Дорогой Иисус

Дети пугались его, те, что постарше, смеялись и дразнили, тыкая пальцем. Он никогда не злился на них, не ругался, даже отпора не давал. Я не понимал этого. А он и не пытался объяснить мне, дожидаясь момента, когда собственная доброта сожрёт его изнутри. Он выходил на улицу только ночью, чтобы никто не испугался его изуродованного лица. — Пап, ты плачешь? — спросил я, выглядывая из-за дверного косяка. Отец стоял в ванной перед зеркалом. На руках ссадины, редкие оставшиеся волосы, похожие на клочок ворса от пыльного ковра, закрывали вид сбоку, но было слышно всхлипы. — Женя, уже поздно, иди спать, — ответил он без злобы. Я явно застал его врасплох. — Я хочу сегодня пойти с тобой. Я ходил с отцом на улицу ночью, не хотел, чтобы ему было одиноко, и отчасти боялся, что он может не вернуться. Мы ходили вдоль рельс, махали проезжающим мимо составам, а они в ответ гудели, вдыхали запах ночной влаги и говорили обо всём. Он рассказывал мне свои истории, а я делился своими, немногочисленными. Мама не запрещала мне гулять по ночам с отцом, хоть мне и было всего двенадцать лет. Ей тоже было его жалко, до безумия жалко. Они любили друг друга. Но я иногда задумываюсь: почему она выбрала именно его? Нет, я не жалею, что он мой отчим. Я называю его отцом с самого начала, хоть он и появился, когда мне было около восьми лет, а может, и меньше. Просто очень часто думаю: почему? В церкви, в которой он работал, произошёл пожар. Кто-то, забавы ради, поджёг её, и огонь опалил его лицо и грудь. Нижней губы у него не было совсем, верхняя губа была частично, висела потемневшим лоскутом. Верхнее веко на правом глазу и вовсе слиплось с нижним. Нос напоминал свиной пятачок, щеки впали, подчеркивая каждую неровность лица. Жуткое зрелище, особенно учитывая, что ему не было и 45, а на момент пожара — около 30, не меньше. Его лицо без ожогов я видел лишь на фотографиях. Он рос. Его уволили из церкви из-за его вида. Ходить всё время в маске нельзя, а прихожане банально пугались. Их можно понять, если бы я не знал этого человека лично, наверное, тоже наблюдал бы, выпучив глаза. Но я знаю своего отца. Знаю, какой он человек. Знаю, как никто другой. Он научил меня сочинять стихи и писать церковным почерком. Он очень любил это дело и хотел, чтобы его полюбил и я. Став старше, он подсадил меня на книги. От русских классических произведений, что входили в школьную программу, до зарубежных писателей и философов. На самом деле, я большую часть времени делал вид, что мне нравится читать, только стихи мне искренне нравились. Я врал, потому что не хотел его огорчать. Мне исполнилось 13 лет, когда его ментальное здоровье начало сдавать назад. Я его понимаю, слишком понимаю. С таким внешним видом я бы и сам сошел с ума. Кто бы что ни говорил, внешность имеет огромное значение. Я ярко это осознал после встречи с ним. Может, моя мать и полюбила его таким, какой он есть, но я склоняюсь к тому, что она, словно ребенок, выбрала самого больного и уродливого кота в приюте, потому что знала, что никто, кроме нее, его не выберет. Они всегда спали раздельно, мать в спальне, отец в зале, и я не думаю, что за столько лет они вообще когда-то занимались сексом. Дом наполнился бутылками различного дешевого алкоголя. Папа много пил прямо под взорами золотистых икон. Они не должны осуждать его, а если осуждали, то значит, зря он столько лет отдал служению им. Я не верил в Бога, несмотря на то, что отец всячески прививал мне любовь к Всевышнему. Я врал так же, как и с книгами, — чтобы не обидеть. Я не верил, потому что если бы Бог был, то мой отец не страдал бы так сильно. Папа совсем перестал выходить из дома. Сидел в гостиной в окружении пластика и собственной рвоты. Он выглядел омерзительным и жутким. Единственный