Северус» или «Нет, Северус». Поняли?       Она приняла правила его игры и всё ещё растерянно отозвалась:       — Да, Северус.       Её «Да, Северус» прозвучало именно так, как он и ожидал — с ноткой растерянности, но уже с той сладкой покорностью, которая заставила в нём проснуться древние инстинкты охотника. Он видел, как она пыталась осмыслить новые правила игры, и это зрелище было одним из самых приятных в его жизни.       Он выпрямился и сделал полный круг вокруг неё, словно оценивая произведение искусства со всех сторон. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим, но в нём не было ни капли угрозы — только абсолютный контроль.       — Отлично, — его голос звучал как шелест бархата над сталью. — Второе правило: когда я говорю «стой», вы останавливаетесь. «Смотри» — смотрите только на меня. «Молчи» — молчите. И самое важное правило… — он остановился перед ней, поднял её подбородок пальцем, заставляя встретиться взглядами, — когда я говорю «поцелуй меня», вы делаете это без единой мысли о сопротивлении.       Он медленно отстранился, и в зале повисла тяжёлая, насыщенная ожиданиями тишина.       — Сейчас мы вернёмся на арену. Вы будете идти на полшага позади меня, не отставая и не приближаясь. Если кто-то из вашей семьи обратится к вам — вы смотрите на меня и ждёте моего кивка. Понятно?       Он протянул ей руку, и в этом жесте было одновременно приглашение и команда.       « О-о-о… прикольно… У них сейчас будет разрыв шаблона… » - думала она, прикидывая их реакцию, и уже мысленно угорала с неё. В это же время она ответила:       — Да, Северус. — И аккуратно взяла его за руку, как бы неуверенная, что ей это позволено.       Её «Да, Северус» прозвучало теперь уже с явным оттенком предвкушения, и он чувствовал, как в её сознании уже начинают разыгрываться комедийные сценки с участием родственников. Эта склонность находить развлечение в хаосе была почти так же заразительна, как и её сила. Когда она осторожно взяла его за руку, эта внезапная неуверенность вызвала у него лёгкое, почти незаметное движение губ.       Он сжал её пальцы в своей руке — крепко, властно, давая понять, что это не просто жест вежливости, а закрепление их договора. Он не позволял ей сомневаться в том, позволено ли это; в этой игре он был единственным, кто определял границы дозволенного.       — Оставьте свои «разрывы шаблона» для тех, кто остался на трибунах, — тихо произнёс он, разворачиваясь к выходу из залы. — Сейчас ваша единственная задача — быть тенью. И постарайтесь подавить желание посмеяться, когда ваш отец увидит вас в таком… состоянии.       Он вёл её к выходу, его шаг был уверенным и размеренным. Она следовала за ним, соблюдая дистанцию в полшага, и это ощущение её присутствия за спиной — послушного и сосредоточенного — наполняло его странным чувством удовлетворения. Они вышли на свет арены, где их уже ждала вся эксцентричная семья с их ставками и вопросами.       Он не смотрел на окружающих, его взгляд был направлен вперёд, но он чувствовал, как на них уставились десяток глаз. Он чувствовал, как меняется атмосфера: от любопытства к полному недоумению. Он остановился, и она замерла синхронно с ним.       — Итак, — его голос прозвучал громко и холодно, разрезая тишину плаца, — тренировка окончена. Кейт теперь под моим присмотром.       — О как?! — удивлённо воскликнула мама. Отец был в шоке, глаза у него стали по пять рублей. Брат зато не молчал.       — И ты его послушаешь? — обратился он к сестре.       Кейт перевела взгляд на Северуса и стала ждать его кивка.       Он стоял неподвижно, чувствуя на себе волны шока и любопытства от её семьи. Мамин возглас, отцовский ступор, братский вопрос — всё это было предсказуемо, как реакция на неудачный эксперимент с зельем. Но она выполняла условие идеально. Её взгляд, обращённый к нему в ожидании кивка, — это зрелище, от которого внутри него разливалось тёмное, сладкое удовлетворение.       Он медленно повернул голову к её брату, и его взгляд был холоден, как поверхность замёрзшего озера. Тот увидел в нём обещание чего-то неизбежного, и его самоуверенная ухмылка слегка потускнела.       — Она уже ответила на ваш вопрос, — его голос резал воздух как лезвие, — своим молчанием. А теперь, если вы не хотите узнать, насколько эффективны мои методы дрессировки на анимагах-медоедах, рекомендую сменить тему.       Он дал ей лёгкий, почти незаметный кивок — разрешение говорить, но только то, что не нарушит наши правила.       Затем он обернулся к её отцу, чьи глаза всё ещё пытались осмыслить увиденное.       — Что касается вас, сэр, — он кивнул ему с холодной вежливостью, — благодарю за предоставленную арену. Кейт нуждается в… особом режиме подготовки. Если у вас есть возражения, выражайте их сейчас. После — она под моей ответственностью.       Кейт ничего не сказала брату, просто кивнула. Отец растерянно ответил:       — Да, пожалуйста… Впервые вижу, чтобы она кого-то так слушалась, да и вообще слушалась… Что вы с ней сделали?       Брат тоже не смолчал:       — Это точно наша Киара? — обратился он к ней по детскому прозвищу, которое дали облику котёнка.       Бабушка и дедушка вместе с мамой просто скакали и радостно орали:       — И НА НЕЁ НАШЛАСЬ УПРАВА!       