«Ebria et sine vino...»

Дождь хлестал по стеклу, словно кто-то отчаянно стучал, требуя впустить. Гроза, пронзительная и яростная, вторила хаосу в душе Йеджи. Каждое раскаты грома отзывались болью, напоминая о прошлых ошибках, о тех тенях, что преследовали ее, как голодные волки. Вина. Она была её постоянным спутником – вина за слова, сказанные в сердцах, за поступки, которых не исправить, за слабость, позволившую сорваться. И вот, в эту ночь, когда весь мир казался воплощением её внутренней бури, Йеджи искала спасения там, где, как ей казалось, оно могло быть – в святом месте. Церковь встретила её полумраком, пропитанным запахом ладана и старого дерева. Лишь робкие языки пламени свечей освещали узкие проходы, выхватывая из темноты детали каменной резьбы. Тишина, густая и давящая, нарушалась лишь мерным стуком дождя и… музыкой. За массивным органом, под сводами, где тени плясали в такт музыке, сидела фигура. Молодая, красивая девушка, закутанная в чёрное облачение священнослужищей, играла так, словно сама была воплощением этой меланхоличной, но завораживающей мелодии. Её глаза были закрыты, лицо освещено лишь отблесками свечей, что придавало ей почти неземной вид. Мелодия струилась, обволакивала, проникала в самые глубины души, унося с собой боль и страх. Когда последняя нота затихла, оставив после себя лишь трепетное эхо, девушка открыла глаза. И сразу посмотрела на Йеджи. В её взгляде было что-то такое, чего Йеджи никогда прежде не видела в глазах священнослужителей: глубокая, манящая бездна, наполненная знанием, и лёгкая, едва уловимая усмешка. — Опоздала на исповедь? Голос её был низким, с бархатными нотками, словно сама мелодия органа перешла в речь. — Не волнуйся. Времени здесь много. Всегда есть время для тех, кто ищет… или кто потерялся. Йеджи подошла ближе, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Девушка, назвавшаяся Рюджин, поправила свой наряд, и тонкая прядь темных волос упала ей на лоб. — Здесь, среди этих стен, мы все ищем чего-то. Кто-то – прощения. Кто-то – понимания. А кто-то… просто хочет почувствовать себя живым. Йеджи, запинаясь, начала говорить. О боли, о вине, о той тяжести, что давила её. О словах, сказанных в гневе, которые ранили тех, кого она любила. О возможностях, упущенных из-за собственной робости. О том, как она чувствовала себя проклятой. Рюджин слушала, склонив голову, её взгляд не отрывался от Йеджи. Она не перебивала, но когда Йеджи замолкала, она отвечала. Не утешением, не увещеваниями. Её слова были… странными. — Знаешь... Произнесла Рюджин, медленно проводя пальцем по клавишам органа. — Библия говорит: «Не судите, да не судимы будете». Но иногда… иногда судить – это самое сильное искушение, не так ли? Желание поставить себя выше, почувствовать себя праведником, когда внутри бушует такой же шторм. Она подняла глаза на Йеджи, и в них плясал опасный огонек. — Или вот ещё… «В начале было Слово». Но что, если слово – это лишь оболочка? Что, если истинная сила – в том, что скрыто за ним? В том, что мы не решаемся сказать, но чувствуем каждой клеткой. Рюджин встала и подошла к Йеджи. Её движения были плавными, соблазнительными, как танец греха. Она остановилась совсем близко, их дыхания смешивались. — Говорят, Бог есть любовь. Но что, если любовь – это и есть тот самый грех, который мы боимся признать? Рюджин медленно обвела Йеджи взглядом и чуть дрогнула уголком губ вверх, когда взгляд остановился на глазах. — Ebrius sine vino, peccator? (Пьяна и без вина, грешница?) Произнесла Рюджин на латыни, её голос звучал как шепот искушения. Йеджи замерла, потерянная в этом странном, манящем мире, созданном Рюджин. В её словах не было ничего от привычной духовности, но было что-то гораздо более мощное – откровение, которое заставляло сердце биться быстрее, а душу трепетать. Это было соблазнительно. Опасно. И до дрожи желанно. Рюджин прикоснулась к её щеке, провела пальцем по линии подбородка, и в глазах Йеджи отразилось то же самое искушение. Затем, словно поддавшись невидимой силе, Рюджин наклонилась и поцеловала Йеджи. Поцелуй был сладким, как грех, жарким, как гроза, и глубоким, как все её невысказанные желания. Мир вокруг исчез. Остались только они, этот полумрак, аромат свечей и её губы, обещающие всё то, что она так долго скрывала. Когда они оторвались друг от друга, в глазах Рюджин было нечто, похожее на