Дракон и Роза

Солнце над Веллингтоном стояло в зените, но на съёмочной площадке царил вечный полумрак — операторская группа колдовала над светом, выстраивая сложную схему из софитов, отражателей и флагов так, чтобы каждый кадр выглядел так, будто снят при свечах и каминном огне. В воздухе пахло деревом, старой кожей и чем-то сладковатым — не то лавандовой водой, которой гримёры смачивали парики гномов, не то чаем, который ассистенты разносили в термосах по всей площадке. В огромном павильоне выстроили Бэг-Энд — хоббичью нору, которая на экране будет казаться маленькой и уютной, а в реальности представляла собой сложнейшее инженерное сооружение из фанеры, пенопласта и нескольких тонн искусственного мха. Нина Соколовская стояла чуть в стороне от основного действа, прислонившись плечом к деревянной балке, которая, судя по пометкам мелом, должна была изображать одну из опорных стен коридора. В руке она держала картонный стаканчик с уже остывшим кофе и смотрела, как Питер Джексон, огромный и бородатый, похожий на лесного духа, который зачем-то надел шорты и гавайскую рубашку, объяснял актёрам сцену. — Так, джентльмены, — гудел его голос, усиленный акустикой павильона, — сейчас мы снимаем момент, когда вы все вваливаетесь в дом Бильбо. Вы голодные, шумные, вам плевать на его уют и его маниакальное стремление к порядку. Вы — природная катастрофа. Ураган. Поняли? Никакой вежливости, никаких манер. Особенно ты, — он ткнул пальцем в сторону Ричарда Армитиджа. Ричард в этот момент стоял в полном гриме Торина Дубощита — тяжёлый меховой плащ, многослойная кольчуга, наручи, тот самый знаменитый синий капюшон, отороченный мехом. Гримёры поработали над ним почти три часа: нос увеличен специальной накладкой, брови сведены в вечную суровую складку, волосы убраны под парик с проседью. Только глаза оставались его собственными — ярко-голубыми, живыми, с теми самыми смешинками в уголках, которые никакой грим не мог спрятать. — Я — катастрофа? — переспросил Ричард с деланым возмущением и прижал руку к груди. Жест вышел настолько театральным, что стоявший рядом Грэм Мактавиш (Двалин) фыркнул в бороду. — Питер, я само очарование. Я — король. Короли не устраивают катастрофы. Они величественно шествуют. — Ты вломишься в дверь последним и произнесёшь свою коронную фразу так, чтобы Мартин подавился своим ужином, — отрезал Джексон без тени улыбки, хотя в глазах у него плясали чёртики. — А теперь по местам. Нина сделала глоток кофе и поморщилась — напиток успел превратиться в ту самую субстанцию, которую даже кофе назвать было сложно. Она огляделась в поисках, куда бы поставить стаканчик, и тут же к ней подскочила девушка-ассистентка с пластиковым мешком для мусора. — Мисс Соколовская, позвольте, я заберу. — Спасибо, Келли. — Нина улыбнулась и отдала стаканчик. — И зови меня просто Нина, пожалуйста. «Мисс Соколовская» звучит так, будто я чья-то строгая учительница музыки. Келли смущённо кивнула и исчезла в полумраке павильона, а Нина снова перевела взгляд на площадку. Актёры выстраивались перед входом в декорацию, которая изображала круглую зелёную дверь с медной ручкой точно по центру. Мартин Фримен, маленький и какой-то невероятно трогательный в своём халате и мохнатых тапочках, уже занял позицию внутри. Оператор с камерой на плече, похожий на киборга из фантастического фильма, примеривался к проходу. Сцена должна была выглядеть так: гномы вваливаются в дом Бильбо один за другим, создавая хаос. Двалин, Балин, Фили, Кили, Дори, Нори, Ори, Оин, Глоин, Бифур, Бофур, Бомбур — каждый приходил со своим ритмом, со своим характером. И в конце, когда дом уже трещал по швам от тел, оружия и бород, должен был появиться Торин. Его появление всегда снимали отдельно — крупный план, медленный наезд камеры, тень, падающая на дверной проём, и низкий, вибрирующий голос: «Так вот он какой, хоббит, который должен украсть моё сокровище». — Мотор! — раздалась команда. — Сцена сто двенадцать, дубль первый! Нина замерла. Она всегда замирала в начале съёмок, сколько бы раз ни присутствовала на площадке. В этом было что-то магическое — момент, когда обычные люди в смешных костюмах вдруг переставали быть людьми и становились кем-то другим. Грэм