Двести

День у Дельца не задался с самого начала. Сегодня был его громкий юбилей – ему исполнилось двести лет, но это нисколько его не радовало. Утро в Снежной началось с катастрофы: корабль, посланный в Инадзуму для поставки товара, так и не доплыл до точки назначения и теперь покоился на дне океана. Весь груз на том судне спонсировал сам Панталоне. Шёлк из Ли Юэ, специи из Сумеру, керамика из Фонтейна – всё это превратилось в корм для морских обитателей. Феофан стоял у окна своей резиденции, сжимая свой любимый перстень на безымянном пальце. За окнами Заполярного дворца выл ветер, и снежинки разбивались о стёкла с такой яростью, будто сама природа решила напомнить ему о бренности всего сущего. Отчёт о крушении лежал на столе: Что произошло? Он разберётся позже. Сейчас ему хотелось одного – разорвать кого-нибудь в клочья. Однако привычка брала своё. Сделав глубокий вдох, он медленно, будто по нотам, расправил плечи. На его лице появилась та самая безупречная деловая улыбка, перед которой пасовали даже аристократы из Ли Юэ. Он оделся с иголочки, как всегда – тёмно-синий сюртук с серебряной вышивкой, белоснежная рубашка, идеально завязанный галстук. Аккуратно подкрасил глаза, скрыв следы бессонной ночи, и надушился любимым парфюмом с запахом табака и старой кожи – тем самым, который, как поговаривал Второй предвестник, был ему особенно к лицу. «Хотя бы это у меня не отнимут», – подумал он, бросив последний взгляд в зеркало. В коридоре, выложенном чёрным мрамором, его настигла Синьора. – Феофан, ты сегодня рано. Ты слышал новости? – её голос сочился ледяным спокойствием, но в глазах танцевали злые огоньки. – Твои инвестиции не сработали. Я слышала, ты потерял целое состояние за одну ночь. – Прошу обращаться ко мне по титулу, Синьора, – улыбка Панталоне не дрогнула ни на миллиметр. – Если ты знаешь моё настоящее имя, это не значит, что ты можешь его использовать. Особенно в мой день рождения. В воздухе повисла такая густая тишина, что даже треск факелов на стенах показался оглушительным. Синьора, не привыкшая отступать, почувствовала, как по спине пробежал холодок. Обычно уравновешенный Девятый сейчас излучал опасность – как хищник, который готов ударить в любую секунду. Несколько недель назад она позволила себе колкость о его транжирстве (Панталоне тогда не выдал ей денег на деловой костюм, снова предпочтя спонсировать безумные эксперименты Дотторе). Сейчас припоминать что-то подобное было бы самоубийством. – Прими мои поздравления, Девятый, – холодно бросила Синьора и, сверкнув каблуками, исчезла за поворотом. Феофан проводил её тяжёлым взглядом. Ему не нужна была фальшивая вежливость. Ему нужен был один человек. Панталоне отправился прямиком в лабораторию Второго предвестника. Он сознательно избегал общих зон – не дай бог встретить назойливых Сандроне и Коломбину. Сандроне вцепилась бы в него с расспросами о финансах, а Коломбина начала бы петь свои жуткие колыбельные, от которых даже у бывалых фатуйцев мурашки бежали по коже. Сегодня он не ручался за своё самообладание, но судьба, как назло, подкинула новое испытание. В коридоре, ведущем к крылу Дотторе, ему преградил путь Омега. – О-о, Панталоне, какая встреча! – сегмент растянул губы в довольной улыбке, явно наслаждаясь неловкостью ситуации. – А вы к нам какими судьбами в такую рань? Неужели дела в банке закончились? – Знаете, я бы хотел обсудить свои проблемы не с вами, а, если так можно выразиться, с вашим руководителем, – голос Феофана оставался спокойным, но в нём зазвенела сталь (уж слишком Омега его раздражал). – Так что будьте так любезны, ступайте по своим делам. Омега фыркнул – достаточно громко, чтобы его услышали все сегменты в радиусе ста метров. Однако он прекрасно понимал, кто перед ним. Обижать такого с утра пораньше – себе дороже. – Хорошего дня, Девятый, – бросил Омега и, покачивая бёдрами, удалился. Феофан даже не посмотрел ему вслед. Его мысли были заняты другим. Наконец – тяжёлая металлическая дверь лаборатории. Она открылась с шипением пневматики, и Панталоне шагнул внутрь. Воздух здесь был пропитан химикатами и тишиной. Гулко капала вода где-то из пробирки, потрескивали разряды электростанций, но главное – за огромным столом, заваленным чертежами и колбами, спал Доктор. Феофан замер на пороге. Гнев, копившийся всё утро, вдруг смешался с чем-то более сложным. Зандик выглядел уставшим – волосы растрепаны, одежда в пятнах от реактивов, на лице засохли следы какого-то белого порошка. Он явно не ложился всю ночь. На соседнем стуле лежал раскрытый блокнот, исписанный знакомым мелким почерком. Феофан не удержался и взял его, пробежался глазами: расчёты, формулы, наброски каких-то механизмов, а на полях, почти в самом низу, кривоватым почерком было выведено: «Ф. – не забыть про блины». Сердце кольнуло. – Зандик, – тихо позвал он. Ответа не последовало. – Зандик! – уже громче, с ноткой нетерпения. Дотторе дёрнулся, пробормотал что-то нечленораздельное и снова затих. Панталоне вздохнул. Он не был приучен ждать, поэтому аккуратно потряс спящего за плечо. Возмущение било ключом: «Как он посмел не поздравить меня ровно в семь утра, когда я обычно просыпаюсь? Какая работа важнее меня?». Дотторе наконец открыл глаза – мутные, красные от недосыпа. Он смотрел на Феофана несколько секунд, пытаясь сообразить, явь это или продолжение кошмара, а затем подскочил на стуле, чуть не сбив Дельца головой, и чертыхнулся: – Панталоне… – его голос был хриплым после сна. – Я никогда не привыкну, что даже в свои выходные ты встаёшь