Однажды на тусовке

      Гулкая басовая нота пробирала до костей, заставляя стены чужого дома вибрировать в такт чужому веселью. Телемах нервно поправил ворот рубашки — легкой, голубой, явно дороже, чем весь гардероб некоторых присутствующих здесь студентов. Он вообще чувствовал себя не в своей тарелке среди этой разношерстной толпы, где смешались запахи дешевого алкоголя, дезодорантов и феромонов. — Расслабься, — Неоптолем пихнул его локтем в бок. — Ты выглядишь так, будто тебя на казнь привели. — Может, так и есть, — буркнул Телемах, но уголки губ все же дрогнули в подобии улыбки. Неоптолем был старше на год, и дружили они с детства. Телемах специально выбрал этот же университет для поступления. Неоптолем: высокий, с резкими чертами лица и совершенно не омежьим характером — он умудрялся отваживать от Телемаха самых настойчивых альф одним только взглядом. Сейчас он сканировал помещение с таким видом, будто высчитывал потенциальные угрозы. — Здесь полно альф, — тихо сказал он. — Держись рядом. — Мне восемнадцать, Нео, — напомнил Телемах. — Я могу о себе позаботиться. — Конечно, — хмыкнул тот. — Поэтому твой отец просил меня и Писа «присмотреть» за тобой. Телемах закатил глаза, но спорить не стал. Отец действительно был чрезмерно опекающим, особенно после того, как его политическая карьера пошла в гору. Сын-омега из богатой семьи — лакомый кусок, и Одиссей это прекрасно понимал.       Музыка сменилась на что-то более ритмичное. Толпа оживилась, кто-то радостно завопил, и Неоптолема почти сразу утянули в круг танцующих. Он успел бросить на Телемаха предупреждающий взгляд — мол, никуда не уходи, — и скрылся в толпе. Телемах остался один. Ну, почти один. Он взял со столика пластиковый стаканчик с чем-то явно алкогольным, сделал глоток и сморщился. Дешевое пойло обожгло горло. Но это было даже кстати — хоть какое-то отвлечение. Запах собственного омежьего аромата — морской бриз с нотками цветущего миндаля — сейчас был приглушен, но Телемах знал, что стоит ему разволноваться, и к нему примешается сладковатый оттенок инжира. Телемах находил это скорее неудобным — слишком откровенно. Он обвел взглядом помещение. И замер. У стены, небрежно облокотившись на дверной косяк, стоял альфа.       Высокий. Широкие плечи, пирсинг на лице, тату, темные волосы заплетены в дреды, челюсть очерчена так резко, что хоть ножом режь. Одет просто — черная майка, рваные джинсы, — но держался с такой спокойной уверенностью, какая бывает только у тех, кто точно знает себе цену. Альфа не танцевал. Не пил. Просто наблюдал за происходящим с ленивым интересом, и от этого становилось не по себе. А как от него пахло... Даже на расстоянии Телемах чувствовал этот аромат — теплый, древесный, с отчетливой миндальной нотой. Горьковатый, как свежесрезанное дерево, и одновременно сладкий. Так пахнут альфы, которым не нужно ничего доказывать.       Телемах понял, что пялится, только когда альфа повернул голову и посмотрел прямо на него. Взгляд — темный, цепкий, с искрой веселого любопытства. Альфа не улыбнулся, но что-то в его лице изменилось — будто он нашел в этой скучной толпе что-то интересное. Телемах торопливо отвел глаза. Сделал еще глоток. Щеки предательски запылали. Дурак. Ведешь себя как подросток в пубертате. Он допил содержимое стаканчика и потянулся за новым. Алкоголь начинал приятно согревать изнутри, притупляя неловкость. Музыка уже не казалась такой оглушающей, а толпа — такой чужой. Телемах осмелился бросить еще один взгляд в сторону альфы. Тот все еще смотрел. И на этот раз действительно улыбнулся — краешком губ, понимающе и немного самодовольно. Телемах почувствовал, как собственный запах слегка меняется — проклятый инжир начал проступать сквозь морской бриз. Он стиснул зубы и заставил себя отвернуться. — Так, народ! — чей-то громкий голос перекрыл музыку. — Бутылочка! Кто играет? В круг давайте! Толпа оживилась. Студенты начали стягиваться в центр гостиной, образуя широкий круг прямо на полу. Кто-то убавил музыку, кто-то притащил пустую бутылку из-под пива.       