перестал быть Грэмом — теперь это был Двалин, угрюмый воин с татуировками на лысой голове и тяжестью сотен битв за плечами. Дин О'Горман и Эйдан Тёрнер перестали быть двумя ирландскими актёрами, которые пять минут назад спорили о том, какой сорт пива лучше, — теперь это были Фили и Кили, юные племянники Торина, бесшабашные и отчаянные. А Ричард... Ричард перестал быть человеком, с которым она сегодня утром делила тосты и обсуждала, стоит ли завести собаку. Он стал Торином. Даже не так — Торин вошёл в него, как входят в тёмную комнату, зажигая свечу. Плечи расправились иначе, не так, как у Ричарда в обычной жизни. Подбородок вздёрнулся. Взгляд потяжелел. Голос, когда он заговорил, звучал на полтона ниже, и в нём появилась та самая вибрация, которую фанатки потом будут описывать как «голос, от которого мурашки бегут по спине табунами». Нина знала этот голос. Она слышала его в тысяче разных ситуаций — и в постели, и за завтраком, и в долгих телефонных разговорах, когда Ричард был на другом конце света, а она сидела в Москве, прижав трубку к уху. Но сейчас этот голос принадлежал не ей. Сейчас он принадлежал персонажу. — Так вот он какой... — произнёс Торин, переступая порог декорации, и камера поплыла за ним, ловя каждую тень на его лице, — хоббит, который должен украсть моё сокровище. Мартин, стоявший в глубине с импровизированной тарелкой в руках, выдал идеальную реакцию — растерянность, смешанную с ужасом и зачарованностью. — Снято! — крикнул режиссёр. — Отлично, парни. Перерыв пять минут, потом переснимем с другого ракурса. Магия рассеялась. Ричард моргнул, и Торин исчез — остался только уставший актёр в тяжёлом костюме, которому было жарко, несмотря на кондиционеры. Он выдохнул, стянул парик вместе с капюшоном (под ним обнаружилась сеточка для волос, которая делала его похожим на бабушку) и направился прямо к Нине. — Ну? — спросил он, подходя. — Что «ну»? — Она сделала невинное лицо. — Как я был? — Ужасно. Просто кошмарно. Мартин тебя полностью переиграл. Ричард засмеялся — низким, раскатистым смехом, который так не вязался с его экранным образом. Он наклонился, чтобы поцеловать её, но на полпути замер — грим на носу не позволял нормально прижаться лицом к лицу. — Чёртов нос, — пробормотал он. — Каждый раз забываю. — Я уже привыкла целовать тебя в щёку, как родственника, — усмехнулась Нина. — Мистер Дубощит, вы компрометируете меня перед всей съёмочной группой. — Мисс Соколовская, — он подхватил игру, — вы находитесь на территории гномьего королевства. Здесь действуют наши законы. И по нашим законам женщина, которая смеётся над королём, карается... — он сделал паузу, подбирая слово, — карается принудительным походом в трейлер за сэндвичами. — О, какая суровая кара, — она всплеснула руками. — Я немедленно повинуюсь, ваше величество. Только позвольте уточнить: с ветчиной или с индейкой? — С ветчиной. И чтобы сыр был. И огурец. Только не тот, который в масле, а нормальный, свежий. — Вы привередливый король. — Я король, который не завтракал, — поправил он. — А не завтракавший король — это опасный король. Нина отправилась в трейлер, который стоял в пяти минутах ходьбы от павильона. Трейлер Ричарда был маленьким, но уютным — он сам украсил его гирляндами, которые остались с Рождества, и повесил на стену несколько рисунков, которые присылали фанаты. Там был и портрет Торина, и изображение одинокой горы, и даже акварельный набросок дракона, сделанный какой-то талантливой девочкой из Норвегии. Нина открыла холодильник, достала ингредиенты и принялась сооружать сэндвич. Пока она нарезала хлеб, в голове крутились привычные мысли — те, что возникали каждый раз, когда она задерживалась на съёмочной площадке. Она думала о том, как странно переплелись их жизни. Ричард Армитидж, британский актёр с классическим театральным образованием, известный по ролям в «Север и Юг», «Робин Гуд» и ещё десятку проектов. И она — Нина Соколовская, девушка из Санкт-Петербурга, мастер спорта по фехтованию, консультант по сценическому бою, которая попала в большое кино почти случайно. Они познакомились три года назад на съёмках исторического фильма — довольно среднего, если честно, но с хорошими костюмами. Нину