в такую рань. Который час? – Восемь тридцать, – ледяным тоном сообщил Феофан. – Восемь… – Дотторе потёр лицо руками. – Проклятье. С днём рождения тебя, дорогой. Я хотел встретить тебя первым, но… ну, ты видишь. – Вижу, – Панталоне скрестил руки на груди, – надеюсь, то, чему ты посвятил ночь, стоит того. Зандик не ответил, только хитро прищурился и, кряхтя, поднялся из-за стола. – Лучше вставать рано, чем спать до двенадцати, как некоторые, – добавил Феофан ядовито. Дотторе, уже умываясь над раковиной в углу лаборатории, усмехнулся. Он мог поклясться, что слышал в голосе своего любовника капризные нотки. Такой Панталоне – обидчивый, по-детски требовательный, показывающий уязвимость – был доступен только ему одному. И это, пожалуй, стоило всех бессонных ночей. – Пять минут, – бросил Зандик, стягивая испачканную рубашку. – Приведу себя в порядок, и сразу пойдём. Я тебя накормлю. – Надеюсь, не отравой. Дотторе сдержал слово: ровно через пять минут он вышел из подсобки переодетым – в слегка помятой серой рубашке, причёсанный, с умытым лицом. Панталоне даже отметил вслух, что тот теперь отдалённо напоминал человека, а не безумного учёного, забывшего о существовании гигиены. Они направились в столовую при лаборатории – маленькую, уютную комнату, где обычно обедали только сегменты. По пути Феофан наконец дал волю всему, что копилось внутри. Он выплескивал злость, как перегретый котёл: – Что за идиоты там работают?! Я им доверил груз на миллион моры, а они умудрились налететь на рифы в открытом море! Где там рифы?! А еще Синьора вчера требовала увеличить её долю отчислений, представляешь? Ненавижу их всех. Дотторе шёл рядом, засунув руки в карманы, и молчал, ведь он знал: сейчас лучше не перебивать. Панталоне нужно было выговориться, выпустить пар, иначе он лопнет от накопленной злости чуть позже. Только когда поток жалоб иссяк, и Делец перешёл к ворчливому бормотанию, Зандик кивнул в сторону двери столовой. – Пришли. Он нажал на сенсорную панель, дверь с грохотом отъехала в сторону, и внутри обнаружились двое: Вебтторе, ковыряющийся в тарелке с какой-то кашей, и восьмилетний сегмент, который с умным видом рисовал что-то на салфетке. – Так, – голос Дотторе мгновенно стал командным. – Вебтторе, уведи отсюда мелочь и займись документами. Столовая сейчас нужна мне. Кудрявый сегмент бросил недовольный взгляд, пробурчал что-то вроде «вечно вы, старики, всё себе забираете», но спорить не стал. Схватив младшего подмышку, он быстро покинул помещение. Дверь закрылась. Они остались вдвоём. – Садись, – Зандик указал на стул во главе стола, а сам скрылся за дверцей кухонного блока. Панталоне сел, ожидая увидеть разогретые вчерашние остатки или, на худой конец, обычные утренние бутерброды. Но когда Дотторе вернулся, в руках у него был поднос, от которого у Дельца перехватило дыхание. Блины. Стопка румяных, воздушных блинов, дышащая паром. Они были идеальными – тонкими, с золотистой корочкой, чуть промасленными, так что таяли во рту, а рядом разместились маленькие пиалы: взбитые сливки, деревенская сметана, баночка с шоколадно-ореховой пастой, кленовый сироп в изящной бутылочке и даже чёрная икра в хрустальной розетке. Феофан смотрел на это великолепие, и его челюсть медленно отвисала. – Ты… запомнил, что я люблю блины? – голос его звучал ошарашенно. Зандик, довольный произведённым эффектом, кивнул и поставил перед ним тарелку: – Я вообще-то не такой безнадёжный, каким кажусь. Ешь, пока горячие. Панталоне взял вилку, он всё ещё не верил. Дотторе, этот вечно занятый, рассеянный человек, который мог забыть собственное имя, если его не повторить трижды, помнил случайный разговор два года назад, когда Феофан обмолвился, что в раннем детстве бабушка пекла ему блины на день рождения. – Если ты сейчас еще скажешь, что сам их приготовил, я точно упаду в обморок, — пробормотал Панталоне, отрезая первый кусочек. – Сказать или сделать вид? – усмехнулся Зандик, пододвигая к нему сливки. Первый блин оказался божественным. Феофан прикрыл глаза от удовольствия. Тесто было нежным, с лёгкой кислинкой – на кефире, как он любил. Он макал блин в сметану, потом в кленовый сироп, пробовал с пастой, наслаждаясь каждым кусочком, а Дотторе тем временем намазал себе блины икрой и жевал с задумчивым видом, время от времени поглядывая на своего гостя с плохо скрываемой гордостью. – Умеешь ты готовить, когда захочешь, – с трудом признал Панталоне, доедая пятый блин. – А откуда сироп? Я думал, его больше не завозят из-за блокады. – Связи, дорогой. У меня тоже есть связи, не только у тебя. Феофан фыркнул, но без злости, он чувствовал, как напряжение начинает отпускать. Тёплый чай с лимоном, поданный следом, окончательно растопил остатки утреннего бешенства. Они сидели в тишине, допивая чай. Дотторе откинулся на спинку стула, лениво наблюдая, как Феофан аккуратно промокает губы салфеткой. Каждое движение Дельца было элегантным, почти сценическим – даже когда он просто пил чай, это выглядело как ритуал. И сегодня, в день рождения, он казался чуть более расслабленным и чуть более доступным. Зандик подался вперёд, сокращая расстояние. Его рука легла на спинку стула Феофана, а вторая на стол, так что он буквально навис над ним, но не агрессивно, а скорее собственнически. Горячее дыхание коснулось шеи Дельца. – Ты надушился теми духами? – голос Дотторе был низким, почти мурлыкающим. Он вдохнул глубоко, с наслаждением, будто дегустировал дорогое вино. – Как мило. Его губы скользнули по нежной коже, оставляя лёгкий поцелуй у самого