Хорошие Девочки

Иногда сон не приходил вовсе, и она исступлённо выпивала лавандовый взвар, чтобы сохранить лицо, а потом сдавалась и заглатывала снотворный порошок. Какая тут может быть лаванда? Лаванда — это цветочки. Плохая шутка, скверная. Но если серьёзно — что способно помочь человеку уснуть? Разве не тепло одеяла и подушки, не их вкрадчивая мягкость? Всё это, однако, за последнее время оказалось неправдой. Она просыпалась всегда одинаково — с ощущением, будто кто-то вынул из неё все внутренности, пока она спала, а образовавшуюся полость заполнил процеженный свет-анестетик. Этот свет цедился сквозь многослойные занавеси цвета слоновой кости, расшитые серебряной филигранью папоротников, и робко, как юная сиделка, теребил краешек больного сознания. Глинда не открывала глаза сразу. Слушала, как в высоких часах с маятником в форме парящей птицы щёлкает механизм, как вдалеке, за стенами дворца, пробуждается Город, как ветер шевелит кроны изумрудных исполинов в королевском саду. Во всём этом она не обретала ни крупицы утешения, и тогда поднималась. Она умывалась каждое утро с неистовством, с исступлением. Вода была ледяной — она нарочно не приказывала её подогревать. Студёная вода бодрит, вытравляет следы бессонницы, возвращает кровь к щекам. Она скребла скулы, лоб, шею снова и снова, покуда кожа не принималась пылать. Потом поднимала глаза к зеркалу. Бескровное, осунувшееся лицо, с залегшими подглазьями тенями, которые не могла замаскировать никакая пудра. Голубые, опушённые пушистыми ресницами голограммы. Она безотчётно потянулась за полотенцем, расшитым геральдической лилией Изумрудного Города, и промокнула лицо. «Хорошие девочки живут в чистоте», — нашептывал кто-то в её голове голосом матери. Хорошие девочки следят за собой. Хорошие девочки читают благонравные книги, носят безупречные платья, источают улыбки и расточают любезности. Хорошие девочки не предают. Хорошие девочки не делаются соучастницами. Хорошие девочки не просыпаются посреди ночи с воплем, в котором заледенело чужое имя. А если просыпаются, то утром умываются особенно тщательно — чтобы смыть не только пот, но и вытравить изо рта привкус застарелой крови. Но кровь въелась в дерму и проступала сквозь любые притирания. Она была повсюду — не настоящая, разумеется, её не смыть водой или оттереть щёткой, но она течёт в сновидениях, сочится сквозь швы памяти, пахнет не железом, а лавандой. Лаванда — вот горчайшая ирония. Лавандовые саше лежали в её бельевых шкафах, лавандовую воду добавляли в купель, лавандовый фимиам курился в её покоях каждую ночь, потому что лаванда успокаивает. Лаванда лечит. И та, другая, тоже пахла лавандой когда-то, в их общей комнате, после душа, когда Глинда впервые позволила себе положить голову на чужое плечо и вдыхала, вбирала, впитывала, пока лёгкие не наполнятся ею целиком. Эльфаба тогда молчала, но её пальцы — длинные, прохладные, с вечно въевшейся в подушечки чернильной синью — медленно перебирали влажные пряди Глинды, распутывали их без единого рывка. Теперь, стоит ей уловить лавандовый дымок, как подушечки собственных пальцев начинают фантомно ныть. Теперь лаванда обернулась отравой. Но она продолжала её заваривать каждое утро, заместо чая, потому что хорошие девочки пьют травяные декокты, а не снотворные порошки. Снотворное она принимала на ночь, украдкой, запирая дверь на засов и кривясь от горечи, оседающей на корне языка. Добрая Волшебница не должна глотать порошки, чтобы забыться, должна спать глубоким сном праведницы, лишённым грёз, с благостной улыбкой на устах. Её уста кривились, сжимались, беззвучно выговаривали имя. Завтрак подали в малой столовой, облицованной малахитовыми плашками, с инкрустированным потолком, где была выложена карта страны Оз. Золотые линии дорог, изумрудные пятна лесов, сапфировая капля Изумрудного Города и крохотная засечка на западе, обозначавшая Киамо-Ко. Глинда всегда садилась так, чтобы не видеть этой засечки. Но знала, что она там, и презирала картографов за их неумолимую дотошность. На столе дымился заварной чайник с декоктом из луговых трав, благоухали свежеиспечённые булочки, мёд в хрустальной креманке ловил свет и преломлял его на золотые спицы. Глинда налила чай, отломила фрагмент булочки, поднесла к губам. Запах был приятным, но стоило сдобе коснуться губ, как вкус улетучивался. Она сглотнула, потом ещё, ещё, машинально, потому что «хорошие девочки не пропускают трапезу». Хорошие девочки не доводят себя до прозрачности запястий. Хорошие девочки не дают пищи для пересудов. Она жевала и глотала, и каждый кус вставал колом в горле, но Глинда Упланд славилась дисциплиной. Она доела булочку до последней крошки, допила чай до дна, промокнула углы губ льняной салфеткой, расшитой вензелем. Потом встала и направилась в гардеробную, где её уже ждали. — Её Сиятельство сегодня бледны, — дерзнула заметить самая младшая из фрейлин, Лисса, с конопушками на переносице и ещё не отмершим даром говорить лишнее. — Может быть, добавить румян? Лисса стояла, сжимая в руках бархатную подушечку с кисточками и баночками. Остальные фрейлины замерли — три девушки в одинаковых бледно-зелёных одеяниях, которыми они тревожно шуршали, как вспугнутые