Apex

В мире уличных гонок Сатору Годжо - это стихийное бедствие. О его красной Toyota Supra A90, модифицированной настолько, что от заводской сборки там остался разве что логотип, ходят легенды. Сатору гоняет так, будто у него девять жизней. Для него гонки - это шоу, в котором он неминуемо в центре внимания. Он привык, что конкурентов нет, есть только те, кто едет сзади.

Все меняется на обычном субботнем сборе под эстакадой Дайкоку. Дым от сожженной резины стелется ровной лентой в свете оранжевых огней эстакады. Гул голосов, низкие басы из раскрытых дверей, звон банок энергетика - обычная субботняя ночь для тех, кто дышит угарным газом. Сатору сидит на капоте своей Супры, закинув ногу на ногу, и лениво стягивает перчатку. Красный A90 остывает, металлически пощелкивая. Проводит ладонью по гладкому металлу, чувствуя, как под пальцами ещё дрожит тепло остывающего мотора. Он только что сделал из Хаято с Осаки мальчика для битья - размазал на прямой и уложил в повороте так чисто, что тот чуть не поцеловал барьер носом. - Чувак, ты вообще человек? - Хаято подходит, качая головой распахнув, глаза точно рыбы, но на губах у него восхищенная улыбка. - Я на выходе из шиканы уже думал, что поймал твой след, а ты… ты просто исчез. - У парнишки дыхание сперло, пока он вспоминал свой мозговыносящий провал. Сатору смеется, откидывая голову, и белые волосы падают на глаза. Корона на голове росла с каждым таким признанием, грозясь насадить на остреё млечный путь. Вокруг собираются зрители. Кто-то хлопает по плечу, кто-то протягивает банку колы. Годжо принимает ее, делает глоток и чувствует примесь виски в сладком напитке, морщиться, возвращая. Адреналин отпускает хватку. Ему хорошо. Он здесь король. Сцена принадлежит ему по праву рождения. А потом наступает тишина. Она приходит не сразу - сначала затихают разговоры у крайних машин. Потом глохнет музыка из распахнутой двери Ниссана. И только двигатель, которого здесь никто не знает, продолжает работать - ровно, на холостых, с таким низким рокотом, что воздух начинает вибрировать. Сатору поднимает голову. С темноты, из-под арки эстакады, выруливает Марк II. Черный жемчуг - цвет глубокий, маслянистый, явно влетевший обладателю в копеечку - другую. Кузов X100, классика. Он выходит в круг света неспешно. Ни грамма неона, ни одной наклейки. Радиаторная решетка - и она улыбается хищной улыбкой. Фары черной машины горят ровно, без синевы - чистый холодный белый. Но внутри каждой линзы проступает узор. Тонкая, будто прорезанная иглой нить вьётся по стеклу спиралью, переходящей в ломаные линии, расходящиеся к краям. Это не наклейка. Каждая линия снята слой за слоем, миллиметр за миллиметром, до хирургического фанатизма. Сатору разглядывает этот узор и вдруг понимает: это единственное украшение на всей машине. Двигатель поет. Это не два-джей - нет, звук гуще, ниже. Сатору затихает, смотрит внимательнее. Кузов опущен так, что кажется, будто машина присела перед прыжком. Диски - легендарные SSR, шириной под арки, залитые вровень. Сзади - карбоновый диффузор ручной работы. - А это кто? - шепчет кто-то слева. - Я такого не видел. - Марк II. Двигатель 1JZ, — отвечает другой голос. - Но звук… там явно не сток. Окно опускается с ровным электрическим шумом. И Сатору видит его в первый раз. Лицо, которое не принадлежит этому миру: слишком утонченное, слишком спокойное. Кожа отливает холодным фарфоровым отливом - будто этот человек никогда не стоял под солнцем, потому что солнце проигрывает ему в красоте. Тени под глазами - не от усталости, а от породы. Словно залегли там специально, чтобы делать взор тяжелее и строже. Длинные черные волосы снятнуты в тугой пучок, это могло бы выглядеть так, словно их укладывали пинцетом, если бы не одна прядь выбившаяся на лицо. Скулы выступают остро, кажется, будто их резали по линейке. Челюсть четкая, без тени мягкости. Но главное - глаза. Они почти черные. Радужка сливается со зрачком в одну темную бездну, и когда он смотрит на толпу, каждый ловит себя на мысли, что этот незнакомец видит сквозь. Не враждебно. Просто безразлично. Сатору смотрит на него и чувствует, как внутри шевельнулось что-то странное. Желание. Желание сломать это спокойствие. Заставить эти тёмные глаза