пригласили ставить фехтовальные сцены, потому что режиссёр видел её работу в театре и хотел «той самой достоверности». Ричард играл главную роль — благородного рыцаря, который, разумеется, должен был сражаться на мечах в финале. Он пришёл на первую репетицию боя с видом человека, который уверен, что знает всё. Через пятнадцать минут он уже лежал на матах, а Нина стояла над ним с деревянным мечом в руке и говорила: «Ещё раз. И в этот раз попробуй не терять равновесие после выпада». Он потом признался, что влюбился именно в этот момент — в эту женщину с растрёпанным пучком светлых волос, в тренировочных штанах и старой футболке с надписью «Балет — это боль», которая смотрела на него сверху вниз и говорила с лёгким русским акцентом: «Ещё раз». Не «ты плох». Не «ты безнадёжен». А «ещё раз» — потому что она верила, что он может лучше. Через месяц они уже жили вместе. Через год он сделал предложение — прямо на сцене театра, после спектакля, к ужасу режиссёра и восторгу зрителей. Нина тогда сказала «да», но со свадьбой решили подождать — слишком плотным был график. Сначала один проект, потом другой, потом пришёл «Хоббит», и жизнь превратилась в бесконечный перелёт между Лондоном, Новой Зеландией и редкими вылазками в Петербург, где жили её родители. — Сэндвичи его величества готовы, — объявила она, возвращаясь в павильон. Ричард сидел на складном стуле перед зеркалом, и гримёрша поправляла ему носовую накладку. При виде еды он встрепенулся: — Ты — богиня. Я серьёзно. Если бы у гномов была богиня сэндвичей, ей бы поставили храм. — В Эреборе? — хмыкнула Нина, протягивая ему тарелку. — Прямо рядом с золотым залом? — В самом центре золотого зала. И все сокровища были бы сложены у её ног в виде благодарности за огурец. Он откусил сэндвич и зажмурился от удовольствия. Нина присела рядом, на свободный стул, и какое-то время они молчали — он ел, она смотрела, как гримёрша наносит последние штрихи на его лицо. — Знаешь, что мне нравится в этой роли? — вдруг спросил Ричард с набитым ртом. — Что тебе платят деньги? — И это тоже. — Он прожевал и продолжил: — Но главное — это масштаб. Торин — не просто персонаж. Он — трагическая фигура. Понимаешь? У него отняли дом, семью, королевство. Он скитался, работал кузнецом, стыдился своего имени. И теперь у него есть шанс всё вернуть. Но цена этого возвращения... — Смерть, — тихо сказала Нина. Ричард кивнул: — Именно. Он знает, что может не вернуться. Он знает, что ведёт своих людей в ловушку. Но он не может иначе. Потому что честь для него важнее жизни. — Он помолчал и добавил: — Я иногда думаю: а смог бы я так? Бросить всё, рискнуть всем ради чего-то, что, возможно, даже не существует? — Ты уже это делаешь, — Нина кивнула на площадку. — Каждый раз, когда выходишь на сцену или перед камерой. Ты рискуешь. Ты вкладываешь себя — всего себя — в роль. И если зритель не примет... это как смерть. Маленькая, но смерть. Ричард посмотрел на неё долгим взглядом. Гримёрша закончила работу и бесшумно отошла. Они остались вдвоём в углу павильона, отделённые от остального мира ширмой с эскизами костюмов. — Ты всегда знаешь, что сказать, — произнёс он. — Я психолог по образованию, забыл? — она улыбнулась. — Три курса. Потом бросила и ушла в фехтование, потому что мечом махать проще, чем слушать чужие проблемы. — И всё же ты слушаешь мои. — Ты не «чужие проблемы». Ты — мои проблемы. Ричард рассмеялся и снова потянулся поцеловать её, но опять вспомнил про нос и остановился. Вместо этого он взял её руку и прижал к своей груди — туда, где под слоями кожи и металла билось сердце. — После съёмок, — сказал он, — мы поедем куда-нибудь. Только ты и я. Без грима, без костюмов, без гномов. Обещаю. — Обещаешь, — эхом повторила она. — Я запомню. Съёмки возобновились. Питер Джексон попросил переснять крупный план Торина — ему не понравилось, как лёг свет на лицо. Ричард снова надел парик, снова вошёл в образ, и Нина опять увидела, как он меняется: плечи, подбородок, взгляд. Трансформация занимала у него секунды, и каждый раз это завораживало. Во время очередного перерыва к ней подошёл сам Джексон. Он был огромным, как медведь, и при этом двигался удивительно мягко, почти неслышно. — Нина, можно