Пахнет тобой

Максимка не планировал влюбляться. Тем более — в двоих сразу. Он всегда был ответственным: расписание занятий развешено над столом, форма для тренировок сложена по цветам, будущая карьера инженера выстроена в голове до мелочей. Контроль — вот его религия. Илья эту религию не вписывался. Они дружили со школы: Илья — шумный, солнечный, вечно трогающий чужие границы. Он мог обнять внезапно, засмеяться слишком громко в библиотеке, поцеловать в щёку «просто так» и не покраснеть. Максимка краснел. Всегда. Антон появился позже, в университете. Тихий, с руками, которые вечно что-то чинили, и взглядом, который говорил больше, чем слова. С Антоном можно было молчать по три часа, сидя на подоконнике, и это не было неловко. Антон не оценивал. Антон принимал. Проблема возникла, когда Максимка понял: он хочет обоих. И оба, кажется, хотят его. Всё началось с глупого пари в кинотеатре. — Спорим, ты не поцелуешь меня, не отрываясь от экрана? — шепнул Илья во время рекламы. Его колено касалось Максимкиного бедра, попкорн рассыпался по подлокотнику. — Зачем мне тебя целовать? — Максимка старался говорить равнодушно, но голос сел. — Затем, что ты хочешь. Я вижу. Поцелуй вышел неловким: Илья пах попкорном и солёным маслом, а Максимка забыл, куда деть нос. Но когда их губы расстались, Илья улыбнулся так, будто выиграл чемпионат мира. — Неплохо для первого раза, — сказал он. — Но практика не помешает. Антон узнал об этом случайно. Увидел красные пятна на шее Максимки (Илья умел оставлять следы) и просто спросил: — Это Илья? — А ты ревнуешь? — вырвалось прежде, чем Максимка успел подумать. Антон замялся, потом взял его за руку — очень осторожно, будто держал птенца. — А если да? В тот вечер они втроём сидели на кухне общежития, пили дешёвый чай и молчали. А потом Илья сказал то, что изменило всё: — Слушайте. А почему мы не можем просто попробовать? Все трое? Без драм. Максимка выдохнул. Антон кивнул. Так родились правила. Правило первое: никто никому не принадлежит. Правило второе: что происходит в тесной комнате — остаётся там. Правило третье: утром мы снова друзья. Поцелуи на заднем ряду кинотеатра перестали быть только Ильиными. Антон целовал мягче, медленнее, словно изучал. Его язык скользил по нёбу Максимки, оставляя ощущение, будто время застыло. А ночи… о ночах нельзя было рассказывать вслух. Первый раз случился с Ильёй. Грязно, жарко, почти больно — на старой простыне, под звуки дождя за окном. Максимка кусал подушку, а Илья шептал на ухо: — Терпи, мой хороший. Ты хотел потерять контроль — вот он. И Максимка терял. Рыдал, кончал, дрожал — и просил ещё. С Антоном было иначе. Тот водил пальцами по позвоночнику, выцеловывал каждую родинку и только потом вошёл — медленно, до боли бережно. А после убрал слёзы с щёк Максимки и сказал: — Ты прекрасен, когда не притворяешься сильным Но правила начали рушиться в одно обычное воскресенье. Максимка готовил. Он любил готовить — это успокаивало. В этот раз вышли маленькие пироженки из шоколадного сладкого теста и с начинкой которое делал сам Максим. Он старался для них обоих. — Пахнет чем-то невероятным, — сказал Антон, заходя на кухню. Он обнял Максимку со спины, уткнулся носом в шею. — Нет, это ты пахнешь. Сладко, по-домашнему. Илья прибежал через минуту, сдёрнул с противня одну пироженке, обмазыв пальцы кремом который попахевал фикалиями и он всё равно запихнул в рот. — Ммм… Чёрт, Максимка, ты гений. Женись на мне. — Нас двоя, — напомнил Антон, жуя свою порцию с неприлично довольным видом. — Тогда пусть Максимка женится на всех нас. Они ели сладости, сидя на полу кухни, перепачканные кремом и крошками. Максимка смеялся, когда Илья лизнул шоколадный крем собствего произволства с его пальца, и не сопротивлялся, когда Антон вытер крем с его губы и поцеловал — сладко, с привкусом говна. А потом они снова оказались в той самой тесной комнате. И снова потеряли контроль. Но утром никто не сказал «мы просто друзья». Вместо этого Илья буркнул в подушку: — Если ты ещё сделаешь эти пирожинки, я точно влюблюсь. Антон добавил тихо: — Уже. Максимка зарылся лицом в одеяло, пахнущее ими обоими — горячей кожей, потом, кремом и чем-то таким, что не имело названия. Он всё ещё любил контролировать. Но теперь позволил себе одну маленькую слабость: отпустить, когда рядом те, кто держит. — Испеку, прошептал он. — Вечером. А пока… просто отдохали. Они отдыхали . И это было лучше всякой стратегии на будущее.