моргнуть и распахнуться в удивлении. Показать ту реакцию, к которой он привык. Брюнет поворачивает голову. Он не смотрит на толпу. Он смотрит на Годжо. Прямо - В - глаза. Сатору давится воздухом. Не то от возмущения, не то от внеземной внешности и абсурдности ситуации. - Кто хозяин красной Супры? - голос у него низкий, ровный. Без насмешки или базового в этих кругах желчного вызова. Сатору улыбается той своей улыбкой, от которой у соперников начинал дергаться глаз. Он спрыгивает с капота, поправляет очки и делает шаг вперед. - Я. Гето чуть склоняет голову, рассматривая его так же, как секунду назад рассматривал машину - внимательно, оценивающе. - Красивая тачка, - говорит он. - Но я слышал, ты гоняешь только на длинных прямых. Говорят, Годжо Сатору не умеет в дрифт. Толпа взрывается гулом. Кто-то смеется, кто-то присвистывает. Камень брошен прямо в центр спокойной воды. Годжо чувствует, как внутри закипает что-то горячее, как турбина на красной зоне. - Дрифт? - он повторяет слово, пробуя его на вкус. - Ты приехал сюда на Марк II с I6 спереди, чтобы научить меня дрифту? - Я приехал сюда, чтобы хорошо провести время, и найти кого-то стоящего, конечно. - Брюнет убирает руку с руля и опирается локтем на дверь. - Пока не нашел. В воздухе висит напряжение. Сатору делает еще шаг и останавливается в полуметре от водительской двери. Он наклоняется, опираясь ладонью на крышу, и заглядывает в салон. Клетка. Спортивные ковши. Рулевое колесо Nardi. Ничего лишнего. Хозяин Марка поднимает голову, цепляя голубые глаза под очками. Губы трогает тень улыбки. - Нравится? - голос низкий, почти мурлыкающий. Сатору кривится. Демонстративно окидывает взглядом салон и фыркает, коротко, пренебрежительно. - Тачка приличная, - цедит сквозь зубы. - Как звать-то? Или мне так и обращаться к тебе - «Эй, седан»? В ответ сперва приходит лисий прищюр. Только потом слегка наклонив голову доходит запоздалое : - Сугуру. Гето Сугуру. - Трасса есть одна, Гето Сугуру. - говорит Годжо громко, чтобы его вызов был слышен зевакам. - Серпантин к порту. Четыре километра. Двенадцать поворотов. Две шиканы. Если твой Марк выдержит, встретимся через час. Гето смотрит на него. В его темных глазах ничего не читается. Только спокойное, холодное внимание. - Я буду там через сорок минут. - отвечает он и нажимает кнопку стеклоподъемника. Толпа расступается, когда Марк II разворачивается и уходит обратно в темноту. Его задние расписные фонари исчезают за поворотом, и Сатору провожает их взглядом, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. - Серьезно? - подходит Шоко, его механик, вытирая руки ветошью. - Ты собрался гонять с левым X100 с непонятным движком? - Ты слышала звук, — Сатору не оборачивается. - У него там VVT-i, но не простой. Он перебрал головку. Я ставлю что это 1JZ-GTE. - Что-то внутри груди щемит область солнечного сплетения. - И что это меняет? - Это меняет все, Шоко. - Он наконец оборачивается, и улыбка у него уже не ленивая - хищная, острая. - Наконец-то появился кто-то, кто умеет не просто нажимать педаль в пол. Серпантин к порту - это старое место. Асфальт здесь потрескавшийся, с заплатками. Никто не гоняет здесь официально, но каждый, кто держал в руках руль, знает эту трассу. Двенадцать поворотов - от медленных, вязких шпилек до быстрых, слепых дуг, где малейшая ошибка отправляет в отбойник. Сатору прогревает резину. Супра дышит жаром, двигатель ревет на повышенных оборотах, турбина свистит, сбрасывая лишнее давление. Он чувствует машину каждой клеткой - где точка переключения, где грань, за которой начинается снос. Марк II занимает позицию слева. Гето вышел из машины на секунду - просто поправить зеркало. Он не суетится, не проверяет давление, не слушает движок на прогреве. Либо он абсолютный профессионал, либо сумасшедший. Сатору ставил на второе. Он смотрит, как Гето опускает ладони на руль. Будто этот кусок кожи и металла создан именно для них. Белые костяшки, длинные фаланги, тонкий шрам на запястье. Сатору сглатывает. И в голову лезет совершенно неуместная, совершенно идиотская мысль: «А как бы они легли на меня?» Он давит её сразу же, как только она всплывает - но поздно. Она уже отпечаталась под веками, горячим пятном где-то под ребрами. Он