тебя на минуту? Она кивнула и отошла с ним в сторону. Питер выглядел озабоченным — тем особенным озабоченным выражением, которое появлялось у него всегда, когда он обдумывал что-то творческое и не мог найти решение. — Мне нужен твой совет, — сказал он. — Серьёзно? — Нина удивилась. — У тебя команда из трёхсот человек, и ты спрашиваешь совета у меня? — У тебя есть кое-что, чего нет у них. — Питер понизил голос, будто сообщал государственную тайну. — Ты понимаешь оружие. Не так, как наши консультанты, которые могут сказать, какой длины должен быть меч и из какой стали. Ты понимаешь, как оружие двигается. Как оно живёт в руке. И ещё — ты знаешь славянский фольклор. Нина моргнула: — Славянский фольклор? При чём здесь... — Гномы, — перебил Джексон. — Мы делаем гномов. У них своя культура, свои орнаменты, своё оружие. Я не хочу, чтобы они выглядели как викинги или как кельты. Я хочу, чтобы в них было что-то... другое. Что-то, что зритель не сможет сразу опознать. И я подумал: а что если добавить элементы, которые перекликаются со славянскими мотивами? Ты же из России. Ты знаешь этот материал. — Я из Петербурга, — уточнила Нина. — Это не совсем та Россия, где водят хороводы и носят кокошники. — Но ты знаешь это. Ты выросла в этой культуре. Расскажи мне про оружие. Про орнаменты. Про то, как выглядели воины. Нина задумалась. Это было неожиданно. Она привыкла, что её ценят как специалиста по фехтованию, но чтобы сам Питер Джексон спрашивал её о славянском фольклоре для эстетики гномов — такого ещё не было. — Ну... — начала она медленно, — если говорить об оружии, то у славян были характерные формы топоров. Не такие, как скандинавские, — с более узким лезвием и длинной рукоятью. И мечи — с прямым перекрестьем, но с навершием в виде гриба или полумесяца. А орнаменты... — она прикрыла глаза, вспоминая бабушкины вышивки и музейные экспозиции, — ромбы, круги, символы солнца. Геометрия, а не звериные мотивы. Это другое, не как у кельтов. Джексон слушал внимательно, кивая. Потом он жестом подозвал одного из художников по костюмам, который как раз проходил мимо с ворохом эскизов. — Боб, запиши: ромбы, круги, символы солнца. И геометрические орнаменты, не звериные. И ещё — форма топоров. Узкое лезвие, длинная рукоять. Мы можем это использовать для Железных Холмов. Боб кивнул и исчез. Питер повернулся к Нине и широко улыбнулся: — Ты только что внесла вклад в дизайн гномьего оружия. Поздравляю. — Я даже не знаю, что сказать, — она растерялась. — Кроме того, что это немного безумно. — Всё стоящее — немного безумно, — философски заметил режиссёр и, хлопнув её по плечу, отправился обратно к камерам. Нина осталась стоять, переваривая разговор. Её вклад в дизайн гномьего оружия. Это звучало настолько невероятно, что она чуть не рассмеялась. Если бы ей кто-то сказал об этом десять лет назад, когда она тренировалась в зале, отрабатывая выпады и защиты, она бы не поверила. Съёмки продолжались до вечера. Снимали сцену за сценой — гномы ели, пили, пели, кидались едой, танцевали на столе, мыли посуду. Это был хаос, но хаос контролируемый, выверенный до миллиметра. К концу дня все вымотались. Мартин Фримен, который провёл большую часть смены на ногах, изображая растерянность и ужас, сидел на ступеньках декорации и пил чай с таким видом, будто это был эльфийский эликсир жизни. Ричард, освободившись от грима (процесс занял ещё час), подошёл к Нине уже в обычной одежде — джинсы, футболка, кожаная куртка. Его настоящее лицо, без накладного носа и нахмуренных бровей, казалось ей самым красивым в мире. — Домой? — спросил он. — Домой, — согласилась она. Они вышли из павильона в новозеландскую ночь. Воздух был влажным и тёплым — совсем не таким, как в Петербурге в это время года. Нина иногда ловила себя на мысли, что скучает по холоду, по снегу, по тому, как воздух становится колючим и прозрачным. Но сейчас она была рада теплу, рада тому, что можно идти без шапки и перчаток, рада звёздам, которые здесь, в Южном полушарии, складывались в незнакомые созвездия. Дом, который они снимали, находился в получасе езды от студии — небольшой коттедж на холме, с видом на океан. Когда они въехали на подъездную дорожку, Нина заметила, что