I.
25 мая 2026 г., 20:47
Анна старалась не дрожать от страха. Её привели в тесную, полутёмную каморку при кухне: место, где обычно переодевались слуги. Воздух там был тяжёлым, пропахшим мылом, сыростью и старыми тканями. На грубой деревянной скамье лежало аккуратно сложенное платье служанки: простое, тёмное, без всякого украшения, словно заранее приготовленное для неё.
Анна на мгновение замерла, глядя на него. В этой грубой одежде не было ничего от её прежней жизни: ни тонких тканей, ни изящной вышивки, ни даже намёка на достоинство, к которому она привыкла. Её собственное платье сняли поспешно и без церемоний, как будто вместе с ним срывали остатки её положения. Ткань нового наряда оказалась жёсткой, непривычной, неприятно царапала кожу. Когда её затянули в тесный корсет и накинули грубый передник, Анна почувствовала, как холод пробирается под одежду, а вместе с ним приходит унизительное осознание происходящего.
Она опустила глаза, стараясь не встречаться взглядом с теми, кто помогал ей переодеться. Анна не понимала, что произошло с её сестрой, с которой они делили детские тайны, смеялись и держались друг за друга в тревожные времена. Как она могла отдать её в руки Джорджа Плантагенета и позволить унизить так?
В груди поднималась горечь, почти обжигающая. Это было предательство, но Анна не решалась до конца назвать его так. Слишком страшно было признать, что родная кровь может отвернуться. Может быть, Изабелла боялась. Может быть, у неё не было выбора. Анна цеплялась за эти мысли как за тонкую нить, потому что альтернатива — мысль о том, что сестра сознательно согласилась на это, — казалась невыносимой.
И всё же сомнение подтачивало её изнутри. Каждый миг в этом чужом платье, в этой тесной комнате делал эту мысль всё громче: если даже семья не защитит, то кто тогда?
Анна ясно помнила этот взгляд. В нём не было ни гнева, ни торжества, только холодная уверенность человека, который уже всё решил. Слова Кларенса прозвучали почти небрежно, словно речь шла не о её судьбе, а о какой-то мелочи:
— Ты останешься здесь. И никто тебя не найдёт.
Тогда она ещё не до конца поняла, что это значит. Теперь понимала. Эта каморка, это платье, чужие руки, затягивающие корсет, — всё было частью одного замысла. Её не просто унизили. Её стирали — медленно, тщательно, без следа.
Анна сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогала удержаться в реальности.
«Никто не найдёт…»
Он сказал это слишком уверенно. Значит, он не сомневался в молчании остальных. Значит, её исчезновение уже объяснили, уже оправдали. Может быть, объявили больной. Может быть, отправленной куда-то далеко. Или, что ещё хуже, мёртвой. Мысль об этом заставила её резко вдохнуть. Но вместе со страхом поднялось и другое чувство: тихое, упрямое. Если он уверен, что её не найдут, значит, он не ждёт сопротивления.
Анна медленно подняла голову. Комната всё так же давила теснотой, воздух оставался тяжёлым, платье — чужим. Ничего не изменилось. И всё же внутри неё что-то сдвинулось.
На мгновение в её памяти всплыл образ Ричарда, как отблеск света в тёмной воде, внезапный и неуловимый. И вместе с ним лицо, каким она запомнила его лучше всего: спокойным, сосредоточенным, без лишних слов. Он редко говорил о чувствах, но в его присутствии было что-то устойчивое, почти надёжное. Рядом с ним даже тревога становилась тише, будто отступала на шаг. От этого воспоминания внутри всё неприятно сжалось. Не от тепла, а от того, насколько это всё было далеко. Как будто он остался в другой жизни, где у неё ещё было право выбирать и надеяться, что всё сложится иначе.
Анна на мгновение задержала дыхание. В тесной каморке стало ещё теснее, но мысль о Ричарде не исчезла, наоборот, зацепилась внутри, как тонкая нить, которую не хотелось отпускать.
Анна провела ладонью по грубой материи передника, будто проверяя его на прочность. Ткань была жёсткой, чужой, но под пальцами оставалась реальной, и за неё можно было удержаться, чтобы не провалиться в мысли. Она выпрямилась чуть сильнее, чем было нужно, словно заставляя тело подчиниться. Вдох получился глубже, чем раньше, и вместе с ним пришло простое, почти сухое решение не распадаться прямо здесь. Страх никуда не делся, он просто отступил на шаг, оставаясь рядом. Но теперь Анна уже не позволяла ему занимать всё пространство внутри.