пичуги в кустах шиповника. — Ты полагаешь, румяна способны помочь, Лисса? Девушка замялась, осознав, что ступила на зыбкую трясину. — Я только подумала… Ваше Сиятельство всегда столь придирчиво следили за колоритом лица, и сегодня оно какое-то... Простите, я не хотела… — Нет, — Глинда подошла к туалетному столику и села перед зеркалом во весь рост, обрамлённым гирляндами из кованых роз. — Ты права. Добавь румян. Лисса, облегчённо выдохнув, принялась священнодействовать. Она сделалась скупа на кровь, эта новая Глинда. Скупа на душевное тепло. Скупа на всё, что нельзя было предъявить совету министров как вещественное доказательство благоденствия. — Вот так, — Лисса отступила на шаг, любуясь делом своих рук. — Теперь совершенно иное зрелище. — Да, — согласилась Глинда, изучая своё отражение. — Совершенно иное. Обед с иноземными послами. Она едва притронулась к яствам, лишь передвигала кусочки по тарелке, выстраивая прихотливые узоры. «Страна наконец-то может вздохнуть спокойно», — произнёс один из них, тучный, с маслянистыми глазками. Глинда улыбнулась и подняла бокал. «За светлое будущее», — сказала она. Ей до зуда в пальцах хотелось запустить этим бокалом в стену. Но хорошие девочки не швыряются бокалами. Она пила маленькими глотками и смотрела сквозь стекло на искажённое лицо посла, пытаясь представить на его месте совсем другое — острое, зеленокожее, с надменной складкой у рта, — которое непременно скривилось бы в сардонической усмешке, услышь оно эту напыщенную чушь. Эльфаба никогда не умела льстить, и Глинда, оказывается, всю жизнь держалась за эту неумолимую честность, как за единственный компас в море дворцовой лести. Ночью, почивая в своей необъятной постели, она металась под тонким одеялом, то прижимая ладонь к векам, то вжимаясь животом в матрас, мучительно внимая каждому вздоху, и позволяла себе единственную слабость. «Моя дорогая», — шептал воображаемый голос, и сердце Глинды раздиралось на лоскуты. «Моя милая. Моя хорошая. Ты ни в чём не виновата. Ты сделала, что могла». Нет, не сделала. Нет, виновата. Нет, не заслужила этой нежности. И именно оттого, что она не заслужила её, она вожделела её с такой алчбой, с какой ничего не вожделела никогда в жизни. Арниковая луна, схожая с гематомой на излёте заживления, тому порука: говорят, она внемлет любой боли и уносит её в своей серебряной ладье. Она выучилась распознавать приближение этой волны загодя — звериным, подкожным знанием. Глинда лежала в постели, замерев, словно полёвка под гипнотическим взором гадюки. Одеяло, ещё минуту назад лёгкое и безобидное, наливалось свинцом. Накрахмаленная подушка душила, словно палач. Пурпурный балдахин над головой нависал погребальным покровом. И волна-экзекутор приближалась неумолимой, ритмичной поступью по каменному коридору. Ещё минута — и она захлестнёт, выплеснется вовне. Глинда вскочила с кровати так резко, что перед глазами поплыли аспидные пятна. Босые ноги заскользили по мраморному полу — холод обжёг ступни, но это было почти сладостно, это выдирало обратно в явь. Туда, к туалетному столику. К верхнему ящику и миниатюрному ключу на цепочке, который она всегда носила на теле — даже сейчас, в тончайшей сорочке, он покоился в ложбинке грудей, нагретый кожей. Руки дрожали. Персты, обычно столь проворные, сделались деревянными; ключ выскальзывал, царапал замочную скважину, не попадал в паз. «Тише, тише», — шептала она себе, но шёпот был сбивчивым, как у пьяной. Волна уже подкатила к основанию горла, стискивала лёгкие ледяным обручем. Замок щёлкнул. Ящик выдвинулся. Внутри сиротливо покоился пузырёк из тёмного стекла, без этикетки и опознавательных знаков, — лишь мутная жидкость, отливающая зеленоватой желтизной, напоминавшая оттенок чужой кожи. Она схватила пузырёк, стиснула прохладное стекло, прижала к груди, словно младенца. Дыши. Дыши. Отмеряй. Рядом с пузырьком лежала серебряная, крошечная, с витой ручкой, почти игрушечная ложка. Ею Глинда зачерпывала порошок — белейший, тончайшего помола, сродни растёртому в пыль селенолиту. Одна ложка. Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. На шестой рука дрогнула. Семь. Семь — это уже много, это та грань, за которой утро может не наступить, искусительный соблазн. Но соблазн этот не настолько велик, чтобы всё бросить ради него. Хватит и предательских, горьких шести. Она опустилась на край постели, держась за рёбра, ноющие от корсета, чувствуя, как снотворное наконец начинает действовать, лишь обволакивая сознание мутной пеленой, сквозь которую все предметы казались чуть сдвинутыми. Глинда знала, что это лишь игра лунного света, проходящего сквозь ветви за окном, и всё же протянула руку, коснулась наволочки кончиками пальцев. Она подошла к окну. За стеклом занимался рассвет — уже? — и первые лучи солнца окрашивали шпили Изумрудного Города алебастровым свечением. Глинда сложила руки замком на коленях, а белёсый луч щекотал ей лоб, и она беззвучно щурилась несколько минут, чувствуя, как под веками пульсирует горячая, непролитая влага. Плакать было нельзя. Хорошие девочки не плачут. Хорошие девочки улыбаются. Хорошие девочки терпят. Но сколько можно терпеть? Год? Десять лет? Всю оставшуюся жизнь напролёт?