Телемах колебался. Играть в бутылочку? На первом курсе? С незнакомыми альфами? Но алкоголь уже сделал свое дело — притупил осторожность, размыл границы. К тому же Неоптолема все еще не было видно, а сидеть в углу одному было откровенно скучно. Он скользнул в круг, опускаясь на колени рядом с каким-то парнем в очках. Тот дружелюбно подвинулся. — Крутим по очереди! — объявил ведущий — тот самый громкий парень. — Кто крутит — с тем целуются. Без обид, без обязательств. Погнали! Первые несколько раундов прошли под дружный хохот и улюлюканье. Бутылка указывала на случайных людей, следовали быстрые, часто неловкие поцелуи, и игра катилась дальше. Телемах наблюдал за происходящим с легкой отстраненностью. Пока что бутылка не указывала на него, и он был этому рад. А потом подошла его очередь. Он потянулся к бутылке, заставил пальцы сомкнуться на холодном стекле и крутанул. Бутылка завертелась, бликуя в тусклом свете, сделала несколько оборотов и замерла. Телемах проследил взглядом за горлышком и почувствовал, как сердце пропустило удар. Бутылка указывала на того самого альфу. Тот стоял на коленях напротив, в нескольких метрах от него — видимо, тоже присоединился к игре, пока Телемах отвлекся. И теперь смотрел прямо на него с той самой ленивой ухмылкой, от которой внутри все переворачивалось. Толпа притихла, предвкушая зрелище. — Ну, — сказал альфа негромко, но в наступившей тишине его голос прозвучал отчетливо, — разве так целуются на расстоянии? И похлопал по полу перед собой. Приглашающий жест. Прозрачный, как стекло. Телемах сглотнул. По правилам игры, тот, кто крутил, должен подойти. Отказаться — значило выставить себя трусом. А Телемах никогда не был трусом. Он поднялся с колен и — ноги слегка подрагивали, но он надеялся, что это незаметно — подошел к альфе. Опустился перед ним на пол, так близко, что смог разглядеть теплые искорки в темных глазах. Запах усилился. Древесина и миндаль — горьковатый и одновременно манящий. У Телемаха слегка закружилась голова. Или это алкоголь? Альфа протянул руку и взял его за подбородок. Прикосновение было легким, почти невесомым, но Телемаха будто током прошило. Пальцы у альфы были теплые, чуть шершавые. — Привет, — выдохнул Телемах. — Привет, — отозвался альфа низким голосом. И поцеловал. Это не было похоже на те неловкие, быстрые поцелуи, что происходили до этого. Губы альфы были теплыми, уверенными, а сам поцелуй — глубоким, тягучим, как патока. Телемах растерялся на долю секунды, а потом инстинктивно подался вперед, путаясь пальцами в дредах на затылке альфы. Кто-то в кругу присвистнул. Собственный аромат ударил Телемаху в нос. Инжир расцвел во всей красе, сладкий до приторности, выдающий его с головой. Морской бриз и цветущий миндаль смешались с древесным запахом альфы, и от этого сочетания хотелось зажмуриться и не открывать глаза никогда. Альфа отстранился первым. Медленно, будто нехотя, облизал губы и посмотрел на Телемаха с выражением, в котором читалось что-то темное, голодное. Телемах смотрел на него во все глаза, чувствуя, как горят щеки и губы. Сердце колотилось где-то в горле.       Игра возобновилась. Бутылку крутили дальше, кто-то снова целовался, толпа смеялась, но Телемах уже не следил за происходящим. Они переглядывались. Альфа сидел теперь по другую сторону круга, но расстояние совершенно не ощущалось. Каждый раз, когда Телемах поднимал взгляд, он натыкался на темные, внимательные глаза. Альфа смотрел на него — неотрывно, изучающе, словно запоминал каждую черточку лица. И улыбался уголками губ. Телемах тоже не мог отвести взгляд. Это было похоже на игру — кто первый сдастся? Но сдаваться не хотелось. Хотелось, чтобы этот альфа продолжал смотреть на него так, будто он единственный, кто здесь имеет значение.       