Она дочь Создателя Королей. Она должна быть сильной, даже если сейчас от этой силы не осталось ничего.
***
Ричард до сих пор не мог точно объяснить, что он почувствовал в тот момент, когда ворвался к Джорджу и не увидел Анну. В памяти это не складывалось в одно ясное чувство — только в обрывки, в телесные ощущения и короткие вспышки мыслей. Сначала было резкое, почти механическое ожидание: он был уверен, что сейчас увидит её. Это ожидание длилось долю секунды и тут же столкнулось с реальностью, в которой Анны не оказалось. И именно в этот момент внутри что-то сбилось, как будто мысль не успела за глазами. «Её нет» Эта фраза появилась не как вывод, а скорее как сопротивление. Он будто не позволял ей стать правдой. Снова осмотрел комнату, затем ещё раз, быстрее и напряжённее, словно само движение могло что-то исправить. А потом пришло первое настоящее ощущение, не мысль, а телесная реакция: в груди стало холодно, под рёбрами появилась пустота. Время как будто замедлилось, а звуки вокруг стали резче. «Где она?» «Почему её здесь нет?» «Я что-то упустил?» Эти вопросы не звучали последовательно, они налетали друг на друга, мешая сосредоточиться. Внутри просыпалась тревога, как нарастающее давление, которое невозможно игнорировать. Он посмотрел на Джорджа, и в этот момент к тревоге добавилось раздражение. Не яркое, а острое, почти болезненное. Хотелось немедленного ответа, ясности, любой определённости, которая вернёт почву под ноги. Но ясности не было. — Её здесь нет, дорогой братец. Ты её больше никогда не увидишь. Всё тело сжалось, как будто кто-то резко стянул грудную клетку изнутри и не оставил пространства для вдоха. Это было не чувство страха в привычном смысле, а холодное, обрывающееся осознание того, что ситуация больше не поддаётся управлению. Всё, на что он ещё секунду назад надеялся, на объяснение, ошибку или случайность, исчезло, не оставив ничего взамен. Тревога, которая раньше была где-то на фоне, размытая и почти терпимая, внезапно стала острой и направленной. Она больше не расплывалась, а будто обрела цель и вес, заполняя каждую мысль и каждую реакцию. В голове стало тесно от коротких, повторяющихся вопросов, на которые не находилось ответа, и от этого напряжение только усиливалось. Анна не могла исчезнуть. Не могла просто раствориться в чужих словах и чужих решениях, будто её никогда и не было. Только не сейчас, когда всё в его жизни наконец обрело смысл, когда он решился на этот шаг и добился согласия Эдварда, когда сердце, казалось, впервые за долгое время позволило себе надежду. Он так долго жил ожиданием этой встречи, что сама мысль о ней стала почти молитвой. Он представлял, как увидит её снова, как скажет всё, что годами не решался произнести. И всё же в этом ожидании всегда жила тень сомнения. Он не знал, как Анна отзовётся на его порыв. Слишком многое уже легло на её плечи. Смерть отца, затем мужа. Эти потери могли закрыть в ней любое чувство, превратить её сердце в неприступную тишину. И всё же где-то глубоко он продолжал надеяться. Упрямо, почти отчаянно. Потому что в памяти, несмотря на время и расстояние, всё ещё тлели их детские дни в Миддлхэме. Он помнил, как они бегали по холодным каменным коридорам замка, где шаги отдавались эхом, будто сами стены подслушивали их смех. Помнил, как она пряталась за массивными дверями, а он делал вид, что не может её найти, пока она сама не выдавала себя тихим смешком. Помнил, как зимний воздух пробирался сквозь щели и заставлял их жаться ближе к огню и как в этих редких спокойных моментах между ними возникало что-то тихое и необъяснимо тёплое, ещё без имени, но уже значимое. Тогда всё казалось проще. Мир не был разделён на потери и обязательства, на долги и браки, на решения, принятые взрослыми. Была только Анна, живая, настоящая, с её взглядом, в котором всегда было больше смелости, чем она сама о себе думала. И теперь, возвращаясь в настоящее, он цеплялся за эти воспоминания так, словно они могли удержать её в этом мире. Словно если он достаточно ясно вспомнит то детское тепло Миддлхэма, то и сама реальность не посмеет сказать ему, что Анны больше нет рядом. Он найдёт её. Чего бы ему это ни стоило.***