отводит взгляд, вцепляется в свой руль, рычит двигателем на холостых. Но образ остается. Эти руки. Две машины замирают плечом к плечу. Красная Супра с агрессивным обвесом. Чёрный седан, который выглядит так, будто приехал с семейного ужина, но под капотом - зверь. Между ними - Шоко. - На два круга, - кричит она, вставая между машинами. - Первый - разведка. Второй - на бампер. Кто срывается - тот уходит. По готовности. Сатору смотрит в боковое зеркало. Гето сидит в своем Марке. Он не смотрит на него в ответ. Обороты застыли на отметке, как сердцебиение перед выстрелом. Брюнет делает один вдох - глубокий, бесшумный. И замирает. - Сумасшедший, - шепчет Годжо и улыбается. Флажок падает. Первый поворот они проходят почти одновременно - на торможении никто не уступает. Сатору закладывает свою драгоценную Супру влево, чувствуя, как задница начинает проситься наружу. Он ловит ее рулем, давит газ и вылетает на прямую с небольшим опережением. Марк II не отстает. В зеркале заднего вида фары седана держатся ровно в полутора корпусах. Ни больше, ни меньше. Идеальная дистанция. Это пугает больше, чем если бы он висел на бампере. Ты на Марке вздумал меня есть? Третий поворот - левый, длинный, с повышением. Здесь нужно зайти с внутренней и не дать машину развернуть на выходе. Сатору входит агрессивно, ставя свою драгоценную боком, перегазовывая - дым, вой, визг покрышек. Гето ныряет следом, но он делает это иначе. Марк не скользит - он едет. Чистая линия, без сноса, без дрифта. Он просто оказывается внутри, сокращая дистанцию на корпус. - Да ты шутишь, - выдыхает Сатору. Он не замечает, как пальцы сильнее сжимают руль, впились в оплётку. В зеркале заднего вида, в тени и дыме, маячит водитель чёрного седана. Тот самый, которого Сатору ещё минуту назад готов был списать со счетов, снисходительно похлопать по крыше и сказать: «Нормальная попытка, парень, для седана». А сейчас этот «парень» сидит у него на хвосте, дышит в бампер, съедает дистанцию поворот за поворотом, на машине, которая по всем раскладам не должна здесь даже рядом стоять. И Сатору злится. Но внутри, под злостью, шевелится что-то другое. Горячее. Почти восторженное. К пятому повороту они идут колесо в колесо. Сатору чувствует, как давление нарастает - не снаружи, а внутри. Резина начинает сдаваться, передок немного гуляет на неровностях. Ему нужно перестроиться, но Гето сидит у него на плече, не давая ни сантиметра свободного пространства. Марк подался вперёд, буквально на пару сантиметров сократив расстояние. А потом Сугуру отводит взгляд. Смотрит прямо в сторону Сатору, не в стекло, не в отражение, а именно в глаза, хотя их разделяют полкорпуса и полсотни километров в час. И стреляет взглядом. Коротко и остро, почти игриво - но с таким холодным намёком на сталь, что у Сатору перехватывает дыхание. Он успевает увидеть лицо. Успевает заметить, как незнакомец разглядываяет его с выражением, которое сложно прочитать. Сатору хочет выругаться. И восхититься. Одновременно. А чёрный седан уже ныряет влево, выходя на параллель. В шикане перед седьмым поворотом Годжо делает отчаянный ход - тормозит позже, чем позволяют мозги, входит в поворот на пределе сцепления, и Супра протестует, жалобно визжит, слышен скрежет и запах горелого. X100 проходит шикану чисто. И выходит на полкорпуса вперед. Сатору смотрит на красные фонари уходящего Марка и чувствует, как внутри поднимается что-то, похожее на зарождение сверхновой. Он кое-как удержался от желания уйти красиво в отбойник. Грудную клетку распирало, дышать в салоне стало так же жарко как в духовке. Возбуждение, чистое, первобытное - как в первый раз, когда он сел за руль гоночной машины. - Хорош, - говорит он вслух, давя педаль в пол. - Идеален, черт возьми. Восьмой поворот. Девятый. Десятый. Сатору подбирается. Он начинает понимать ритм соперника - тот не любит медленных поворотов. На быстрых дугах он идеален, но на затяжных, с переменным радиусом, у него проседает зад. Годжо ждет. Одиннадцатый поворот - правый, слепой, с уклоном внутрь. Идеальное место для броска. Сатору заходит шире, чем нужно, заставляя Гето думать, что он провалил вход. Марк II держит внутреннюю. И в этот момент Годжо выкручивает руль в противофазе, дергает ручник