удовлетворение. — Ты придешь ещё? Прошептала она. Йеджи лишь кивнула, чувствуя, как ноги стали ватными. *** На следующий день, под ясным, но все еще влажным небом, Йеджи вновь пришла к церкви. Внутри было светло, и тихо. Она подошла к алтарю, намереваясь найти ту странную, соблазнительную священницу. — Простите.. Обратилась она к пожилому священнику, который как раз ставил свечи. — Я ищу священнослужащую… Рюджин. Она была здесь вчера вечером, играла на органе. Старый священник удивлённо поднял брови. — Рюджин? Нет, милая. В нашей церкви никогда не было священнослужащей по имени Рюджин. И органом здесь давно уже никто не играет. Слова пожилого священника эхом отозвались в голове Йеджи, превращая реальность в зыбкое марево. «Никогда не было...» Но губы все еще помнили вкус, холодный, металлический и одновременно сладостный, как запретный плод. Она вышла на залитую солнцем площадь, но чувствовала себя так, будто навсегда осталась в той ночной грозе. Весь день Йеджи преследовал запах ладана и мокрого камня. Ее прошлая вина, тени людей, которых она подвела, предательства, совершенные ради выживания, теперь казались мелкими перед лицом этого нового, огромного греха. Она не могла забыть взгляд Рюджин, холодный, как лед, и глубокий, как бездна, в которую хочется упасть. Когда солнце снова скрылось за горизонтом, Йеджи, ведомая необъяснимой силой, вернулась к церкви. На этот раз ворота были заперты, но боковая дверь в старое крыло, наполовину разрушенное временем, оказалась приоткрыта. Она поднялась по узкой винтовой лестнице в помещение. Там не было свечей, только лунный свет пробивался сквозь разбитые витражи, раскрашивая пол в кроваво-красные и синие тона. Рюджин сидела на самом краю подоконника разбитого витража, свесив одну ногу в пустоту. На ней не было обличии священнослужителя, теперь на ней была простая черная рубашка, расстегнутая у горла, и темные брюки. Она выглядела не как служительница бога, а как тот, кто видел его падение. — Ты пришла за ответами или за повторением? Рюджин не обернулась, но ее голос, низкий и вибрирующий, заставил Йеджи вздрогнуть. — Кто ты? Прошептала Йеджи, делая шаг вперед. — Тебя нет в списках. Тебя никто не знает. Рюджин спрыгнула с парапета, приземлившись совершенно бесшумно. В ее движениях была пугающая грация хищника или существа, не знающего веса собственного тела. Она подошла вплотную, и Йеджи снова почувствовала этот морозный холод, исходящий от нее. — Списки для тех, кто боится забвения. Рюджин коснулась пальцами шеи Йеджи, там, где бешено билась жилка. — Я же просто… наблюдатель. Я видела твое прошлое, Йеджи. Видела, как ты сжигала мосты и как плакала над пеплом. Твоя вина — это не ноша. Это твое украшение. Она склонилась к уху Йеджи, обжигая ледяным дыханием. — Mundus vult decipi, ergo decipiatur. (Мир хочет быть обманутым, пусть же его обманывают.) Прошептала она на латыни. — Ты хотела спасения в молитвах, но нашла его в поцелуе падшего существа. Разве это не самый прекрасный исход? Йеджи чувствовала, как воля покидает ее. Рюджин была похожа на Существо из древних легенд — отмеченная печатью, одинокая, опасная и бесконечно притягательная. В ее глазах не было сострадания, только понимание тьмы, которая жила в самой Йеджи. — Ты не человек... Выдохнула Йеджи, завороженно глядя на бледное лицо напротив. — А разве это важно? Рюджин чуть приподняла уголок губ. — В эту ночь... я — твой единственный бог. И я требую исповеди без слов. Она снова поцеловала ее, но теперь это не было нежностью. Это было клеймо. Поцелуй отдавал пеплом и вечностью. Йеджи схватилась за плечи Рюджин, чувствуя под пальцами нечто твердое, напоминающее основания скрытых крыльев, но туман в голове стал слишком густым. Весь мир сузился до этого заброшенного помещения, до этого греха, который казался правильнее любой молитвы. Когда Йеджи на мгновение закрыла глаза от удовольствия и страха, она почувствовала, как ветер с силой ворвался в помещение. Гром сотряс своды старой церкви, и в этой короткой вспышке молнии лицо Рюджин казалось высеченным из белого камня, холодным, совершенным и безжалостным. Она рывком закинула Йеджи на алтарь, заставляя ту лечь спиной на ледяной мрамор. Это было высшее святотатство, но именно этот контраст между святым местом и тем порочным жаром, что разливался между ними, доводил Йеджи до безумия. — Твое тело дрожит не от