Слабое большое сердце

Вечер в пригороде Граца - маленьком городке Хитцендорфе — выдался на редкость паршивым. Мало того, что это было начало марта и в принципе в этом регионе с ноября по апрель стабильно были серость, холодина и моросящая мерзость, так ещё и факт необходимости возвращаться в родной городок Кёнига вообще никак не прельщал. Уже был вечер, темно, а потому он с относительно спокойной душой вышел из съёмной квартиры, арендованной у старого знакомого отца херра Вебера (которого, к слову, Кёниг помнил очень смутно и старался смыться поскорее от расспросов старика из разряда "как жизнь" и "мне очень жаль"). В это время суток коммуна впадала в спячку - большинство жителей были уже пожилыми людьми, чьи дети разъехались в другие города или даже страны за лучшей жизнью, а потому половина десятого легально была выделена наёмнику на одиночную и безопасную прогулку без свидетелей. Улицы навевали воспоминания, от которых мужчина бежал вот уже 14 лет. Тут поворот к школе, вот тут его подкараулили после дополнительных по английскому, тут отец отвесил увесистую оплеуху за то, что "мямлил". Кёниг поправил медицинскую маску и насквозь промокший капюшон — его гражданский камуфляж чтобы не обращали внимания и не задавали вопросов — и вспоминал, как всё началось. Контракт с армией до совершеннолетия без разрешения родителей никто подписать не позволит. Для отца, консервативного австрийца, приверженца строгих традиций, это был способ "исправить" нерадивого сына-гиганта. Внешне — идеальный альфа-самец, огромный, сильный уже в подростковом возрасте, а внутренне — замкнутый, пугливый, страдающий жестокой социальной тревожностью мальчик, который боится смотреть людям в глаза, подвергается травле в школе и к тому же начинает осознавать свою инаковость в плане ориентации. Когда Кёниг в 17 лет пришёл к отцу и выразил желание уйти в армию, тот подписал бумаги с облегчением, приговаривая "хоть там тебя переделают и выбьют всю эту дурь". Только вот Jagdkommando дал ему легальный способ абсолютно закрыться от мира, нося маску-капюшон, под которой спрятался навсегда. Родительская попытка "починить" сына силой лишь укоренила его диссоциацию и тревогу, превратив его жизнь в бесконечную спецоперацию. Мужчина фыркнул себе под нос и пнул камушек. Тот отбился от поребрика с гулким звуком и покатился дальше прямиком в лужу. Всё это просто хотелось выжечь из памяти. Но сейчас, когда отец внезапно умер в местной больнице, началась цепная реакция: наследство, долги по дому, бесконечные визиты к нотариусу и оформление бумаг — всё это навалилось на мужчину тяжёлым грузом. Юристы сразу сказали: процесс затянется минимум на пару месяцев. Два месяца в городе, где каждый угол шептал: "мы помним, каким трусом ты был". К тому же все эти кабинеты, подписи, необходимость говорить с незнакомцами и, что ещё хуже, людьми из прошлого которые норовили расспросить как дела и как жизнь — всё это уже выкрутило его нервы до предела похлеще полевых испытаний. Наёмнику казалось, что на него смотрят все. Что все знают о каждой его неудаче и недостатке. Он завернул за угол за старой маленькой церковью, стремясь срезать путь через узкий переулок к дому, где временно снимал квартиру. Из-за угла, прямо навстречу ему, поспешно шагал парень в ярко-жёлтом дождевике, явно спасаясь от усиливающегося дождя. Кёниг, погружённый в свои мрачные мысли и паническое желание поскорее скрыться в четырёх стенах, заметил его слишком поздно. Столкновение произошло неизбежно - на полной скорости парень врезался плечом в грудь наёмника — жёсткую, как каменная стена. От контакта бедняга чуть не отлетел и, как это бывает в тех дурацких фильмах с Холлмарк, из рук незнакомца выскочил и без того размокший бумажный пакет. Его содержимое — пара книг и два яблока — с глухим стуком покатилось по мокрому тротуару. Кёниг замер как вкопанный, мгновенно оцепенев от ужаса из-за внезапного физического контакта. Сердце бешено заколотилось в горле — даже на самой опасной миссии так не билось. Он поднял руки в защитном, извиняющемся жесте, тяжело дыша через ткань влажной и запотевшей маски, и выдавил из себя глухой, хриплый после долгого молчания бас: — Эй... Прости. Я... Я не смотрел. Извини. Он неуклюже, едва не теряя равновесие от волнения, присел на одно колено, собирая раскатившиеся по лужам яблоки своими огромными, мозолистыми руками, на которых даже сейчас были надеты тактические перчатки. Мокрый капюшон слегка съехал, приоткрывая бледный лоб и светлые глаза, которые испуганно метнулись к лицу парня.