пульса. Феофан почувствовал, как по позвоночнику пробежала тёплая волна. – Как же я рад, что так пахнешь ты не от курения, а от парфюма, – выдохнул Зандик ему в шею, и от этого шёпота мурашки рассыпались по коже. – А то последний раз, когда ты поднялся на пятый этаж пешком, я думал, тебя придётся откачивать. Панталоне поморщился. Три месяца назад он действительно опоздал на экстренное совещание из-за поломки лифта и решил подняться по лестнице. К четвёртому пролёту он уже хватался за перила, ловя ртом воздух. Зандик тогда появился откуда-то сверху и смотрел на него с такой смесью тревоги и раздражения, что Феофану стало не по себе. – Ты тогда полчаса откашливался, – продолжил Дотторе, и в его голосе прорезались резкие нотки. – Я думал, у тебя лёгкие рассыплются прямо на моих глазах, а через неделю ты снова курил, делая вид, что ничего не случилось. – Я не… – Не ври мне, – перебил Зандик, но без злости, скорее устало. – Я твой кашель узнаю из любой точки дворца, он у тебя глубокий, мокрый, с хрипом, как будто внутри кто-то скребётся. И после сигарет он всегда хуже. Ты думаешь, я не замечаю? Панталоне промолчал. Он действительно думал, что скрывает. Или, по крайней мере, что Зандик делает вид, будто не замечает, чтобы не начинать очередной скандал. – Я замечаю всё, – почти печально сказал Дотторе, касаясь пальцами его щеки. – Я заметил, когда ты впервые закашлялся после подъёма на третий этаж, но тогда это было просто лёгкое першение, а теперь ты задыхаешься на половине лестницы. Твоя одышка прогрессирует, Феофан. Если так пойдёт дальше, через пару лет ты не сможешь пройти и сотни шагов без того, чтобы не остановиться. Панталоне внутри что-то кольнуло. Зандик не кричал, не угрожал – он просто констатировал факты. И от этого было только хуже. – А знаешь, что самое смешное? – Дотторе убрал руку и откинулся назад, глядя на Дельца с непонятным выражением. – Я ведь могу это вылечить. Мои методы... Они не для всех, но для тебя я бы сделал исключение. Могу восстановить твои лёгкие до состояния двадцатилетнего, убрать одышку, кашель, этот ужасный хрип, который появляется у тебя по утрам, но ты не даёшь мне даже попробовать, потому что продолжаешь курить. Зачем лечить, если ты каждый день заново разрушаешь себя? – Зандик… – начал Феофан, но не знал, что сказать. – А что если я скажу тебе еще кое-что? – снова перебил его Дотторе, и в голосе его проявилось то самое опасное выражение, от которого у Феофана по спине побежали мурашки. – Ты считаешь, что твои привычки это только твоё дело? Что ты вправе делать со своим телом всё, что захочешь? – В каком-то смысле да, – осторожно ответил Панталоне. – Тогда, в каком-то смысле, я вправе не смотреть, как ты умираешь медленно и глупо, – отрезал Дотторе. Его глаза сузились, голос упал до ледяного шёпота. – В каком-то смысле, я вправе отрезать тебе доступ к любой сигарете в пределах Снежной. В каком-то смысле, я вправе заменить тебе лёгкие на искусственные, если ты продолжишь, а они, знаешь ли, не такие удобные, как родные. Постоянное ощущение инородного тела, риск отторжения, ограничения по физической нагрузке... – Ты не посмеешь, – выдохнул Феофан, но внутри всё похолодело. – Не посмею? – Зандик усмехнулся, но в усмешке не было веселья. – Лоне, дорогой, я вскрываю черепные коробки и пересаживаю сознания в новые тела. Замена пары лёгких для меня – это как для тебя подписать чек. Вопрос не в том, посмею ли я. Вопрос в том, захочешь ли ты довести меня до этого. Он замолчал, давая словам осесть. Панталоне сидел, чувствуя, как к горлу подступает ком. Не от страха, а от осознания. Зандик прав, он задыхался на лестницах и кашлял по утрам так, что иногда казалось – вот-вот выплюнет лёгкое. Он знал, что сигареты убивают его, и всё равно продолжал, не назло, а потому что это был его способ справляться со стрессом. Его ритуал, маленькая, ядовитая слабость. Но Зандик смотрел на него сейчас не как на взрослого мужчину, имеющего право на вредные привычки. Он смотрел на него как на человека, которого собирается спасать, даже если сам спасаемый этого не особо хочет. Феофан медленно, очень медленно, потянулся к чашке с чаем, сделал глоток. Горячая жидкость обожгла горло, и он невольно поморщился. – Знаешь, – сказал он, отставляя чашку, – у тебя странные методы заботы. – Зато эффективные, – парировал Дотторе. Тишина повисла между ними – не враждебная, но напряжённая, и в ней Феофан вдруг почувствовал, как внутри него закипает что-то тёмное, провокационное. Желание нарушить эту серьёзность, взорвать её, посмотреть, что будет. Зандик только что говорил почти о его смерти – так может, стоит чуть-чуть подтолкнуть? – А что, если я скажу тебе ещё кое-что? – спросил он, и голос его звучал небрежно. – Я слушаю, – Дотторе насторожился, но пока не подал виду. Панталоне сделал паузу, а потом улыбнулся – той самой улыбкой, которую Зандик ненавидел и обожал одновременно. – Я сегодня с утра выкурил две сигареты. Слова упали в тишину, как камни в спокойную воду. Дотторе не сразу понял. Он моргнул раз, другой, продолжая смотреть на Дельца, а потом, словно по цепочке, по его лицу начали расползаться изменения. Первыми изменились глаза. Зрачки, которые ещё секунду назад смотрели с почти нежной заботой, сузились, буквально: Панталоне видел, как это происходит. Радужки будто налились кровью, стали глубже, темнее и опаснее. Та теплота, что была в них минуту назад, испарилась, оставив только пустоту. Затем сжалась челюсть: Зандик стиснул зубы так, что под скулами заходили желваки, губы, которые