Кухня была тесной, как горло каменного мешка, и дышала огнём. Очаги гудели, жир шипел на раскалённых решётках, пар поднимался тяжёлыми клубами и оседал на лице влагой. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом мяса и пряностей. — Работай живее! — голос прозвучал коротко, без злости, как приказ, не требующий ответа. Анна не подняла головы. Она лишь крепче сжала деревянную ложку и продолжила мешать котёл. Она стояла у него уже долго и постепенно перестала замечать усталость. Работа стала единственным, что удерживало её в привычном ритме. Иногда она обжигалась о край котла или ручку, но не всегда сразу это чувствовала и не всегда успевала отдёрнуть руку. Боль становилась привычной частью работы. Холодный пот стекал по спине, но в жаре кухни это почти не ощущалось. Стоило замедлиться, и это сразу замечали другие, поэтому она продолжала работать, не останавливаясь дольше необходимого. Ожог на ладони вспыхнул снова, когда она взялась за котёл, но Анна не отпустила его. Она сжала зубы и продолжила мешать, как будто ничего не произошло. Дверь на кухню резко открылась, и шум внутри сразу изменился. Разговоры стихли, движения стали медленнее. Кто-то отступил от стола, кто-то остановился с ножом в руках. Анна не сразу посмотрела в ту сторону. Она продолжала мешать, пока не поняла, что остальные больше не работают. На пороге стояли двое. Их одежда отличалась от кухонной, и по их виду было ясно, что они пришли не по обычному делу. Они не удостоили никого взглядом и сразу обратились к присутствующим. — Наш милорд хочет видеть того, кто так отвратительно приготовил ему мясной отвар! Анна не сразу поняла, что речь о ней. Несколько секунд она продолжала смотреть в котёл, прежде чем смысл сказанного стал ясен. Только тогда она заметила, что внимание в кухне сместилось на неё. Она не сразу двинулась с места. Ложка ещё несколько мгновений оставалась в её пальцах, влажная от жира и пара. Анна медленно положила её рядом с котлом, стараясь не задеть край стола. Потом вытерла руки о фартук — машинально, будто цепляясь за последнее привычное движение. Ткань была мокрой и горячей, пропахшей дымом и мясным соком. Девушка на миг замерла возле стола и окинула кухню взглядом. Люди отворачивались почти сразу, стоило ей посмотреть на них. Кто-то делал вид, что снова занят делом, кто-то избегал встречаться с ней глазами. Только огонь в очагах продолжал гудеть по-прежнему, и шипение жира на решётках казалось теперь особенно громким в наступившей тишине. Анна сглотнула, расправила пальцы обожжённой руки и сделала шаг вперёд. Пол под ногами был липким от пролитого жира, жар давил в спину, но холод внутри становился сильнее с каждым шагом. Она не спеша подошла к двери, где её уже ждали, и, опустив взгляд, молча последовала за ними. Она старалась держаться ровно, но внутри всё сжималось от страха. С каждым шагом становилось всё труднее дышать спокойно, и Анна уже не могла думать ни о кухне, ни о работе, ни о том, кем она является на самом деле. Все её мысли были обращены к тому, к кому её вели. Ричард сидел за грубо сколоченным дубовым столом в тесной таверне на окраине города. Под потолком клубился дым, пахло кислым элем, мокрой шерстью и подгоревшим мясом. На оловянной тарелке перед ним лежал кусок баранины, пережжённый до чёрной корки с одного края и сырой у кости. Он медленно водил ножом по нему, будто собирался разрезать, но так и не сделал этого. В таверне шумели люди. У дальней стены играли в кости наёмники, возле очага спорили купцы, служанка с усталым лицом разливала эль по кружкам. Иногда кто-то громко смеялся, и тогда Ричард ненадолго поднимал глаза, словно возвращаясь издалека, но почти сразу снова уходил в свои