в окнах гостиной горит свет. — Ты забыл выключить, — сказала она. — Я не забывал. Это миссис Хендерсон приходила — я просил её оставить свет, чтобы мы не возвращались в тёмный дом. Миссис Хендерсон была их соседкой, милейшей женщиной лет семидесяти, которая почему-то решила, что Ричард — восходящая звезда новозеландского телевидения, и относилась к нему с материнской заботой, граничащей с навязчивостью. Она оставляла им пироги, вязала носки (которые Ричард честно носил, потому что не мог её обидеть) и периодически подстригала газон перед домом, хотя они её об этом не просили. Внутри было тепло и пахло корицей — миссис Хендерсон снова что-то испекла. На столе в кухне стояла корзинка с кексами, накрытая полотенцем. Нина взяла один и откусила — яблочный, с изюмом, всё ещё чуть тёплый. — Эта женщина нас раскормит, — пробормотала она с набитым ртом. — Мы будем самыми упитанными актёром и консультантом в Новой Зеландии, — согласился Ричард, снимая куртку. Он прошёл в гостиную и рухнул на диван, вытянув ноги. — Боже, как я устал. У меня спина болит от этой кольчуги. Она весит целую тонну. — Сними штаны, — сказала Нина. — Прости? — Я сделаю тебе массаж. Снимай штаны и ложись на живот. — Это звучит гораздо лучше, чем я ожидал, — хмыкнул Ричард и начал стаскивать джинсы. — А то я уж подумал, что ты решила меня раздеть в корыстных целях. — В корыстных целях я тебя раздену позже, — пообещала она. — А пока — лечебный массаж. Ты завтра опять будешь таскать на себе железяки, и если мышцы не размять, к концу недели скрючишься. Он лёг на диван, подложив руки под голову. Нина села рядом, налила в ладони массажное масло (лавандовое — ещё один подарок миссис Хендерсон) и принялась за работу. Её пальцы нашли узлы напряжения в его плечах, в пояснице, между лопаток — и начали методично их разминать. Ричард застонал. — Ты волшебница, — пробормотал он в подушку. — У тебя золотые руки. — Я знаю. Ты говоришь мне это каждый раз. — Потому что это правда. Она работала молча, сосредоточенно, и с каждым движением чувствовала, как его тело расслабляется, как уходит напряжение. В такие моменты она думала о том, что её навыки — не только фехтование, но и массаж, и кое-какие медицинские знания — делают её полезной. Не просто «девушкой актёра», а кем-то, кто может помочь, поддержать, вылечить. Это было важно для неё — чувствовать себя нужной не только как партнёр, но и как профессионал. — О чём думаешь? — спросил Ричард, не открывая глаз. — О том, что Питер сегодня спрашивал меня про славянские орнаменты. — Я слышал. — В его голосе появилась гордость. — Ты произвела на него впечатление. А это непросто. — Я до сих пор не могу поверить, что он вообще слушал. Обычно режиссёры такого уровня не советуются с консультантами по фехтованию. — Ты не просто консультант по фехтованию, — Ричард перевернулся на бок и посмотрел на неё. — Ты — Нина. Ты знаешь то, чего не знают другие. Ты видишь детали. И у тебя есть вкус. Поверь, я в индустрии достаточно давно, чтобы понимать: это редкость. Нина пожала плечами, но комплимент был приятен. Она продолжала массаж, и её мысли потекли в другом направлении — более спокойном, почти медитативном. Она думала о том, как странно устроена жизнь. Вот он, мужчина, которого она любит. Вот он, фильм, который войдёт в историю. Вот она, женщина из Петербурга, которая стоит в тени этого всего — и при этом чувствует себя частью чего-то огромного. «Когда-нибудь», — подумала она, — «когда фильмы выйдут на экраны, я буду сидеть в кинотеатре и знать: вот этот узор на топоре, вот этот поворот меча — в этом есть капля меня». Ричард заснул прямо на диване, даже не дождавшись окончания массажа. Она накрыла его пледом, поцеловала в висок и отправилась на кухню — заварить себе чай. За окном шумел океан, звёзды смотрели в окно равнодушными далёкими глазами, а где-то в доме тикали часы — старые, механические, с маятником, которые Ричард купил на блошином рынке в прошлом месяце. Нина села у окна с кружкой, поджав ноги, и позволила себе просто быть. Просто дышать. Просто чувствовать этот момент. Если бы она знала, что будет дальше, она бы, наверное, запомнила его крепче. Но будущее, как всегда, подкрадывалось незаметно.