только что шептали о кашле, превратились в тонкую, почти белую полоску, дыхание изменилось – стало прерывистым, тяжёлым. Третьим напряглось всё тело: расслабленная поза исчезла, плечи расправились, мышцы на руках затвердели. Он медленно, очень медленно поднялся со стула. – Что ты сказал? – голос его был тихим. Причем настолько, что это становилось страшно. Панталоне, которого внутренний голос уже вовсю предупреждал об опасности, почему-то не остановился. Наоборот, он почувствовал, как внутри разгорается азарт. Как маленький мальчик, который дразнит зверя за решёткой, зная, что клетка заперта. Но ведь он знал: для Дотторе не существует клеток. – Говорю, покурил, – он даже позволил себе лёгкую, почти небрежную улыбку. – Две штуки, утром, пока ты дрых. Стресс, ну ты понимаешь, корабль затонул, нервы… – Ты обещал, – прошипел Зандик, и в этом шипении слышалось что-то звериное. Он подался вперёд, нависая над Феофаном так, что тому пришлось откинуться на спинку стула. Одна рука Дотторе упёрлась в стол, вторая легла на подлокотник, замыкая клетку. Панталоне оказался в ловушке – между сильными руками и спинкой стула. – Ты обещал мне, Феофан, даже клялся на коленях. Забыл? Панталоне помнил. Тот вечер, полгода назад, когда он вернулся в спальню с сигаретным запахом, а Дотторе тогда впервые по-настоящему разозлился, разбил кружку, кричал так, что стены дрожали, а потом молчал три дня. Три дня ада, когда Феофан ходил на цыпочках и чувствовал себя предателем. И когда молчание кончилось, Зандик пришёл к нему ночью, сел на край кровати и сказал: «Феофан, если ты сделаешь это снова, я не знаю, что будет, но нам обоим это не понравится. Поклянись. Скажи мне, что больше никогда не возьмёшь в рот эту дрянь». И Панталоне, который никому и никогда не клялся, опустился на колени прямо на холодный пол спальни, взял руки Зандика в свои и сказал: «Клянусь, я не буду курить, потому что ты просишь и не хочешь смотреть, как я задыхаюсь. Потому что я больше не хочу просыпаться по ночам от собственного кашля и видеть твои глаза, полные тревоги». Он поклялся, смотрел в красные глаза и чувствовал, как каждое слово въедается в его душу. И он не курил уже месяц, почти за тридцать дней ни одной затяжки. Кашель стал реже и одышка почти прошла. Он мог подняться на четвёртый этаж без остановки и даже не запыхаться. А сегодня – он соврал. Вот только Зандик ещё не знал, что это ложь, он верил. И эта вера делала его реакцию неподдельной, и от этого страшной. – Память у меня хорошая, – ответил Феофан, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё сжималось. – Но обстоятельства… – К чёрту обстоятельства! – Дотторе резко выпрямился, отодвинул стул так, что тот с грохотом отлетел к стене. Затем он начал мерить быстрыми шагами комнату. Руки сжимались и разжимались, пальцы подёргивались, он то проводил ими по бледно-бирюзовым волосам, взлохмачивая их, то сжимал в кулаки так, что костяшки белели. – Ты хоть представляешь, что я чувствую? – его голос дрогнул. – Когда ты… Когда я слышу, как ты кашляешь по утрам… Он остановился у окна, упёрся руками в подоконник, опустил голову. Плечи тяжело вздымались. – Помнишь, полгода назад ты поднимался в библиотеку на шестой этаж? – спросил он. – Лифт опять сломался, а ждать починки ты не захотел. Ты прошёл три пролёта, Феофан, а к четвёртому уже хватался за перила, как утопающий за соломинку. Ты дышал так, будто кто-то сжимал твою грудную клетку тисками. А когда я спросил, что случилось, ты сказал: «Да ничего, просто устал». Он обернулся. В его глазах плескалось что-то, помимо гнева – огромная, старая, незаживающая боль, которую он никому не показывал. Никому, кроме этого человека. – Ты каждый день разрушаешь себя, – продолжил он, подходя ближе. – Ты кашляешь по ночам так, что даже я просыпаюсь, задыхаешься на лестницах, а потом пьёшь какие-то отхаркивающие настойки, делая вид, что это нормально. Но это не нормально, Лоне. Это самоубийство в замедленной съёмке, на которое я не могу смотреть. Он резко развернулся и подошёл к Феофану вплотную, нависая над ним. Теперь в его голосе звучала не только боль, но и холодная, жёсткая угроза – такая, от которой у Дельца по спине побежали мурашки. – Знаешь, что я сделаю, если ты продолжишь? – Зандик наклонился к самому уху, почти касаясь губами. – Я ведь не просто так учёный, у меня есть навыки, оборудование, опыт. Если ты так любишь свои лёгкие медленно превращать в пепел, я их тебе пересажу прямо здесь, в лаборатории. Найду здорового и молодого донора с идеальными лёгкими. Усыплю тебя, вскрою грудную клетку, вырежу твои прокуренные, хрипящие, изношенные отбросы и вставлю чистые, а потом, когда ты очнёшься, я буду каждый день напоминать тебе, чьими лёгкими ты дышишь. И каждое утро, когда ты не закашляешь, ты будешь вспоминать почему. Голос его дрожал – не от страха, от ярости, которая переполняла его и требовала выхода. Он выпрямился, отошёл на шаг и посмотрел на Панталоне сверху вниз: – Я не могу, – уже тише, почти шёпотом, добавил он. – Я не могу смотреть, как ты делаешь это с собой. Ты мне нужен, Феофан, живой и здоровый, дышащий без этого дерьма. И я сделаю всё, чтобы ты дышал, даже если мне придётся заменить тебе половину органов. Панталоне смотрел на него снизу вверх, и его провокационная улыбка наконец сползла с лица. Внутри что-то перевернулось так неожиданно. Совесть? Он открыл рот, чтобы, наверное, сказать: «Зандик, прости, это была шутка», но Зандик не дал ему говорить. Он увидел этот открытый рот, этот потерянный