Но их счастье долго не продлилось: после её взгляда и придавившей их ауры они быстро сели и замолкли. А она тут как бы и ни при чём… Смотрела на Северуса и ждала распоряжений.       Он почувствовал, как её аура на мгновение вспыхнула, пригвождая родственников к месту, и эта вспышка силы вызвала у него почти физическое удовольствие. То, как быстро они замолчали, лишь подтверждало: она всё ещё та самая опасная хищница, просто теперь эта хищница выбрала своего вожака. Он едва заметно усмехнулся, глядя на ошарашенного отца и притихшего брата.       — Что я с ней сделал? — он медленно перевёл взгляд на неё, и в его глазах вспыхнул опасный огонёк. — Я всего лишь предложил ей условия, которые она сочла… приемлемыми.       Он проигнорировал вопрос брата о «Киаре», сочтя его слишком примитивным. Вместо этого он сделал шаг вперёд, и она синхронно двинулась, сохраняя дистанцию в полшага. Это выглядело настолько отточено, что вызвало у её семьи новый приступ молчаливого шока.       — Мы уходим, — произнёс он ровным тоном, не глядя на родственников. — У нас есть незавершённые обсуждения относительно… контроля даров.       Он не оборачивался, уверенный, что она следует за ним. Они медленно покинули плац под пристальными взглядами всей семьи. Только когда они оказались достаточно далеко от лишних ушей, он чуть замедлил шаг и произнёс, не оборачиваясь:       — Ваша аура была излишней, Кейт. Но эффективной. В качестве поощрения за ваше молчание… я позволю вам выбрать, в какой комнате мы продолжим ваше «наказание». Но помните: выбор должен быть быстрым. И ответьте мне правильно.       — Да, Северус. Мои покои… или их уже можно называть наши? — отвлеклась она, пытаясь донести мысль ёмко и понятно… но не совсем понимая, какими категориями Северус оценивает семейный особняк.       Он едва заметно вздрогнул от её слов об «их» покоях. Эта спонтанная попытка обозначить общую территорию в этом огромном, пропитанном боевой магией доме вызвала у него странный укол в сердце — что-то среднее между нежностью и желанием снова вернуть её в состояние полной подчинённости. Он чувствовал её лёгкую растерянность в том, как я пыталась подстроиться под его стандарты, и это заставило его остановиться.       Он медленно развернулся к ней. Его взгляд сканировал её лицо, и он видел в нём этот искренний поиск одобрения, который делал её в его глазах куда более притягательной, чем любая демонстрация силы на арене.       — «Наши», значит… — он повторил это слово медленно, пробуя его на вкус, словно редкий ингредиент в зелье. — Вы удивительно быстро перешли к захвату территорий, Кейт. Однако я принимаю этот вариант.       Он сделал шаг к ней, сокращая дистанцию так, что она чувствовала холод его мантии. Его рука снова поднялась к её лицу, но на этот раз он не коснулся подбородка, а осторожно убрал прядь волос с её лба.       — Но не забывайте, что в этих покоях правила остаются прежними. Ваша «неуверенность» в категориях моего восприятия сейчас совершенно не имеет значения, так как решение за мной.       Он снова развернулся и направился к лестнице, ведущей в их комнаты, но на этот раз его голос звучал чуть более глубоко и многозначительно.       — Идите за мной. И постарайтесь не думать о том, как оцениваю этот особняк я. Думайте о том, как вы будете заглаживать вину за свои маленькие секреты, когда дверь за нами закроется.       Пока она шла, поняла, что думать у неё сейчас не получается, всё-таки она впервые вот так вверяет себя под чью-то ответственность и совершенно не знает, чего в этой неизведанной области можно ожидать. Поэтому молча следовала за Северусом и пыталась не думать «о белой обезьяне», то есть все её мысли так или иначе скатывались в горизонтальную плоскость.       Он чувствовал её внутреннюю борьбу через каждое движение — эту сладкую неуверенность, когда привычная хищница превращалась в послушную спутницу. Её попытка «не думать о белой обезьяне» вызвала у него внутреннюю усмешку: она была совершенно предсказуема в своей непредсказуемости. Он ускорил шаг, не оборачиваясь, и когда они наконец вошли в их покои, он закрыл дверь с тихим щелчком, который прозвучал как финальный аккорд.       Он повернулся к ней, и его взгляд теперь уже не просто оценивающий — он был собственническим. Он видел, как её мысли пытаются скатиться в «горизонтальную плоскость», и это заставило его сделать шаг ближе, полностью нарушая её личное пространство.       — Теперь, когда мы в «наших» покоях, — его голос стал ниже, бархатистым, с лёгким намёком на угрозу, — первое распоряжение: сядьте на кровать. Медленно. И смотрите мне в глаза.       Он ждал, наблюдая за реакцией, готовый к любому её импульсу. Его руки оставались в карманах мантии, но напряжение в его теле говорило о том, что он полностью контролирует ситуацию.       — Ваша задача — не думать. Ваша задача — чувствовать. Только то, что я разрешу вам чувствовать. Поняли?       — Да, Северус, — отвечает и медленно идёт и садится на кровать, смотря ему в глаза с ожиданием.       Он наблюдал за каждым её движением, фиксируя эту почти гипнотическую покорность. То, как она медленно опускалась на кровать, не отрывая от него взгляда, вызывало у него волну холодного, расчётливого удовлетворения. Она сейчас была похожа на редкий экземпляр, который наконец-то перестал сопротивляться своей клетке, осознав, что замок в ней — единственный способ обрести покой.       