Игра закончилась примерно через полчаса, когда общая бутылка пива кончилась, а энтузиазм толпы пошел на спад. Народ снова разбрелся по дому, музыка стала громче, и Телемах, наконец, выдохнул. Он поднялся с пола, разминая затекшие колени, и направился к столу с напитками — в горле пересохло. — Антиной, — раздался низкий голос прямо за его спиной. Телемах обернулся. Альфа стоял совсем близко — ближе, чем допускали приличия. Теперь, когда они были одного роста (не совсем — альфа все же возвышался на голову), Телемах мог разглядеть его как следует. Острые скулы, темные брови вразлет, легкая щетина на подбородке. И эти глаза — глубокие, умные, сейчас смотревшие на него с нескрываемым интересом. — Что? — переспросил Телемах, не сразу сообразив. — Меня зовут Антиной, — альфа чуть наклонил голову. — А ты, кажется, хотел спросить, но не решался. Щеки Телемаха вспыхнули. Он действительно хотел. — Приятно познакомиться, Антиной, — он постарался, чтобы голос звучал ровно, и даже улыбнулся. — Я Телемах. — Те-ле-мах, — Антиной произнес его имя по слогам, словно пробуя на вкус, и облокотился плечом о стену рядом. — Взаимно. Сладенько пахнешь. Телемах хмыкнул. Вот так, в лоб. Без экивоков. — Как и положено омегам, — отозвался он, и сам удивился, сколько кокетства прозвучало в его голосе. Антиной улыбнулся шире. Улыбка у него была красивая — открытая, но с тенью чего-то хищного в уголках губ. — Перваш? — спросил он. — Да, только поступил, — кивнул Телемах, делая глоток из стакана. — А ты? — Последний курс. — Ого. — Что? — Антиной усмехнулся, явно довольный его реакцией. — Какая честь, — Телемах улыбнулся, чуть склонив голову. — Сам старшекурсник снизошел до разговора. Антиной тихо рассмеялся и вдруг протянул руку, наматывая на палец тёмную прядку волос Телемаха. Жест был интимным, собственническим, и у Телемаха перехватило дыхание. — Что изучаешь? — спросил Антиной, продолжая играть с прядью. — Международные отношения, — голос прозвучал чуть тише, чем хотелось бы. — Надо же, — Антиной вскинул брови. В его тоне промелькнуло что-то похожее на уважение. — А ты? — Телемах постарался вернуть себе контроль над ситуацией. — Программирование. — Надо же, — передразнил Телемах, и на этот раз они оба улыбнулись. Антиной провел костяшками пальцев по его щеке. Прикосновение было легким, почти невесомым, но мурашки побежали по всему телу. Телемах инстинктивно прижался к теплой ладони, глядя на альфу из-под опущенных ресниц. — Ты красивый, — сказал Антиной тихо. — Ты думаешь? — Телемах сам не узнал свой голос — такой он стал мягкий, податливый. — Определенно. Антиной коснулся большим пальцем его нижней губы, чуть надавил, приоткрывая рот. Взял за подбородок — точно так же, как во время игры, — и заглянул в глаза. — И хочу тебя поцеловать, — закончил он. Телемах почувствовал, как сердце пропускает удар. Потом еще один. Внутри все дрожало от предвкушения — такого острого, что кружилась голова. — Целуй, — выдохнул он, приподнимаясь на носочки. Антиной притянул его к себе за талию — сильно, уверенно, — и поцеловал. На этот раз поцелуй был совсем другим. Никакой игры на публику, никакой сдержанности. Губы альфы были горячими и требовательными, а руки на талии сжимались так, словно он боялся, что Телемах исчезнет. Телемах обнял его за плечи, прижимаясь всем телом, чувствуя чужое тепло сквозь тонкую ткань рубашки. — Какой ты очаровательный, — прошептал Антиной, оторвавшись от его губ, и его ладонь медленно спустилась с талии ниже. Телемах закусил губу. От предвкушения его слегка потряхивало. Запах инжира теперь окутывал их обоих плотным облаком, смешиваясь с миндальной горечью Антиноя. Антиной уткнулся носом ему в шею, глубоко вдохнул, и Телемах почувствовал, как его кожа покрывается мурашками. А потом альфа чуть прикусил нежную кожу над ключицей — легко, но достаточно, чтобы Телемах тихо, беспомощно простонал: — Антиной... — Да? — альфа поднял голову, и в его глазах плескалось откровенное желание. — Тут есть... комната? — Телемах сам удивился своей смелости, но отступать было поздно. — Есть, — ухмыльнулся Антиной. Он взял его за руку и повел сквозь толпу. Никто не обратил на них внимания — все были слишком заняты собственным весельем. Лестница на второй этаж, коридор, дверь в конце. Антиной толкнул ее плечом, пропуская Телемаха внутрь, и запер за ними. Это была чья-то спальня — небольшая, но уютная. Широкая кровать с темным покрывалом, прикроватная лампа, отбрасывающая мягкий желтоватый свет, книжные полки на стене. — Мило тут, — заметил Телемах, оглядываясь. — Не то слово, — Антиной смотрел не на комнату. Он смотрел на него. Шаг. Еще