взгляд – и понял всё неправильно. – А знаешь что? – губы Дотторе скривились в нехорошей усмешке. – Раз ты так любишь эксперименты, я тебе его устрою прямо сейчас. Он схватил Феофана за воротник и рывком поднял со стула. – Проверим, насколько сильно тебе нравится, когда с тобой обращаются как с отбросом. – Стой, нет, погоди... – Нет, – отрезал тот и потащил его к выходу. – Ты хотел последствий? Ты их получишь. Дверь столовой с грохотом распахнулась. Дотторе тащил Панталоне за собой, не обращая внимания на протестующие возгласы. Коридоры лаборатории мелькали мимо: серые стены, холодный свет, несколько сегментов разных возрастов, которые при их виде поспешно шарахались в стороны. – Дотторе! – попытался возмутиться Феофан, спотыкаясь на ходу. – Ты не можешь просто... – Могу, – оборвал его Второй. – Ещё как могу. Он влетел в спальню, ту самую, где они проводили не один десяток ночей, и швырнул Дельца на кровать. Не больно, но с расчётом, чтобы тот понял, насколько всё серьёзно. Кровать прогнулась под весом Панталоне, пружины жалобно скрипнули. Он успел лишь моргнуть, как Дотторе уже нависал над ним, загораживая свет. Тяжёлые шторы были задёрнуты, в комнате царил полумрак. В этом сумраке глаза Зандика горели особенно ярко, как два красных угля, полных ярости и чего-то ещё.. – Раздевайся, – скомандовал Дотторе, вставая над ним. – Чего? – Феофан приподнялся на локтях, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, но не от страха, а от предвкушения. – Я сказал, раздевайся. Или мне помочь? В голосе не было вопроса, это был приказ. Панталоне, который никогда в жизни никому не подчинялся, который держал в страхе аристократов всех наций, внезапно понял, что сейчас он подчинится, но не потому, что боялся, хотя лёгкий страх действительно присутствовал, разгоняя кровь по жилам. А потому, что внутри уже всё горело и жаждало этого наказания. Он сам не понимал, что с ним происходит, но его пальцы уже расстёгивали пуговицы сюртука. – Быстрее, – Дотторе нетерпеливо дёрнул воротник его рубашки, и тонкая ткань жалобно затрещала, две пуговицы отлетели, звякнув о дорогой паркет. – Я не собираюсь ждать тут весь день. Феофан дрожащими руками стянул с себя остатки одежды. Сюртук упал на пол, следом полетела рубашка, потом брюки. Он остался в одном тонком шёлковом белье, и под этим бельём уже отчётливо проступало возбуждение. Стыд обжёг щёки, но Дотторе, заметив это, только усмехнулся жестко и недобро. – Не стесняйся, сладкий, я всё равно увижу. Через минуту Панталоне лежал на кровати совершенно голый, а Дотторе нависал над ним, сжимая его руки над головой. Одной рукой, широкой ладонью с мозолистыми пальцами, он обхватил оба запястья Феофана, прижимая их к подушке, а другой провёл по его телу, от плеча до бедра, заставляя кожу покрыться мурашками. Чужие, тяжёлые, одетые в грубые штаны ноги придавили его собственные, лишая возможности даже пошевелиться. Делец чувствовал ткань штанов на своих голых бёдрах, чувствовал тепло тела Зандика, и как тот намеренно медленно, издевательски трётся о него, и от этого сбивалось дыхание. – Посмотри на меня, – приказал Зандик. И Феофан поднял глаза. В этом взгляде не было ничего от того Дотторе, который час назад с гордостью ставил перед ним блины, там была только жажда, гнев и что-то ещё тёмное, голодное, что требовало подчинения. И под этим взглядом Панталоне почувствовал себя маленьким, беззащитным, полностью отданным во власть другого человека. И это омерзительное и пьянящее одновременно чувство заставило его член дёрнуться. – Ты солгал мне, – прошептал Дотторе, наклоняясь к его шее. Горячее дыхание обожгло кожу. – Ты предал моё доверие. Ты стоял на коленях, Феофан, смотрел мне в глаза и клялся. Помнишь? «Я не буду курить, потому что ты просишь. Потому что я больше не хочу просыпаться от кашля». А сегодня? Он провёл носом по шее Дельца, втягивая воздух медленно, демонстративно. Запах парфюма – табачного, дразнящего, смешанный с естественным запахом кожи Феофана ударил в голову. Зандик замер, прикрыл глаза, и на его лице появилась странная смесь боли и наслаждения. – Ты думал, я не замечу? Думал, можно просто надушиться и спрятать? – его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. – Я твой кашель из тысячи узнаю, Феофан. Я каждое утро просыпаюсь от того, как ты хрипишь во сне. А иногда ты даже не хрипишь, а просто не дышишь, на секунду, на две. И я лежу и жду, когда ты вдохнёшь снова. Ты хоть представляешь, каково это – лежать рядом с тобой и бояться, что следующего вдоха не будет? Он замолчал. Тяжёлая, напряжённая тишина повисла в спальне. Феофан слышал собственное сердцебиение, слышал, как Зандик дышит – прерывисто, глубоко. – Зандик… – начал он, но вновь не знал, что сказать. – Нет, молчи! – рявкнул Дотторе, но тут же снова понизил голос. – Ты будешь дышать, Феофан, даже если мне придётся вставлять в тебя поршни, а сейчас ты будешь делать то, что я скажу, потому что ты солгал, а за ложь надо платить. Знаешь, что бывает с теми, кто предаёт? – выдохнул он прямо в губы, почти касаясь их своими. – Пощады не будет, – прошептал Панталоне, и в этом шёпоте слышалось и предвкушение, и страх, и странное облегчение. – Умный мальчик, – усмехнулся Зандик. – Очень умный. А затем он впился зубами в шею Дельца резко, сильно, до крови. Боль была острой, как удар кинжала. Панталоне закричал, но негромко, скорее всхлипнул от неожиданности, от того, как эта боль мгновенно переплавилась в удовольствие, ударившее прямо в пах. Клыки вонзились глубоко туда, где билась сонная