видящий глаз теперь был стеклянным и пустым. Мама плакала, убирала за ним. Я пытался говорить с отцом. А в один из дней он взял мою руку, перевернул ладонью вверх, нажал большим пальцем в центр и сказал, что у меня есть стигматы. Моя ладонь была пуста, лишь линии жизни и судьбы пересекались между собой. Те самые присущие каждому морщины, которым приписывали сверхъестественную способность предсказывать будущее. Мама рассказывала мне об этом, водила пальцем вдоль кожных складок и говорила, что меня ждёт прекрасное будущее, я буду богат, обрету крепкую семью и умру в окружении близких. Ночью отец попытался покончить с собой, наглотавшись таблеток и запив их алкоголем. В больнице ему промыли желудок, а после, перед тем как его перевели в психиатрическую лечебницу, он просил меня верить в Бога. Просил ходить в церковь, умолял не скрывать от людских глаз свои стигматы — ведь не зря Иисуса Христа распяли на кресте. Его распяли ради меня, ради всех нас. Позже я узнал, что он умер в больнице. Отказала печень. Когда я увидел его лежащим в гробу, он напоминал инопланетное существо, что-то неземное. Никогда раньше я не видел, чтобы кожа мертвецов была настолько жёлтой. Я не хотел грустить на похоронах, но почему-то слёзы сами собой лились из глаз. Почему? Зачем плакать на похоронах самоубийц? Они теперь счастливы, это ведь то, чего хотел мой отец. Так почему на душе было так омерзительно и горько в день исполнения его мечты? Я не знал. Я был не один. Чтобы совсем не сойти с ума среди плачущих взрослых, я попросил пойти со мной своего школьного знакомого. У меня никогда не было по-настоящему близких друзей, хотя странным меня не считали. Мне хватало и простых приятелей, и он был именно таким — мой знакомый с французскими корнями. Шантьер, которого большинство звали просто Шанькой, сблизился со мной в этот ужасный период жизни. Я был удивлён, что он так легко согласился прийти, хотя и не знал толком ни меня, ни тем более мою семью. С ним и правда было легче. Стоя посреди чёрной массы печали, мы вдвоём глядели на закрытый гроб, иногда переглядываясь. Ветер развевал светлые волосы Шантьера, которые контрастировали с его серо-оливковой кожей. Он смотрел прямо перед собой, выставляя напоказ породистый нос с горбинкой и вздёрнутым кончиком, а я смотрел на него. Мы ушли с похорон, когда гости стали разливать водку. Гуляя среди могил, мы обсуждали каждого покойника, выдумывали, кем бы они могли быть, если бы остались живы, считали, сколько они успели прожить. Я в тот день твердил Шаньке, что никогда бы не забросил могилу близкого человека. Всегда бы приходил, чтобы прибраться, положить свежие цветы и вырвать сорняки. Эта мысль пришла мне в голову, когда я ощутил глубокое одиночество, глядя в чёрно-белое лицо на фотографии незнакомого дедушки. Его могила была не просто не убрана, она была изуродована временем. Сама природа окутала ржавый крест кудрявыми стеблями сорняков. Шанька поддержал мою мысль. Он даже поник, признавшись, что понятия не имеет, где похоронены все его родственники, а дедушка, с которым он живёт, не горит желанием рассказывать об этом внуку. — Знаешь, я бы каждую неделю ходил и менял цветы, чтобы они всегда были свежими, — гордо сказал я, шагая вслед за Шанькой. Он обернулся ко мне, продолжая идти спиной вперёд. — Не легче ли поставить искусственные? — М, и правда. Шанька, внезапно оступившись из-за своей неосторожности, свалился в вырытую яму глубиной метра два. — Ты живой? Я захохотал, подбегая к краю ямы, до боли похожей на пустую, ещё не обжитую могилу. Шаня перекатился на живот, явно оглушённый ударом спины о твёрдую землю. Удар выбил из лёгких весь воздух, и понадобилось время, прежде чем он ответил: — Да... На его лице возникла улыбка, и он тоже