Прокажённый

Спину пронзила острая боль, рвущая на полосы кожу, кровоточащую и прыскающую кровью при каждом ударе, бледную, розоватую и густую от истощения и жажды. Старые шрамы, проросшие на былом месте крыльев, стали зудеть, а отсутствие рук, чтобы хоть на мгновение защититься или вовсе почесать изрешеченную спину, только добавляло неприятных ощущений где-то под ребрами. Но даже так Ангел не дрогнул, не выл, подобно собаке, и не пытался сбежать, покорно сидя на коленях и склонив голову, чтобы только сильнее выгнуть спину и принять своё изощрённое наказание. Только слезы со звоном бились об пол, смешиваясь с лужицами растекшейся крови. Он уже смирился с физической пыткой, преследующей его каждый день, будь то насильственной или идущей изнутри, когда тело само бьёт тревогу, взывая к тошноте, головной боли или усиливая ощущения собственных травм, чтобы обратить на них внимание, будто бы в этой ситуации он мог что-то сделать, помимо смирения. От такого безразличия мучитель быстро устал, отбросив в сторону орудие из скрученной прочной стали, возникнув смольным пятном перед жертвой, которую сломила не издевательство над плотью, а душой, что словно бы разбилась где-то внутри, разлетевшись на крупные осколки, продирающие органы. Он припал к полу, ударившись об него лбом, и затих, перестав хныкать. В такой ситуации лучшим решением будет не злить лишний раз эту тьму своими всхлипами или уродливым лицом из сплетения шрамов и мышц. Оголённые ости позвонков и лопатки ныли от разодранной надкостницы, едва прикрываемые фасцией и залитые кровью, что спешно темнела и становилась столь же чёрной, как гематомы, расползшиеся огромным тёмным пятном по всей спине, украшенные красными и фиолетовыми нитями поверх чернеющего полотна. Но даже так в голове больше не роились мысли, а в душе ничто не колыхнулось, застыв и покрывшись льдом, как будто бы жизнь уже оборвалась, а нынешние мучения и боль лишь временные неприятности, помехи, которые доламывают физическую клетку для этой самой души, измученной и задушенной. Когти вонзились в голову, чтобы поднять её повыше, попутно выдрав оставшиеся пучки редких волос, и погрузили лицо в алую кровь так глубоко, что спёрло дыхание, дабы сохранить остатки кислорода в лёгких. Он принял правила этой игры, догадываясь, что нужно делать. Горячая жидкость обжигала горло и язык, быстро возвращаясь с желчью обратно, но он продолжал попытки поглотить её полностью, даже когда его уже никто не держал. На потеху злобным теням Ангел лишь приподнял лицо, чтобы иметь возможность дышать, и продолжал черпать кровь нижней челюстью и языком, несмотря на горький вкус из-за обильной рвоты, когда желудок выталкивал отчего-то омерзительную жидкость даже через носоглотку, он продолжал жуткое пиршество даже после того, как его опрокинули на спину, отчего тощее тело вырвало прямо на пол, заставив потянуться к луже свернувшейся крови. Возможно, из жалости, его оттащили подальше, уложив на бок, чтобы избежать удушье от продолжающихся сокращений желудка, сдавленного ещё и поджатыми к животу ногами, которые в это время пытались сохранить необходимое тепло, наплевав на отвёрнутые края кровоточащих на спине ран. От переизбытка раздражителей мозг выбирал лишь самые базовые потребности, не задумываясь о травмах, покуда они не были единственной особой угрозой жизни, если то вообще можно было назвать подобным образом, помимо невзрачного существования. Ему позволили отдышаться и прийти в себя, прежде чем вернуть калеку в его обиталище, чтобы тот смог снова зарыться в ворох ткани и просто лечь лицом вниз, в глубине своего сознания надеясь на то, что это скоро кончится, а будет ли его убийцей нестерпимая пытка, кровотечение или голод — плевать, так и так придётся умирать долго и мучительно, и он смирился с этим, перестав самостоятельно бороться за жизнь и хоть как-то реагировать на происходящее за ненадобностью. На его крики никто не придёт, никто не поможет, увидев его слёзы, что, правда, всё ещё стекали на пол, будучи слишком глубокой привычкой тела. Он больше не реагировал своим разумом, тем самым избавив себя от большинства проблем, что обрадовало и огорчило одновременно, когда организм требовал хоть немного заботы, а в голове поселились мысли о смерти. Умелые крохотные руки неспешно зашивали гноящиеся полосы на спине, совсем безболезненно отрезая размякшие прогнившие насквозь куски плоти. Это было почти неощутимо из-за местной, но всё же анестезии, убойной для человека, но достаточной для его ослабшего организма. Тёплые бинты стали приятным дополнением и ещё одним слоем ткани, способной защитить от колючего холода, но быстро утратили своё значение, когда безрукое беспомощное тело смогли приподнять, кажется, человека два, разделив друг на друга оставшиеся крохи веса, лишённого более половины от первоначальных показателей не только от истощения, но и потери конечностей, и подложили под грудь тёплую мягкую ткань, в которую его укутали полностью. После его повернули снова набок, подложив под голову ворох тряпья, ставший импровизированной подушкой, чтобы дать этому убожеству хоть немного отдохнуть и отогреться, прежде чем начать пичкать довольно пресной едой. Она была совершенно не жидкой, но и не твёрдой, напоминавшей чем-то аморфную кашу, разбавленную водой, которую легко проглотить, и даже так это казалось невероятно вкусным среди скудного рациона из крови и гнилья, но только из сигналов мозга, само же сознание никак не откликалось, оставшись безразличным к еде, которую буквально вкладывали в раскрытый руками рот ложкой, пока тело было уже повёрнуто полубоком, а голова лежала на чьих-то коленях. Благо, его быстро оставили в покое, уложив обратно, подарив тем самым столь драгоценное спокойствие и сон, лишённые боли и извечного голода, даже жидкости в скудном питании хватило организму, чтобы значительно улучшить самочувствие, хоть внутри и терзали мысли о том, что всё это ненадолго, что это лишь попытка немного починить полюбившуюся игрушку, чтобы снова её сломать до критического состояния, когда от смерти отделяет лишь шаг.