на долю секунды, срывает зад Супры в контролируемый занос - и перекладывает машину через вершину быстрее, чем любой другой автомобиль в этом мире мог бы это сделать. Сатору и сам не знал, что мог. Дым. Вой. Вспышка. A90 выскакивает на прямую впереди Марка на полметра. Двенадцатый поворот Сатору встречает уже в лидерах - красная Супра пожирает асфальт, турбина свистит на пределе, двигатель орет чисто и яро. В зеркале заднего вида фары Марка отстали на корпус, может, на полтора. Сатору позволяет себе короткую улыбку. Красивая попытка, Сугуру. Но я сегодня лучше. Он входит в двенадцатый - последний, широкий левый, с выходом на прямую к финишу. Он знает его как свои пять пальцев: торможение в створе с фонарем, вход с внешней, вершина чуть позже, чем хочется, и полный газ на выходе. Он делает всё идеально. И вдруг в зеркале заднего вида происходит что-то, чему нет названия. Марк не тормозит. Сатору видит, как черный силуэт ныряет внутрь поворота на скорости, с которой там невозможно удержаться. Сцепления не хватит, резина не выдержит, это практически самоубийство. Сатору знает это так же твердо, как то, что земля круглая. Но Гето плевал на высокие знания короля трассы. Марк II срывается в занос в точке входа резко, зло, красиво до мурашек. Дым валит из-под задних колес густой пеленой, разрывая темноту. Черный седан ложится боком так низко, что кажется, будто он сейчас ляжет на пороги. Угол безумный, на грани потери, но Гето держит его железной рукой, перегазовывая с такой частотой, что звук двигателя превращается в один сплошной рев. Он не просто дрифтует. Это было ближе к тому чтобы показать смерти средний палец. Черная машина скользит по внутреннему радиусу, огибая вершину поворота на расстоянии волоска от отбойника. Гето подруливает одной левой рукой, правая мелькает между передачами - идеальный ритм, ни одной лишней секунды, взглядом можно порезаться. Сатору смотрит в левое зеркало и видит, как черный бок «Марка» вырастает рядом с его дверью. - Да быть не может! - кричит он. Выход из поворота. Гето выкручивает руль, ловит сцепление, и Марк II выстреливает на прямую носом вперед, как и положено, но уже впереди. На полкорпуса. На корпус. На полтора. Финишная черта мелькает под днищем Марка за мгновение до того, как через нее перелетает Супра. Сатору нажимает сцепление и катится по инерции, глядя, как задние фонари черной машины мигают стоп-сигналами впереди. Для Годжо больше походящее на сигнал SOS. Он останавливается. Выключает двигатель. В салоне наступает тишина только звон в ушах от перегрузок и запах горелой резины, забивающийся в вентиляцию. Гето выходит из машины. Поправляет волосы выбившиеся с пучка. Идет к Супре неспешной походкой - без торжества, но с улыбкой, почти невесомой. В глазах плящут черти. Он останавливается у окна Годжо. - Ты говорил, что я не умею в дрифт, - говорит он, глядя Сатору прямо в глаза сквозь опущенное стекло. - Я умею. Просто берегу резину. Сатору смотрит на него. В груди горит - чистый, ослепительный восторг. - Ты сумасшедший ублюдок, - выдыхает он и улыбается так, что щеки сводит. - Я требую реванш. Гето окидывает его взглядом. Белые волосы растрёпаны, глаза - холодные, прозрачные, будто святятся изнутри. Сатору сидит опершись на дверцу, заведённый, уверенный, даже не подозревая, как он сейчас выглядит со стороны. Сугуру моргает, прогоняет наваждение, но образ уже отпечатался. - Дай номерок. Может, созвонимся насчёт реванша. Сатору готов поклясться на крови : В чёрных глазах напротив ни намёка на улыбку. Но Сатору чувствует как Гето довольно ухмыляется. Протягивает телефон в открытое окно вместо рукопожатия. Годжо ощущает руки напротив обжигающе горячими, все еще пахнущими резиной и металлом. Сатору берёт раскладушку. Вбивает номер, тут же возвращая обратно. Гето молча забирает ее обратно. А потом разворачивается и уходит к своему чёрному Марку, оставляя после себя запах горячего асфальта. Сатору остаётся стоять посреди трассы. Сжимает телефон с отправленной туда дебильной точкой так сильно, что трещит пластик корпуса. И понимает одну отвратительную вещь: Его только что размотали на его же трассе. Этот триклятый ублюдок только что содрал с него спесь вместе с кожей на семейном, блять, седане.