засмеялся. * За столько лет могила отца Жени сильно заросла. Искусственные цветы всё так же стояли, но их яркие лепестки душили сорняки и насекомые, а конфеты растащили птицы. Женя стоял над надгробием, рассматривая свои ладони. Всё так же пусты, без стигмат. Всегда, когда он о чём-то задумывался, он невольно подносил ладони к лицу, изучая пустым взглядом холодную кожу, испласованную хаотичными линиями. Мама соврала, когда сказала, что его ждёт хорошее будущее. Скоро ему исполняется девятнадцать лет. Совсем недав но на кладбище посёлка «Светлый рассвет» появилась новая могила. В ста метрах от надгробия без фотографии, с датами «Благоверский Илларион Фадеевич. 1964–2008», находилась совсем свежая насыпь. «Такку Шантьер Аделин. 1992–2012». Женя глядел на фотографию своего лучшего и единственного друга. Лицо Жени было пусто, его чёрные волосы развевались на ветру, намечался дождь. Нескончаемый ветер, свойственный Владивостоку, бил по лицу, кожа мёрзла. Женя щурил глаза, а затем достал из кармана джинсов тетрадный листок. «Могильным цветком. Май 2012. Не знаю, Сколько небо будет плыть. Под сердцем, Мягко ворочаясь, Расцветая, майский день Оставляет солнечные синяки. Почему так просто? Потому что Сновидения стали длинней. Оставь дела, Мне пора снова принять себя. Прохладой ожившего ветра Растворимся под протоптанной землёй. Будь искусственным Могильным цветком. В следующей жизни Мы встретимся снова. В следующей жизни Я не буду таким. Но иногда Так хочется в этой...» Стих не был дописан, но Женя решил его не продолжать. «...так хочется в этой избавить тебя от жизни своими руками». Руки Жени чисты, белы, не тронуты, а руки Шантьера испачканы кровью, грязны, порочны и продырявлены насквозь. Его распяли за Женю. Он погиб, потому что Женя этого хотел, но теперь тот ощущал то самое одиночество. Глубокое душевное опустошение, ведь он не видел глаз своего лучшего друга в момент кончины. Это вынуждало раз за разом приходить на могилу Шаньки. Он прижимался носом к рыхлой земле, чистыми пальцами впивался в почву, мечтая лишь о том, чтобы раскопать его тело. Ощутить холод конечностей, провести языком по изящным аристократичным рукам, обводя каждую линию, находя выступающие косточки на худом вытянутом теле. Женя сплёл бы их пальцы вместе, вытянул его из гроба, придерживая обмякшее тело за талию. Наслаждался бы красотой закрытых глаз, раздвинул бы большим пальцем пухлые губы, оголяя ряд маленьких зубов с выразительными клычками, соединил бы кончиком языка все веснушки, образовав созвездие. Потом спустился бы к рёбрам, ладонями сжал бы бока, уткнувшись носом в шею покойника, вдыхая аромат, присущий только самому Шантьеру, моля Бога, чтобы тот подарил ему вечность рядом с ним. Но Женя знал, что на деле в гробу его ждёт разочарование ещё более горькое, чем тихая смерть Шаньки. Знал, что за недели тело его друга приобрело уродливый вид, но жажда хотя бы сейчас увидеть его своими глазами была сильнее. Он раскопал могилу, увидел бордовый гроб и застонал — долго, протяжно, втягивая в лёгкие гнилой запах разложившихся тканей. Картина, которую он увидел, была отвратительной, мерзкой, жуткой и до боли заводящей долго томившиеся чувства. Упав на колени перед чёрно-коричневым разлагающимся телом Шантьера, Женя снова издал стон. Лицо Шаньки было сложно разобрать, изо рта высыпались мухи, одежда срослась с лоскутами плоти. Женя наклонился к телу, чистые руки коснулись иссохшей руки Шани. Их пальцы переплелись, но хрупкие кости и гнилые ногти треснули под тяжестью живой ладони. Женя отпрянул, потому что рвотный рефлекс подступил к горлу. Из ямы вылезти он не успел, сгорбившись, его вырвало в метре от тела Шантьера. Стоило рвоте кончиться, как один трезвый взгляд на лицо друга вызвал новый позыв.