артерия, где кожа была самой тонкой и чувствительной. Он почувствовал, как тёплая струйка крови стекает по ключице и падает на простыню, оставляя маленькое тёмное пятно. Дотторе держал укус несколько секунд, этого достаточно, чтобы Феофан успел ощутить всю глубину проникновения, всю власть, которую Зандик имел над ним сейчас. А потом медленно, почти неохотно оторвался. Губы его были красными от крови, язык скользнул по ранке, собирая капли. Он провёл языком по шее Панталоне – долго, неторопливо, вылизывая каждую каплю, зализывая ранку, будто бы успокаивая боль нежностью. – Один укус за каждую сигарету, – прорычал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Дельцу. – Остался второй. – Хватит… – попытался сказать Феофан, но Зандик не слушал. Он переместил руку с запястий на челюсть Панталоне, сильные пальцы сжали её с двух сторон, заставляя открыть рот. Не больно, но неумолимо. Феофан почувствовал, как его челюсть размыкается, как язык беспомощно прижимается к нёбу и слюна начинает собираться во рту. Дотторе властно посмотрел ему прямо в глаза: – Если ты так спокойно добровольно глотаешь дым, – его голос сделался тише, – то и унижение проглотишь. Он сплюнул прямо в открытый рот. Тёплый, солоноватый плевок попал на язык. Феофан сглотнул, но не потому, что хотел, а потому, что не мог не сглотнуть. Горло совершило судорожное движение, и чужая слюна скользнула внутрь, в желудок, и вместе с ней внутрь провалилось что-то ещё – гордость и достоинство. У него выступили слёзы на глазах не от боли, а от стыда. От того, как это было унизительно, и от того, как это было правильно. Как он этого хотел, и как долго ждал, чтобы кто-то, кому он доверяет сломал его, разобрал на части, а потом собрал заново. Дотторе убрал руку от челюсти и тут же, не давая опомниться, надавил ладонью на промежность. Член Дельца стоял колом, твёрдый, горячий, предательски пульсирующий, и под этой твёрдой, мозолистой ладонью он дёрнулся, как живой. – О, а я смотрю, тебе нравится, – усмехнулся Дотторе, проведя пальцем по головке, собирая выступившую каплю смазки. – Какой сюрприз, маленькой дряни нравится, когда её унижают? Может, тебе нравится, как я переживаю за твои лёгкие? Может, тебя заводит, что я готов вскрыть тебя ради твоего же здоровья? Затем он сжал член не больно, но крепко, собственнически, и провёл рукой сверху вниз, так медленно, дразняще. Феофан выгнулся на простынях, из горла вырвался сдавленный стон, голова закружилась, перед глазами поплыли цветные пятна. – Зандик, пожалуйста… – голос его сорвался, стал хриплым. – Пожалуйста – что? – Дотторе остановил руку, замер. – Пожалуйста, остановись? Или пожалуйста, продолжай? Панталоне сглотнул. Слёзы уже катились по вискам, смешиваясь с потом. Он был полностью открыт, полностью уязвим, и это было самое страшное и самое желанное чувство в его жизни. – ... Продолжай, – выдохнул он. Секундное замешательство Зандика, ведь он, кажется, не ожидал такого прямого ответа, сменилось довольным, хищным блеском в глазах. – Сладкий мой, какой же ты больной на голову. – Он почти ласково провёл рукой по мокрой щеке Феофана, большим пальцем смахивая слезу. – Но раз ты просишь... Дотторе отстранился, разрывая контакт. Тепло его тела исчезло, и Панталоне почувствовал холод: простыни остыли, воздух стал ледяным, но уже через секунду Зандик вернулся без штанов, без рубашки, обнажённый, с членом, который стоял так же твёрдо, как у самого Феофана. Он одним движением перевернул Дельца на живот. Панталоне не сопротивлялся, он только жалобно всхлипнул, когда его развёрнутые руки оказались прижатыми к подушке, а бёдра приподняты. Дотторе стянул с него остатки белья – ткань скользнула по ногам и упала на пол. Холодный воздух коснулся ягодиц, и Феофан непроизвольно сжался. Он чувствовал себя полностью открытым и распятым на кровати, готовым к чему угодно. Он сжимал простыни в кулаках, прятал лицо в подушку, но слышал, как Дотторе тяжело дышит, как шуршит тюбик со смазкой. А потом — шлепок. Громкий и звонкий. Ладонь Дотторе опустилась на правую ягодицу, и Феофан выгнулся в спине, как натянутый лук, издав протяжный, почти животный стон. Кожа горела, на ней отпечаталась красная пятерня. Следом последовал ещё один шлепок, но уже по левой ягодице, симметрично. – Считай, – велел Дотторе. – За каждую сигарету по десять. Панталоне закусил губу, чувствуя, как по коже разливается жар. Шлепки сыпались один за другим ритмично, сильно, не давая опомниться. Он считал, сбиваясь, задыхаясь, сжимая простыни до белых костяшек. – ... Шесть… Семь… Восемь… Девять... Десятый шлепок пришёлся на внутреннюю сторону бедра, и Феофан вскрикнул от неожиданности, от того, как близко оказалась рука к его члену, который всё ещё стоял, пульсируя в такт сердцу. – Хорошо, – голос Зандика был низким, хриплым, почти ласковым. – Теперь вторая десятка. И снова шлепки, удары, жар. Делец уже не мог сдерживать стонов – они вырывались сами, полные боли и удовольствия. Он чувствовал, как его ягодицы горят, как кожа становится чувствительной до невозможности, каждое прикосновение будто отдавалось электрическим разрядом. Когда последний двадцатый шлепок, за вторую сигарету опустился на его тело, Феофан лежал, тяжело дыша, весь мокрый от пота. Спина его блестела в тусклом свете ночника, а ягодицы пылали алым. – Посмотри на себя, – усмехнулся Дотторе, проводя пальцами по горячей коже. – Весь красный, весь мокрый... и всё ещё хочешь, да? Он раздвинул ягодицы Феофана, открывая взгляду то, что обычно было скрыто. Дырочка – маленькая, розовая, уже влажная от смазки, которую Дотторе нанёс незаметно – сжалась под его взглядом. – Как красиво, – выдохнул Зандик, будто изучая очередной научный экземпляр. — Ты даже тут идеальный. Он провёл пальцем по краю, не проникая внутрь, только дразня. Панталоне застонал, подаваясь назад, пытаясь насадиться на палец, но Дотторе отдёрнул руку. – Не торопись, сладкий, ты не заслужил лёгкого пути. Он взял тюбик со смазкой, выдавил щедрую порцию на пальцы и наконец ввёл один палец внутрь. Феофан выдохнул, чувствуя, как мышцы расслабляются, принимая знакомое ощущение. Дотторе двигал пальцем медленно, методично, растягивая, подготавливая. Добавил второй – Феофан застонал громче, чувствуя лёгкое жжение, сменяющееся удовольствием. Третий – и он уже не мог стоять на руках, упал грудью на кровать, только бёдра оставались приподнятыми, подставленными. – Смотри, как легко входит, – прокомментировал Дотторе, раздвигая пальцы внутри. – Ты ждал этого, да? Готовился, сучка. Делец не ответил. Он не мог говорить, он мог только мычать, стонать, выгибаться. Каждое движение пальцев отзывалось в нём тысячей искр. И когда он был уже на грани – Дотторе резко убрал пальцы. Панталоне всхлипнул от пустоты. – Не смей кончать без моего разрешения, – жёстко сказал Зандик, вставая на колени между его ног. Феофан почувствовал, как влажная от смазки головка члена упирается в его дырочку. Дотторе замер, не давая себе проникнуть. – Если ты так хочешь, чтобы я тебя отымел, стоит попросить, дрянь, – его голос дрожал от напряжения. Он тоже был на грани. – Пожалуйста, – выдохнул Феофан в подушку. – Пожалуйста, вставь в меня уже, Зандик. Я не могу терпеть. Я хотел этого с самого утра. Хотел, чтобы ты взял меня, чтобы наказал, сделал больно, пожалуйста. Дотторе не заставил повторять. Член вошёл плавно и одновременно резко, одним толчком, до конца. Феофан закричал от полноты, от того, как правильно это было. Подушка приглушила крик, но Дотторе услышал, что, кажется, развязало ему руки. Он начал двигаться сначала медленно, давая привыкнуть, давая Панталоне почувствовать каждый миллиметр своего члена внутри. Каждое движение было размеренным, почти ласковым – но только почти, потому что в каждом толчке чувствовалась сдерживаемая сила, готовность сорваться. – Как тебе? – прошептал Дотторе, наклоняясь к затылку Феофана, целуя позвонки. – Хорошо или больно? – Хорошо… И больно… – простонал Делец, сжимая простыни. Этого оказалось достаточно. Дотторе ускорился. Теперь каждый толчок был жёстким, глубоким, безжалостным. Он брал Феофана так, как будто хотел проткнуть его насквозь с размаху, с отдачей. Гладкий лобок бился о пылающие ягодицы со звонким шлепком, и этот влажный звук заполнял комнату. Феофан уже не мог контролировать своё тело. Он кричал громко, не стесняясь, не пытаясь приглушить голос. Слюна текла по подбородку, падала на простыни, слёзы смешивались с потом, глаза закатились, и он видел только темный потолок, который плыл перед глазами. – Смотри на меня, – приказал Дотторе, приподнимая его сзади за шею. Панталоне с трудом сфокусировал взгляд на полных желания красных глазах. — Я хочу видеть твое лицо, пока ты будешь кончать. Он ускорился ещё, задавая темп все быстрее и жестче. Феофан чувствовал, как член входит и выходит, каждый раз раздвигая его изнутри и задевая ту самую точку, от которой темнело в глазах. А потом Дотторе резко остановился. Делец замер, всхлипнув от внезапной пустоты, хотя твердый член всё ещё был внутри. – Знаешь, – голос Дотторе изменился, он стал ниже и опаснее. – Ты так любишь задыхаться от собственного кашля. Ты так хочешь умереть от удушья, Феофан? Он наклонился ближе, губы коснулись уха Панталоне. – Раз ты так хочешь задыхаться – я тебе это обеспечу прямо сейчас. Вторая рука Дотторе скользнула вперёд, легла на горло. Сильные пальцы обхватили тонкую шею Дельца, смыкаясь вокруг кадыка. Феофан почувствовал, как воздух перекрывается. Не полностью – ещё нет, пока что это просто давление. Пальцы лежали на его горле, не сжимая, но готовые сжаться в любую секунду. – Скажи мне, – прошептал Дотторе, и в этом шёпоте слышалось что-то первобытное, тёмное. – Скажи, что ты не хочешь умирать, что будешь дышать. Скажи, что послушаешься. Он начал сжимать. Сначала слабо, просто обозначая границы. Панталоне почувствовал, как сужается горло, как воздух входит с трудом, тонкой струйкой. Сердце забилось быстрее, в ушах зашумело. – Ты хотел ощутить, что такое нехватка воздуха? – голос Доктора был пугающе спокойным. – Вот тебе. Чувствуешь, как лёгкие горят? Ты делаешь это с собой каждый раз, когда куришь, только медленно, а я – быстро. Он сжал еще сильнее. Панталоне захрипел – не мог вдохнуть, не мог выдохнуть. Пальцы Дотторе давили на трахею, перекрывая кислород. В глазах потемнело, по краям зрения замелькали искры. Лёгкие действительно горели огнём, требуя воздуха, но воздух не поступал. Животная паника поднялась изнутри, но где-то глубоко, на самом дне сознания, эта паника смешивалась с чем-то другим. – Не бойся, – шепнул Дотторе, и в этом шёпоте была странная нежность. – Я не дам тебе умереть. Я просто покажу тебе, каково это, а ты запомнишь навсегда. Он ослабил хватку ровно настолько, чтобы Феофан мог сделать судорожный, рваный вдох. Воздух хлынул в лёгкие, обжигая, как кислота. Панталоне закашлялся глубоко, всем телом содрогаясь под Дотторе. – Слышишь? – спросил Зандик, когда кашель стих. – Твой кашель. Я его ненавижу, но сейчас он звучит так красиво. Он снова сжал горло, но на этот раз