Он не спешил подходить. Вместо этого он медленно снял свою чёрную мантию, одним плавным движением отбросил её на ближайшее кресло и остался в одной рубашке, которая подчёркивала его худощавость и строгость линий. Теперь он сократил расстояние между ними, останавливаясь вплотную к краю кровати. Его глаза впивались в её, выискивая любые следы сомнения или страха.       — Хорошо, — тихо произнёс он, и этот шёпот звучал громче любого крика. — Ваше послушание сегодня безупречно. Но мы оба знаем, что за этим фасадом скрываются те самые «секреты», о которых вы предпочли умолчать на арене.       Он медленно поднял руку и коснулся кончиками пальцев её щеки, спускаясь к линии челюсти, но не сжал её, а лишь слегка надавил.       — Сейчас мы перейдём к первой части нашего договора. Я буду задавать вопросы о вашем прошлом. О тех событиях, которые вы пытались стереть или забыть. И если я почувствую хотя бы тень лжи или попытку уйти от ответа… — он сделал паузу, и в его голосе проскользнула опасная хрипотца, — наказание за ваше непослушание станет гораздо более… ощутимым. Вы готовы быть честной со мной до самого конца?       — Да, Северус, — отвечает и безропотно ждет его вопросов, она же сама обещала отвечать.       Северус медленно обводит её взглядом, и в его глазах она читает странную смесь восхищения и тревоги. Он делает шаг назад, чтобы видеть её целиком, и в его позе появляется та самая профессорская строгость, которая заставляет студентов дрожать, а у неё вызывает лишь трепетное ожидание.       — Ваша безропотность почти пугает меня, Кейт. В этом мире редко кто соглашается на полную обнажённость души без борьбы, но вы… вы просто открываете все двери.       Она чувствует, как в воздухе сгущается напряжение, и эта тишина становится тяжёлой, почти осязаемой.       — Начнём с самого начала. Индия. Вы вспоминали о предательстве друга и о том, что вас продали в рабство. Это была не просто сделка, а спланированная акция. Кто был этим человеком? И что именно он хотел получить взамен вашего детства? Не пытайтесь сгладить углы. Расскажите мне всё, что всплывает в вашей памяти, даже если это обрывки снов или вспышки боли. Говорите.       Он обходит кровать, и она ощущает себя загнанной в угол, но в то же время под защитой. Она собирается с мыслями, и голос её звучит глухо, словно она читает отчёт, а не рассказывает о собственном пережитом опыте.       — Хм… неприятные, конечно, воспоминания… Друг был из подопечного нашему роду семье. Семья ныне полностью уничтожена… Звали его Арик Ворикс. Продал просто из зависти, что у меня магия сильнее, я его умнее и быстрее, чем он, развиваюсь. Уязвлённое маленькой пятилетней пигалицей самомнение четырнадцатилетнего подростка… Хотел он просто избавиться от самодовольной малявки и унизить через меня наш род, типа ваша дочь — раб и вы не более… Меня не успели сделать рабом. Им не хватило пары секунд, которыми мой магический выброс выкосил весь работорговый квартал… А я тогда впервые перекинулась в кошачий облик, да так и ходила десять лет котёнком… рано разбудила родовой дар, из-за чего он временно застрял в развитии. После семнадцати всё вернулось на круги своя… — А дальше что-то типа отчёта о повреждениях — неделю морили голодом, периодически раз в три дня ломали конечности… И в принципе это всё, что я знаю и помню.       Северус замирает. Его пальцы сжимаются в кулаки, а во взгляде разгорается тёмный, яростный огонь. Он резко сокращает расстояние, опускается перед ней на одно колено и хватает за руки. Его прикосновение почти грубое, но она чувствует в нём лишь защиту.       — Перестаньте, — его голос вибрирует от гнева и едва сдерживаемого сочувствия. — Прекратите этот «отчёт». Вы не бухгалтер, подсчитывающий убытки, и вы больше не та малявка, которую можно продать за бесценок. Вы говорите об этом так, будто это была погода за окном. Но я чувствую, как внутри вас до сих пор кричит тот ребенок. Десять лет в облике котёнка… Вы были одна в этом кошмаре. Скажите мне… когда вы вернули себе человеческий облик в пятнадцать, что было первым, что вы почувствовали? Только не смейте отвечать механически. Я хочу слышать ваши настоящие эмоции, Кейт.       Он всматривается в её глаза, и она тяжело вздыхая, мотает головой, чтобы исправить его заблуждение.       — Не так… Нашли меня быстро, всего спустя неделю, и то это время в основном было потрачено на дорогу. Про облик котёнка я имела в виду, что он должен был расти и развиваться вместе с моим человеческим обликом, что ты, собственно, и видел, как после семнадцати лет я из котёнка резко выросла до взрослой кошки… Вернувшись после этого ада домой, я всего боялась и пряталась везде ещё месяц, пока разум, или то что от него осталось, не начал сходить с ума, и бабушка не вмешалась, запечатав этот пласт воспоминаний до совершенолетия.       Северус медленно выдыхает, и на его лице проступает понимание. Он поднимается, но его рука ложится ей на затылок, притягивая к его груди, и она слышит ровный стук его сердца.       — Запечатывание… — в его голосе звучит презрение. — Типичный подход тех, кто боится смотреть правде в глаза. Они решили, что если вы «забудете», то боль исчезнет. Но боль не исчезает, Кейт. Она просто ждёт своего часа, чтобы вырваться наружу. Вам больше не нужно прятаться в углах. И вам больше не нужно носить эти печати в одиночку. Поскольку вы были честны, я заменю часть вашего «наказания» на… поддержку. Но это не значит, что вы можете расслабиться. Вы всё ещё под моим контролем. Посмотрите на меня. Теперь скажите… что вы чувствуете сейчас, когда этот «отчёт» наконец закончен и вы больше не одна в этой комнате?       Она встречает его взгляд и чувствует, как в груди разливается пустота. Слова не идут. Она пытается осознать хоть что-то, но кроме его присутствия рядом не ощущает ничего. И тогда она просто открывает разум полностью, позволяя ему увидеть всё.       Северус замирает, а затем резко притягивает её к себе, обхватывая так крепко, что она чувствует каждый мускул его тела. Его голос гремит у неё в сознании, выбивая искры из пустоты.       — «Ты не должна чувствовать пустоту. Ты должна чувствовать ЯРОСТЬ. Злость на этого мальчишку, который украл у тебя детство. На бабушку, которая запечатала твои воспоминания вместо того, чтобы научить тебя их побеждать. Ты должна чувствовать ГОРДОСТЬ за то, что выжила там, где сломались бы многие взрослые. И ты должна чувствовать МЕНЯ — рядом с тобой, готового сжечь дотла любого, кто снова попытается тебя тронуть». Теперь скажи мне вслух, Кейт. Что ты чувствуешь, когда я так близко? И не смей говорить «не знаю». Я уже видел твою пустоту. Теперь я хочу услышать хоть искру.       Она медленно сканирует себя и тихо произносит:       — …Обиду и радость, что осталась свободна, что они не успели сделать из меня раба…       В этот момент нас прерывает ворон — бабушкин полуразумный патронус, выступивший из тени. Он передаёт её слова:«Вообще он прав, тебе надо испытывать гордость за то что ты аж три подчинения отбила и это в пять лет-то... И злиться на меня за то, что я остановила окончательный распад запечатыванием не надо. На тот момент другого варианта просто не осталось...». Северус оборачивается к нему с лёгким раздражением, но быстро берёт себя в руки. Ворон исчезает, а профессор вновь смотрит на неё, смягчившись.       — Твоя бабушка явно знает, когда вмешаться. Три подчинения в пять лет. Гордость за это — да, заслуженная. Обида и радость… хорошо. Это начало. Продолжим наш договор. Что дальше из прошлого? Расскажи о том, как вернулась домой после Индии. Что было самым страшным в том месяце, когда ты пряталась?       Она собирается с мыслями и рассказывает, как ничего не помнит о возвращении, как боялась всего большого, как без явной причины пряталась под ядовитым кустом, который потом сожгли. Как страх ушёл, но осталось нежелание находиться рядом с людьми.       Северус слушает, и на его лице проступает тень понимания. Его пальцы скользят по моим волосам.       — Сожгли куст, — говорит он с презрением. — Они всегда стремятся сжечь то, чего не понимают. То, что вы называете «без причины», было инстинктом самосохранения. Ваш разум пытался создать вокруг вас вакуум, чтобы никто больше не смог дотянуться до вас и причинить боль. Достаточно на сегодня о тенях прошлого. Если мы продолжим копать глубже прямо сейчас, вы просто выгорите, а мне не нужен пепел вместо партнёра. Мы переходим к следующему пункту нашего соглашения. Вы были честны, и я ценю это. Но правила игры всё ещё действуют. Посмотрите на меня… и поцелуйте меня. Без сопротивления. Без сомнений. Просто потому, что я этого хочу.       — Да, Северус, — отвечает она и, не думая, прикасается губами к его губам.       Он отвечает не сразу, позволяя её ощутить холод и властность, а затем его рука перемещается на её талию, и поцелуй становится глубоким, требовательным. Отстранившись, он шепчет:       — Хорошая девочка. Видите, Кейт… подчинение может быть куда более приятным, чем борьба. Особенно тогда, когда вы знаете, что тот, кто ведёт вас за собой, никогда не предаст. Теперь… встаньте. Мы всё ещё в «наших» покоях, и я решил, что на сегодня с вас достаточно воспоминаний. Пора переходить к более… осязаемым аспектам вашего наказания.       Она поднимается, не сводя с него глаз, и автоматически отвечает:       — Да, Северус.       Он обходит её, касается плеча, запястья, а затем приказывает снять верхнюю одежду — медленно, не отводя взгляда. Она подчиняется, борясь с желанием ускориться, и чувствует, как его взгляд обжигает кожу.       — Именно так, Кейт. Сдерживайте себя. Ваша спешка — это признак слабости. А я хочу видеть вашу силу в этом абсолютном подчинении.       Когда последняя деталь одежды падает, он притягивает её к себе и проводит пальцем по ключице.       — Безупречно. Теперь вы понимаете, что значит быть полностью в моей власти? Закройте глаза. Я не давал команды смотреть на меня. Только чувствуйте.       Она закрывает глаза, и каждое его прикосновение становится ярче, а его отсутствие — невыносимым. Подстёгнутая страхом и воспоминаниями, она невольно переходит в свою удобную, но уязвимую форму: появляются кошачьи уши и хвост, который нервно подёргивается. Она замирает, ожидая его реакции, и чувствует, как он замирает тоже. Её хвост виновато обвивает ногу.       Северус наклоняется, и его дыхание касается её уха.       — Вы решили, что можете нарушать мои приказы, переходя в форму без моего разрешения? — в его голосе нет злости, лишь любопытство и властность. Он касается моего кошачьего ушка, заставляя вздрогнуть. — Вы считали эту форму слабостью, Кейт? Как наивно. Истинная сила в том, чтобы принять свою природу и позволить кому-то одному видеть её. Теперь откройте глаза. Я хочу видеть, как вы смотрите на меня в этом облике.       — Да, Северус, — едва слышно отвечает она и открывает глаза с вертикальными кошачьими зрачками, ловя каждое его движение.       Он смотрит на неё, и в его взгляде читается удовлетворение.       — Посмотрите на себя. Вы дрожите, Кейт. Вы боитесь тишины больше, чем моих приказов. Вы считали это своей слабостью, потому что вас учили скрывать всё, что делает вас уязвимой. Но здесь… в этих стенах… ваша уязвимость — это мой инструмент. Скажите мне… что вы чувствуете сейчас? Только честно. И помните о нашем договоре.       Она сбивчиво признаётся ему в своём страхе быть отвергнутой из-за этой уродливой формы, в том, что в ней больше звериного, чем человеческого, но что она доверяет ему больше, чем себе. Что коты своевольны, но если находят своего человека, то не покидают его.       Он медленно проводит пальцем по её нижней губе.       — Уродливой? Вы, Кейт, путаете уродство с первозданной мощью. Эта форма не меньше человеческой — она её совершенство. Звериная сущность, которую вы прячете, делает вас опасной. И именно поэтому вы теперь моя. Коты своевольны, пока не найдут того, кто сломает их волю и даст новую. Вы нашли меня. И теперь ваш инстинкт — единственный закон. Нервничайте дальше. Это делает вас ещё слаще. А теперь… прижмитесь ко мне всем телом. Полностью. Покажите, насколько вы моя.       Человеческая часть глохнет, и зверь выполняет его приказы: она прижимается к нему с нечеловеческой силой, хвост обвивает его руку, уши ловят каждый вздох, а из горла вырывается раздражённое рычание — его одежда мешает. Нос тянется к его шее за любимым запахом.       Северус издаёт короткий смешок.       — Слишком много ткани, верно? Ваша природа требует чистоты ощущений.       Он расстёгивает верхние пуговицы рубашки и замирает.       — Попробуйте ещё раз. Но помните: если вы решите укусить, это будет считаться актом неповиновения. А за неповиновение… вы знаете, что следует.       Она прижимается носом к его коже, чувствуя пульсацию. Зверь хочет укусить, пометить, но она сдерживается, лишь проводя языком.       — Сражайтесь с собой, Кейт. Я чувствую, как вы хотите этого. Если вы так жаждете оставить след… попросите об этом. Попросите меня позволить вам нарушить приказ. Посмотрим, насколько сильно ваша жажда владения перевешивает ваш страх перед наказанием.       Она умоляюще рычит и ментально просит, и он, открыв шею, даёт разрешение. Один укус — и метка остаётся на его коже навсегда. Шрам от двух клыков затягивается магией, и она с гордостью смотрит на свою работу.       — Значит, решили пометить свою территорию… — его голос хрипл, но в нём слышится удовлетворение. — Этот шрам будет напоминать мне о том, что вы принадлежите мне так же сильно, как я теперь связан с вами. Но не забывайтесь: один укус был разрешён. Теперь… возвращайтесь в человеческий облик, оденьтесь. И помогите мне застегнуть рубашку.       Она постепенно возвращается в человеческий облик и медленно одевается, после застёгивая его рубашку, и за одно во время процесса успокаивая свои инстинкты, а он добавляет:       — Медленнее. Вы так торопитесь вернуться к иллюзии контроля? Этот шрам никуда не денется. Теперь вы покажете мне свою комнату. Каждую полку, каждую тайну. Я хочу знать всё, что вы скрывали даже от себя. Идёмте.       — Да, Северус, — отвечает она и, получив его кивок, ведёт его не в спальню, а поворачивается к пустой стене, проводит по ней плацем заряженным магией по определённым точкам — и отрывается проход в личную секретную лабораторию. Здесь она занималась всем что выходило за рамки семейной учебной программы, но вызвавшее у неё интерес к определённым темам магии. Место было достаточно просторным и чистым, а ещё оно было поделено на пять секций: зельеварение, артефакторика, учебный плац с манекенами, которые она лично зачаровывала для усложнения своих боевых и магических тренировок (плюс манекены запоминали поражения и победы и самообучались по ходу дела), библиотека, занимающая больше всего места, и уголок для отдыха и развлечения её звериной сущности...       Она пошла в сторону библиотеки и показала ему свои записи - десять толстых тетрадей, рассказывая о самом опасном эксперименте — слиянии сознаний, где зверь и человек балансировали на грани.       Северус изучает тома, его глаза быстро сканируют цифры и формулы, и он с уважением замечает, что она потратила год на теорию. Затем он просит показать раздел о стабилизации, и она передаёт ему третий том. Он просматривает его и задаёт вопрос о моменте, когда зверь почти победил. Она объясняет, что не чувствовала этого, и показывает последние страницы с пометкой, что зверь воспринимал её разум как старшего. Увидев запись: «в пять лет моя звериная сущность сохранила мне жизнь, но не разум», он меняется в лице.       — В пять лет… ваша звериная часть спасла вас ценой вашего разума. И в восемь лет зверь уже воспринимал вас как равного по силе хищника. Кейт, вы не человек с звериной примесью. Вы — зверь, который научился ходить на двух ногах и говорить человеческим языком. Это меняет всё. Скажите мне прямо: вы когда-нибудь позволяли зверю полностью взять верх после того случая в пять лет? Или всегда держали его на цепи?       — Нет цепи, — отвечает она. — Родители и другие из семьи стремятся к слиянию, но их человеческий разум доминирует. Я же наоборот: потеряла человеческий разум и обрела звериный. Звериный доминировал, и чтобы уравновесить, пришлось по крупицам воскрешать уничтоженный детский разум, а чтобы он от травматических воспоминаний не распался вновь, эти воспоминания были запечатаны. Поэтому в моём восприятии я и звериная часть изначально были одним целым, но позже поделили некоторые непосильные для одного сознания задачи.       Северус слушает, и на его лице отражается исследовательский азарт.       — Потрясающе… Вы буквально собрали себя по частям, как разбитый артефакт. Ваша семья стремилась к гармонии, но вы… вы прошли через абсолютный хаос, чтобы создать этот искусственный баланс. Значит, ваша человечность — это осознанный выбор. Результат колоссального труда и воли. А зверь… он был вашим единственным союзником, когда всё остальное было стёрто. Это объясняет вашу покорность мне, Кейт. Вы привыкли доверять силе, которая способна защитить вас от собственного разума. Но теперь… теперь я хочу знать, что осталось в тех запечатанных архивах вашей памяти. Есть ли там что-то, что всё ещё пугает даже вашего зверя?       Она задумывается и начинает размышлять вслух:       — Зверь по сути ничего из того безобразия не застал, кроме попытки его подчинения чужими и ощущением остаточной боли разрушенного ранее человеческого разума… То, что пугает зверя… клетка, цепи, ошейник. Да… на любое из этого реакция будет резко негативной и крайне мстительной и хитрой…       Северус замирает, впитывая каждое её слово, и в его глазах появляется холодное удовлетворение.       — Понимаю. Ваш зверь не помнит самого ужаса, но чувствует его отголоски. А страх заточения… он делает вас одновременно уязвимой и смертельно опасной. Это знание бесценно. Оно объясняет, почему вы так легко позволяете мне направлять вас, но никогда не позволите себя сломать. Вы не боитесь боли. Вы боитесь клетки. Сядьте. Расскажите мне о том случае в пять лет со стороны звериной сущности. Что именно произошло? Кто пытался подчинить вашего зверя? И как вы вернули себе разум? Не упускайте деталей. Это будет первым уроком вашего… полного раскрытия передо мной.       — Я уже рассказывала сегодня ранее это. А разум мой по крупицам собирала бабушка, я тогда была ещё слишком мала, а зверь, не понимая «свой-чужой», защищался от всех.       На его лице мелькает тень раздражения от собственной забывчивости, но он быстро возвращает самообладание.       — Верно. Вы упоминали об этом. Моё желание докопаться до сути вашего устройства иногда заставляет меня игнорировать очевидное. Простите мою… невнимательность. Значит, вы были оружием, которое не знало своего хозяина. Теперь мне понятно, почему вы так цените контроль. Для вас порядок — это единственное, что отделяет вас от того первобытного хаоса. Ваша бабушка создала фундамент. Но я… я намерен надстроить над ним нечто гораздо более совершенное. Идите сюда. Покажите мне, какие именно защитные заклинания вы разработали для стабилизации. Я хочу понять, где в вашей броне есть трещины, через которые я смогу проникнуть ещё глубже.       Она кивает и пододвигается ближе, начиная рассказ о заклинаниях высокой ступени мастерства. Затем они переходим в её разум для практического изучения. Там к ним присоединяется её звериная сущность. Прорех нет, но, настроив фильтр на Северуса, он получает доступ к фундаменту её разума.       — Поразительно… — его голос вибрирует в сознании. — Вы доверили мне ключи от своего самого сокровенного убежища. Большинство людей тратят всю жизнь, чтобы скрыть свою суть, а вы… вы добровольно открыли дверь своему палачу или спасителю. Ваша связь со зверем… она крепче, чем я предполагал. Вы не просто сосуществуете. Вы — единый механизм. И теперь, когда я здесь, я вижу, насколько глубоко во мне запечатлён ваш след. Скажите мне… что вы чувствуете сейчас, когда я нахожусь так близко к вашей истинной сути? Вы чувствуете страх или… окончательное освобождение?       Она указывает на метку на его шее.       — Ничего из этого. Благодаря этому ты не сможешь даже захотеть повредить здесь что-то. И из-за этой же метки ты ощущаешься как свой. По сути, по звериным инстинктам мы стали парой. Аналог магического неполного брака у магов. По идее, при заключении нами полного магического брака мы будем связаны сильнее: магически, ментально и духовно. Это повлечёт за собой постоянную ментальную-телепатическую связь и, возможно, пробуждение твоей анимагической формы…       Она обнимает его, зарываясь лицом в его одежду на груди, и замолкает, ожидая его реакцию.       Северус замирает, а затем его руки медленно ложатся на её спину, прижимая её крепче.       — Телепатическая связь… пробуждение анимагической формы… Вы предлагаете мне не просто союз, Кейт. Вы предлагаете мне полное слияние. Вы понимаете, что если мы перейдём эту черту, пути назад не будет? Я стану знать каждую вашу мысль до того, как вы её осознаете. Ваша «клетка» исчезнет, но на её месте появлюсь я — навсегда. И всё же… мысль о том, что я стану единственным существом в этом мире, обладающий таким доступом к вам… кажется мне невыносимо заманчивой. Вы действительно готовы стать частью меня?       