холода, Йеджи. Голос Рюджин был низким, в нем слышалось рокотание самой грозы. — Ты хочешь, чтобы я забрала твою вину и заменила её чем-то более тяжелым. Чем-то, что ты будешь чувствовать каждым вдохом. Рюджин нависла сверху, вдавливая Йеджи в камень. Её пальцы впились в бедра девушки, оставляя красные следы, которые на бледной коже казались клеймом. Она грубо раздела Йеджи, не заботясь о сохранности одежды. Шелк трещал, обнажая тело, подставленное под удары ветра из разбитых витражей. Рюджин не спешила. Она наслаждалась властью. Её ладонь скользнула по животу Йеджи вниз, властно раздвигая её ноги шире, до предела, выставляя её самую сокровенную уязвимость на обозрение пустых глазниц статуй святых. — Ebrius sine vino, peccator? Прошептала Рюджин, и в её глазах вспыхнул тот самый потусторонний огонь. — Пьяна и без вина... Ты захлебываешься собственной жаждой и похотью. Она опустилась на колени прямо на каменные ступени алтаря. Йеджи видела лишь макушку её темных волос и чувствовала, как горячее, влажное дыхание коснулось её плоти. Когда язык Рюджин, гибкий, опытный и пугающе горячий, впервые коснулся её, Йеджи выгнулась дугой, вцепляясь пальцами в края алтарного камня так сильно, что заныли суставы. Рюджин действовала с извращенной страстью. Она не просто ласкала, она присваивала. Её язык выписывал медленные, мучительные круги вокруг клитора, рот обхватывал его и малые губы посасывая и создавая вакуум, заставляя Йеджи скулить и мотать головой из стороны в сторону. Язык проходился по мягкой плоти, вырисовывая различные узоры на ней выискивая все чувствительные точки. Мышца дошла до входа, что пулировал, увлажняя его, проникая слегка внутрь, будто дразня, а после вернулась к бугороку и плоти. С каждым новым движением Рюджин становилась всё настойчивее, её зубы слегка прихватывали нежную кожу, доводя наслаждение до грани с болью. Это был её способ исповеди. Вырывать из Йеджи стоны, которые были громче любой молитвы. Йеджи чувствовала, как контроль ускользает. Она была открыта, полностью во власти этого существа, которое знало её лучше, чем она сама. Рюджин внезапно усилила темп, её пальцы вошли внутрь Йеджи, оглаживая нежные стенки внутри, что сжимали их, а после имитируя резкие, рваные толчки, пока губы продолжали высасывать из неё саму душу. — Больше... Рюджин, пожалуйста... Сорвалось на хриплый крик, который утонул в очередном раскате грома за витражами. Рюджин подняла взгляд, не прекращая своих действий, и Йеджи увидела в нем торжество. Она была как падший ангел, пирующий на обломках человеческой добродетели. Когда экстаз накрыл Йеджи, он был таким мощным, что в глазах потемнело. Она чувствовала, как Рюджин буквально выпивает её оргазм, не давая ни единой капле этой греховной энергии пропасть даром. Тело Йеджи сотрясалось в конвульсиях, а Рюджин лишь сильнее прижималась к ней губами замедляя движения языка и пальцев, продлевая оргазм и наслаждаясь каждой вспышкой этой агонии наслаждения. Когда всё закончилось, Рюджин медленно поднялась и нашла губы Йеджи, вторгаясь языком внутрь, делая его собственнически страстным. Вкус собственной соли и терпкой сласти на языке Рюджин кружил голову. Рюджин отстранилась, вытирая губы тыльной стороной ладони, глядя на обмякшую, тяжело дышащую Йеджи с той же загадочной и пугающей нежностью. — Твой грех теперь принадлежит мне. Тихо сказала она. — Иди и попробуй забыть этот вкус, если сможешь. Но разум Йеджи заплыл туманом и та отключилась. *** Утром, когда солнце осветило пустую церковь, Йеджи лежала на алтаре совершенно одна. На мраморе не осталось ни следа влаги, ни запаха секса. Но когда она коснулась своих губ, она всё еще чувствовала металлический привкус и холодный шепот на латыни. Йеджи поднялась, дрожа от холода, и подошла к осколку старого зеркала, прислоненного к стене. На ее шее, там, где касались пальцы Рюджин, виднелся бледный, едва заметный след, похожий на ожог в форме древнего символа. Она вышла из церкви, зная, что ее жизнь никогда не будет прежней. Она не нашла прощения за старые грехи, но она нашла нечто гораздо более ценное и страшное — вкус тьмы, которая теперь будет звать ее каждую ночь. Рюджин не было здесь, но она навсегда осталась внутри. «Ebria et sine vino...» Пронеслось в мыслях Йеджи, и она впервые за долгое время улыбнулась, глядя на восходящее солнце, которое больше не могло ее согреть.