дольше. Панталоне чувствовал, как сознание начинает уплывать, как границы тела размываются. Он был только горлом, которое сжимают, и лёгкими, которые горят, и дыркой, в которую входят и выходят – Дотторе снова начал двигаться синхронно со сжатиями, каждый толчок отдавался в перекрытой шее. Этот ритм сводил с ума. Феофан уже не мог кричать, он мог только хрипеть, только мычать, выпуская остатки воздуха через стиснутые зубы. Слёзы катились по щекам, нос заложило, слюна смешивалась с кровью из прокушенной губы. – Скажи, что не будешь курить, – потребовал Дотторе, ослабляя хватку. – Не буду… – прохрипел Панталоне, хватая ртом воздух. – Что именно не будешь? – Дотторе снова сжал горло коротко и резко. – Курить! – вырвалось у Дельца, когда хватка ослабла. – Не буду курить! – Я не слышу. – Не буду! Не буду курить! – закричал Панталоне, и в этот момент Дотторе зажал его горло в последний раз так сильно, входя на максимальную глубину одновременно со сжатием. Феофан кончил как раз в тот момент, когда воздух перекрылся полностью. Сознание взорвалось белым пламенем. Он чувствовал, как сперма толчками вырывается из него, заливая простыни, как одновременно с этим Дотторе наполняет его изнутри горячим, густым семенем, и как мир вокруг гаснет, сменяясь чернотой. А потом руки разжались, воздух хлынул в лёгкие, и Феофан задышал жадно, захлёбываясь кислородом. Кашель сотрясал его тело, слёзы текли ручьями, но он дышал. Дотторе медленно вытащил член и осторожно перевернул Дельца на бок. Тёплые руки обняли его со спины, прижали к груди, губы коснулись мокрого виска. – Тише, – прошептал Зандик. – Тише, сладкий. Всё кончилось, я здесь. Панталоне дрожал крупной, судорожной дрожью. Слёзы всё ещё текли по щекам, но он уже не понимал, от чего – то ли от боли, то ли от облегчения, то ли от переизбытка чувств. Он чувствовал, как сперма вытекает из него, пачкая бёдра, как простыни под ним стали мокрыми и холодными, и почему-то это не вызывало отвращения – только странное, почти пугающее удовлетворение. На шее у него останутся синяки, пять отчётливых отпечатков пальцев, и он будет носить высокие воротники неделю, объясняя коллегам, что простудился. И каждый раз, когда он посмотрит в зеркало и увидит эти синяки, он будет вспоминать: как задыхался, как кончал без воздуха, как руки Зандика сжимали его горло, и как хорошо было, когда они разжались. – Я люблю тебя, Феофан, – прошептал Дотторе, и в этом шёпоте не было ни гнева, ни ярости. Только усталая, бесконечная нежность. – Поэтому мне так больно, когда ты врёшь. – Знаю, – еле слышно ответил Панталоне, всё ещё не открывая глаз. Он откинулся на грудь Зандика, чувствуя, как быстро бьется его сердце. И своё собственное – не быстрее, но тоже сбивчиво. Несколько минут тишины. Только их дыхание, смешанное с запахом пота, крови и спермы, только редкие всхлипы Феофана, который никак не мог успокоиться, а потом он усмехнулся. Голос его был сорванным, хриплым, наверное, следы сжатого горла. – Зандик? – М? – голос Дотторе был сонным, расслабленным. – Мне нужно кое в чём признаться. Дотторе напрягся. Его рука, лежавшая на животе Феофана, замерла. – Не пугай меня, – сказал он осторожно. Делец с трудом открыл глаза, опухшие, красные, мокрые, и посмотрел на своего любовника: уставшего, взлохмаченного, с окровавленными губами, со следами укусов на собственных пальцах (он, кажется, прикусывал их, чтобы сдерживаться), с красными глазами, в которых плескалась тревога. – Это всё-таки был парфюм, я не курил. Долгая, тягучая тишина: Дотторе переваривал услышанное. Его лицо начало очень медленно меняться. – Ты... – голос его сорвался. – Ты сейчас серьёзно? Феофан не выдержал. Он расхохотался так по-детски, утыкаясь лицом в грудь Зандика и трясясь от смеха, пока слёзы катились по щекам. И тут же закашлялся, горло саднило, связки болели. – Прости, – прохрипел он сквозь смех и слезы. – Прости, я не мог удержаться… У тебя такое лицо было, когда ты говорил про пересадку лёгких, а потом ты меня душил… Боги, Зандик… – Какое же ты ничтожество, – выдохнул Дотторе с улыбкой, и в этом выдохе уже не было злости. Только усталое, бесконечное обожание. – Козёл. Он обнял его крепче, поцеловал в висок, провёл пальцами по синякам на шее – осторожно, почти благоговейно. – У тебя будут следы, – сказал он шепотом. – Я знаю, – Панталоне прикрыл глаза. – Я хочу их. – Больной человек, – беззлобно усмехнулся Дотторе. – Только твой. Зандик промолчал, гладя Феофана по спине, слушая его дыхание, такое хриплое, неровное, но живое. – Попробуй только повторить, – сказал наконец. – В следующий раз я не буду проверять, просто вскрою тебя и посмотрю, что там внутри для профилактики. – Ты блефуешь, – улыбнулся Феофан, прижимаясь еще ближе. – Хочешь проверить? – в голосе Дотторе снова прорезались опасные нотки, но на этот раз почти игривые. – В другой раз, сегодня я уже достаточно рисковал. – Вот именно, – Зандик вздохнул и натянул на них одеяло, зарылся носом в волосы Панталоне, вдохнул знакомый запах парфюма, пота, немного крови. – С днём рождения, Феофан. Ты единственный человек, который умудряется отмечать праздник так, что я боюсь за твою жизнь больше, чем за свою. – Это комплимент? – Это диагноз. За окнами спальни всё ещё выл февральский ветер, но сейчас, в этих объятиях, было тепло, теплее, чем у любого камина во дворце. Феофан провёл рукой по своей шее, и пальцы нащупали впадины, отпечатки чужих, таких родных пальцев. Он улыбнулся и закрыл глаза. Двести лет. Возможно, следующие двести будут не такими уж плохими.