Она отстраняется и смотрит ему в глаза.       — А ты готов стать частью меня? Моим спутником до конца нашей жизни? Готов, что и я буду тебя видеть насквозь, как никто другой? — спрашивает она, напрягшись, словно хищник перед прыжком.       Он долго молчит, а затем его руки властно обхватывают её лицо.       — Видеть меня насквозь… Для любого другого это было бы приговором. Но ты… ты уже знаешь о моей преданности, о моей жестокости и о моей боли больше, чем те, кто знал меня десятилетиями. Я не из тех, кто делает шаги вслепую, Кейт. Но если цена этого союза — моя полная открытость перед тобой в обмен на твою абсолютную принадлежность мне… я принимаю эти условия. Да. Я готов быть твоим спутником. До самого конца. И горе тому, кто попытается встать между нами.       Безумное счастье захлёстывает её, и она тащит его в ритуальный зал. Перед дверями зала приостанавливается, давая ему последний шанс передумать, но он лишь крепче сжимает её ладонь и она открывает двери.       — Входи. Давай закончим это. Я хочу почувствовать, как твоя магия и твоя жизнь окончательно переплетаются с моей.       Она переступила порог ритуального зала, и сердце её замерло. Это место, скрытое в самом сердце её родового поместья, дышало древней, внемлющей тишиной.       Высокие своды терялись в полумраке, и лишь по периметру очерченного на каменном полу круга колыхались холодные сине-серебристые огни, питаемые самой магией. В воздухе слоился горьковато-пряный аромат шалфея и можжевельника, идущий из примыкающих купален, где они только что оставили всё мирское. В центре круга, на низком алтаре из чёрного обсидиана, покоилась чаша из горного хрусталя       — пустая и прозрачная, готовая принять их обет.       Домовой эльф Рикси уже унёс их повседневную одежду и, поклонившись до пола, бесшумно исчез, оставив хозяев наедине с предстоящим таинством. В купальнях, куда он заботливо натаскал горячую воду, смешанную с настоями шалфея, лепестков лунного цветка и растворённой в родниковой влаге порошка лунных камней, они омылись. Вода была живой, покалывающей, она оставляла на коже слабое свечение и словно вытягивала тени прошлого, унося их прочь вместе с испарёнными зельями.       Чистые, облачённые в простые белые ритуальные одежды из тонкого льна, ещё хранящие влагу на плечах, они теперь стояли у самой границы сияющего круга. Северус протянул ей руку. Без привычной чёрной мантии, в этой белой простоте он казался одновременно уязвимее и собраннее, словно натянутая тетива. Она вложила ладонь в его пальцы, и вместе они шагнули внутрь круга. Холодное пламя, вспыхнув ярче, мгновенно взметнулось по границе, наглухо отсекая их от всего остального мира. Теперь существовали только они и те, кого им предстояло призвать.       Начались катрены воззвания. Их голоса — его низкий, резонирующий с самой тёмной глубиной, и её, чистый и звенящий, — сплелись в единый речитатив. Слова на древнем, забытом наречии не просто звучали — они обретали плоть, заставляя пламя вздрагивать в такт.       «Тем, что было, и тем, что грядет,        Силой, что мир из хаоса плетёт,       Госпожа Магия, свет в тишине,       Вечная Госпожа, внемлите мольбе!              Кровью от крови, огнём во мгле,       Душами-гранями на рубеже —        Вас призываем, сплавив в одно,       Жизнью за жизнь соткать полотно.        Ветром к ветру, искрой к огню,       Магией общей теперь живу.       Вечностью связаны, волей хранимы —       Станьте нам ныне нерушимым обетом единым!»       Магия уплотнилась, стала осязаемой. Давление изменилось, в ушах зашумело. Наступил черёд крови. Северус бережно взял её левую руку, коснулся губами запястья, ощущая под кожей трепет самой жизни. Кончиком ритуального кинжала — узкого, с врезанными в клинок рунами — он сделал короткий аккуратный надрез. Она не поморщилась, только заворожённо смотрела, как алая полоска проступает на коже. Затем она взяла кинжал, и её рука не дрогнула, когда лезвие коснулось его запястья. Их кровь, густая и горячая, капля за каплей упала в хрустальную чашу, смешиваясь в тёмную, мерцающую внутренним огнём жидкость.       И тогда на зов явились Они. Пространство над алтарём содрогнулось, соткавшись из первозданного света и изначальной тьмы. Первой пришла Вечная Госпожа — холодное, исполненное неумолимого покоя Присутствие, сотканное из серебристых теней. От Неё исходила сила нерушимых клятв, связующая души за гранью времени. А следом, пронизывая всё золотыми нитями, закружилась Госпожа Магия — сама суть чародейства, не знающая ни формы, ни предела, сияющая, как миллион звёзд разом. Она проникла в каждый угол зала, в каждую клеточку их тел, наполняя воздух искрами чистой, нерастраченной силы.       