мысли. Он думал об Анне. Уже не первую неделю он искал её по дорогам и деревням, расспрашивал путников, заходил в постоялые дворы, где никто не мог сказать ничего толкового. Ему попадались лишь слухи, обрывки чужих историй и ложные следы. С каждым днём имя Анны звучало в его памяти всё тише, но от этого становилось только страшнее. Ричард смотрел на остывшее мясо и пытался вспомнить её голос. Ему казалось, что ещё немного, и он забудет его совсем. Эта мысль пугала сильнее, чем сама неизвестность. От печальных размышлений Ричарда отвлёк грубый голос, прозвучавший совсем рядом: — Милорд, мы привели девушку, что готовила это отвратительное мясо. Он медленно поднял глаза. Рядом со столом стояли двое стражников в дорожных плащах, а между ними, опустив голову, замерла молодая девушка в запачканном переднике. На её тонких руках ещё виднелись следы муки и золы, будто её оттащили прямо от кухонного очага. Ричард бросил короткий взгляд на тарелку с нетронутой бараниной, затем снова посмотрел на девушку. Он скользнул по ней взглядом почти без интереса. Служанка как служанка: худые плечи, выцветший передник, перепачканные мукой и золой рукава. Волосы спрятаны под платок, из которого выбились тёмные пряди. Таких он видел десятки за дорогу и не стал бы задерживать на ней взгляда дольше, чем требовалось. Он уже собирался отвернуться, но она нерешительно подняла голову, ненадолго, всего на миг, будто испугавшись собственного движения. Всего на мгновение, но этого хватило, чтобы заставить его сердце биться сильнее. Ричард замер, не сразу понимая, что именно заставило его сердце тяжело ударить в груди. Не лицо. Оно осунулось, стало бледнее, резче. Не одежда и не голос. Что-то другое, почти неуловимое. Взгляд. Анна всегда смотрела чуть исподлобья, будто заранее ожидала от мира подвоха. И ещё едва заметно сжимала губы, когда пыталась скрыть страх. Сейчас она делала точно так же. Он медленно поднялся из-за стола, не сводя с неё глаз. Шум таверны словно отдалился. Исчезли голоса, звон кружек, треск огня. Перед ним стояла Анна. Ричард подошёл ближе — осторожно, почти недоверчиво — и коснулся её щеки кончиками пальцев. Легко, будто боялся, что она исчезнет от одного неверного движения. — Анна?.. — тихо выдохнул он. Она смотрела на него несколько долгих секунд, словно не веря собственным глазам. А потом её лицо дрогнуло. — Ричард… — сорвался едва слышный шёпот. И в следующий миг она сама подалась к нему, прижимаясь так крепко, будто боялась снова потерять. Её руки дрожали у него на плечах, дыхание сбивалось. Ричард обнял её ещё сильнее и на мгновение закрыл глаза. — Я искал тебя повсюду, — глухо произнёс он. — Я думал, что больше никогда тебя не увижу. Анна тихо всхлипнула, пряча лицо у него на груди. Он осторожно провёл рукой по её волосам, успокаивая её и, может быть, самого себя. Потом медленно отстранил её ровно настолько, чтобы видеть лицо. Некоторое время он просто смотрел на неё, будто пытался заново привыкнуть к мысли, что она действительно здесь. Его пальцы дрогнули на её щеке. — Я больше тебя не отпущу, — тихо сказал он. Он замолчал, словно собираясь с силами для чего-то куда более страшного, чем любые дороги и поиски. А затем почти хрипло произнёс: — Анна… стань моей женой. Она застыла, глядя на него широко раскрытыми глазами. В них ещё оставались страх, усталость и неверие, но постепенно сквозь всё это проступало что-то тёплое, живое. Её губы дрогнули в слабой, почти растерянной улыбке. — Да, — прошептала она. — Согласна. Ричард резко выдохнул, будто только сейчас снова смог дышать. Он прижался лбом к её лбу и закрыл глаза. Впервые за долгое время мир перестал казаться пустым. — Мы поедем в Мидлхэм, — произнёс он тише, но уже увереннее. — Там ты будешь в безопасности. Там больше никто не посмеет причинить тебе вред. Он задержал взгляд на её лице чуть дольше, чем следовало, словно запоминая каждую деталь. — И я больше не позволю тебе исчезнуть.