шаг. Руки снова сомкнулись на талии Телемаха, притягивая ближе. — Иди сюда, — выдохнул Антиной и снова поцеловал его. Дальше все происходило как в тумане. Горячие губы скользили по шее, плечам, ключицам, а пальцы ловко расстегивали пуговицы голубой рубашки. Телемах не заметил, как остался без одежды — настолько умелыми были прикосновения. Антиной не торопился, но и не медлил. Каждое движение было точным, выверенным. — Сделай что-нибудь, Антиной, — прошептал Телемах, чувствуя, как подгибаются колени. — Как ты поплыл, — Антиной усмехнулся, и в его голосе была лёгкая насмешка. Он легко подтолкнул Телемаха к кровати, и тот упал на мягкое покрывало, чувствуя, как пружины прогибаются под весом. Антиной навис сверху, стаскивая свою футболку, и Телемах на мгновение залюбовался открывшимся видом — широкой грудью, рельефным прессом, темной кожей. А потом он осознал свою наготу и инстинктивно свел колени. Антиной заметил это движение и улыбнулся — медленно, понимающе. — Если ты хочешь, чтобы я что-нибудь сделал, — он наклонился, упираясь руками по обе стороны от головы Телемаха, — разведи их. Телемах нервно закусил губу. Сердце колотилось как бешеное. Страх, возбуждение, предвкушение — все смешалось в тугой комок где-то в солнечном сплетении. И он развел колени. Антиной наклонился еще ниже и поцеловал его — на этот раз жестко, глубоко, забирая дыхание. Потом отстранился на пару сантиметров и спросил, глядя прямо в глаза: — Первый раз? Телемах вспыхнул до корней волос. — Не смейся. — Не смеюсь, — Антиной склонился к его шее и прикусил чувствительное место над пульсом. — Не бойся. Ты попал в хорошие руки. И Телемах ему поверил. Дальше была темнота и жар, и запах миндаля, заполняющий легкие. Антиной был осторожен, но порой позволял себе чуть больше напора. Его ладони скользили по телу Телемаха с собственнической нежностью, а пальцы временами сжимались чуть крепче, чем нужно, оставляя на бледной коже едва заметные следы. Когда широкая ладонь легла на горло Телемаха, не сжимая, только обозначая жест, он неожиданно для себя выгнулся дугой и застонал громче прежнего. Ему понравилось. Это чувство — опасной, но контролируемой уязвимости — отозвалось где-то глубоко внутри чем-то совершенно неправильным и совершенно восхитительным. — Какая ты сладкая омежка, — прошептал Антиной ему в ухо, и от этих слов Телемах чуть не сошел с ума окончательно. Инжир, миндаль, морской бриз и древесина — запахи сплелись в такой плотный кокон, что, казалось, его можно потрогать руками. Телемах цеплялся за плечи альфы, сминая кожу ногтями, и чувствовал, как мир сужается до этой комнаты, этой кровати, этого мужчины над ним. После, когда буря улеглась и они лежали на скомканных простынях, Телемах уткнулся носом в плечо Антиноя и тихо рассмеялся. — Что? — спросил альфа, лениво перебирая его растрепавшиеся волосы. — Ничего, — Телемах поднял глаза, сияющие и слегка одурманенные. — Просто... хорошо. Антиной усмехнулся и чмокнул его в макушку. — Иди, — сказал он негромко. — А то твой друг, наверное, уже обыскался. Неоптолем. Точно. Телемах совсем про него забыл. Одеваться пришлось быстро и слегка неловко. Антиной помог застегнуть рубашку — его пальцы скользили по пуговицам с той же умелой неторопливостью, — а потом еще раз поцеловал, уже почти целомудренно. — Увидимся? — спросил он, и в голосе прозвучало что-то, что заставило сердце Телемаха пропустить удар. — Увидимся, — кивнул он. Спустившись по лестнице обратно в гостиную, Телемах почувствовал себя так, будто отсутствовал не час, а целую вечность. Музыка все еще играла, народ все еще танцевал, но мир вокруг казался чуть иным — более ярким, более четким. Неоптолем нашелся у стола с закусками. Увидев друга, он резко выпрямился, подошел ближе и вдруг замер, принюхиваясь. Его взгляд метнулся к шее Телемаха, где на бледной коже отчетливо алел след от укуса. Лицо Неоптолема вытянулось. — Кто это сделал? — спросил он, и в его голосе прозвучала такая смесь тревоги и праведного гнева, что Телемах чуть не рассмеялся. Но вместо этого он просто улыбнулся — мягко, мечтательно, все еще чувствуя на губах вкус миндаля и древесной горечи.