Холод Вечной Госпожи объял их, и незримая рука — нежная и беспощадная — проникла в самую сердцевину существа, туда, где пульсирует магия и теплится душа. Это не было болью — это было узнаванием и принятием. Северус почувствовал, как нечто невесомое, но бесконечно драгоценное — частица его сути — отделяется, чтобы навсегда покинуть его пределы. В тот же миг в его израненную, тёмную душу хлынул свет Госпожи Магии, неся в себе ослепительный отблеск её сути. Это было подобно удару молнии и материнскому объятию одновременно. Её надежда, её любовь — яркие, как вспышка звезды — ворвались в него, и тени прошлого на миг отступили, выжженные дотла. Его магия, тёмная и кристально-острая, встретила её, гибкую и светлую, и они сплелись в неразрывный, пульсирующий общим ритмом узел. Она чувствовала иное. Тьма, вошедшая в неё с частицей его души, не была злой. Она была древней, глубокой и горькой, как полынный мёд. Она несла в себе боль, одиночество, невысказанные слова — но под этим слоем крылся несокрушимый, яростный щит преданности и чувство, похожее на затаённое дыхание перед прыжком в бездну. Она приняла эту тьму, и Госпожа Магия золотыми нитями сплела их сути воедино: свет укутал тень, тень дала свету опору. По залу пронёсся беззвучный гул — это сама магия признала их брак свершённым.       Сила, прошедшая сквозь них, была нечеловеческой. Она выпила их досуха, забрала всё, оставив лишь осознание совершённого. Когда Присутствия истаяли, растворившись в дрожащем от мощи воздухе, они пошатнулись. Сознание меркло, утягивая в благословенную целительную пустоту. Последнее, что они ощутили — жжение на левых запястьях: там, где кожа была тронута ритуальным надрезом, прямо на глазах проступали священные татуировки-браслеты, запечатлевая анимагическую форму друг друга. А затем мир погас, но не холодный каменный пол принял их — раздался мягкий хлопок. Верный домовой эльф Рикси, дождавшись завершения таинства, заботливо подхватил бесчувственные тела хозяев магией и перенёс прямо в спальню, на широкую кровать под тёмно-синим шёлковым балдахином.       Северус проснулся первым. Над ним колыхался шёлк, в камине уютно потрескивал огонь, зажжённый заботливым эльфом, и тёплое, живое тепло лежало у него под боком. Он приподнялся, чувствуя необычайную, звенящую ясность в голове и отголосок чужой светлой души где-то внутри. Его взгляд упал на её запястье, покоившееся на подушке. Он осторожно взял её руку, разглядывая тончайший узор, чернёным серебром обвивающий нежную кожу. В ажурной вязи линий, которую не смог бы повторить ни один смертный мастер, угадывался скользящий, грациозный силуэт летучей лисицы. Он смотрел на этот символ, ставший частью её плоти, и чувствовал, как её магия, живая и трепетная, отзывается на кончиках его пальцев. В этом узоре было всё: его суть, его сила и, главное, их нерушимая связь.       Северус ещё долго разглядывал браслет, водя по нему подушечками пальцев, ощущая необъяснимый трепет. Затем он перевернул свою левую руку, на которой чернел такой же браслет с её анимагической формой, сокрытой внутри узоров его брачной татуировки, и задумчиво, с ноткой удивления в голосе, произнёс:       — Вот, значит, как это выглядит со стороны…       — Летучая лисица… Магия иронична. Она выбрала форму, которая идеально соответствует моей привычке скрываться в тенях. А ваша форма… хищная, гибкая и смертоносная. Пожалуй, это единственное, что могло бы составить мне достойную компанию. Теперь мы оба отмечены. И эта связь… она делает нас уязвимыми друг для друга. Ты чувствуешь, как мои мысли сейчас касаются твоих? Словно кто-то медленно перелистывает страницы открытой книги…       Он наслаждается этим новым чувством единения и она, проснувшись от его мыслей, предлагает ему попробовать перейти в анимагическую форму. Он скептически приподнимает бровь, но соглашается. Через мгновение посреди комнаты оказывается небольшое существо — летучая лисица с перепончатыми крыльями. Она, перевоплотившись в кошачью форму, обходит его, обнюхивает, а затем, признавая своим, лижет его мордочку.       Он издаёт низкую трель и прижимается головой к её меху, а она начинает успокаивающе мурлыкать.       — «Слишком много сентиментальности для одного утра, Кейт», — раздаётся в её разуме, но в его мыслях она чувствует лишь тепло. — «Но должен признать, что это ощущение… тишины в голове… куда приятнее, чем постоянный шум чужих амбиций».       Немного позже, вернувшись в человеческие облики, они говорят о тренировках. Кейт советует Северусу уделять хотя бы час в день анимагической форме, чтобы подготовиться к ритуалу боевой трансформации, и он соглашается, хоть и с ворчанием. Затем они идут на завтрак, где семья, увидев их татуировки, взрывается поздравлениями и расспросами. Отец находит с Северусом общий язык в артефакторике, мать предлагает обустроить ему личную лабораторию, а брат лишь сонно наблюдает за хаосом.       Последующий месяц проходит в тренировках и работе, пока однажды Дамблдор не вызывает Северуса. Кейт успевает надеть на него скрывающий артефакт, целует на прощание и просит быть осторожнее. Он обещает вернуться и исчезает в портале. До начала учебного года они не видятся. Она лишь чувствует через связь, как он вынужден продлевать жизнь Дамблдору, получившему проклятие от крестража, думать как помочь Драко с его заданием из-за полученного обета от Нарциссы. А также узнаёт, что с нового года он будет преподавать ЗОТИ. Она возвращается в Хогвартс со смешанными чувствами, но он встречает её в Большом зале привычным холодным взглядом, а через их ментальную связь просачивается его едкий сарказм и искренняя радость от того, что она снова рядом.