Свяжи меня

Илья лежит на спине, лениво раскинувшись среди сбившихся простыней, сползших к изножью кровати. Его светлые кудри спутанным нимбом разметались по подушке. На тонкой цепочке у основания шеи поблёскивает золотой православный крест — он тихо поднимается и опускается в такт каждому неглубокому вдоху, касаясь кожи в ямке между ключицами. Шейн лежит на боку, опираясь на локоть, и наблюдает за мужем. Тишина в комнате не кажется пустой. Взгляд Шейна скользит по телу Ильи. Он знает каждый сантиметр этой кожи. Он знает карту шрамов, разбросанных по телу Ильи, — напоминаний о дюжине лет на льду, о драках, которые они вели еще до того, как надели одинаковые джерси. Он знает, как густеют волосы на груди Ильи, спускаясь по рельефным мышцам пресса и исчезая в темной ложбинке между ног, где тяжелый член мягко упирается в бедро. Даже в спокойном состоянии это оружие. Толстый кусок мяса, которым Шейн давился бесчисленное количество раз, часть тела, которая в равной степени терзала его горло и анус. Илья проводит большим пальцем по экрану телефона. Он не оборачивается. Он знает, что Шейн смотрит. Он всегда это знает. Высокомерие исходит от него волнами. Илья — это стена, неподвижный объект, доминирующая сила, которая годами сгибала Шейна в три погибели, заставляла его умолять, принимать все до последнего дюйма, пока он не превращался в рыдающую, перевозбужденную развалину. Шейн — это тот, кто снизу, добровольная жертва, тот, кто раздвигает ноги и принимает наказание, как и подобает хорошему канадскому мальчику. Таков естественный порядок вещей. Это игра во власть, от которой у них обоих закипает кровь. Но сегодня что-то пошло не так. Сердце Шейна бьется не так сильно, как обычно, когда он смотрит на Илью. Оно не отбивает ритм подчинения. Оно отбивает ритм голода. Другого голода. Шейн протягивает руку, его пальцы зависают над грудью Ильи. Его взгляд снова падает на золотой крестик. Сначала он прикасается к нему, чувствуя, как холодный металл впивается в подушечку пальца, а затем опускает руку ниже, к напряженному, затвердевшему соску. Илья не вздрагивает. Он просто продолжает листать ленту, его дыхание слегка учащается — верный признак того, что он не так равнодушен, как делает вид. Рука Шейна продолжает опускаться, скользя по твердым выступам на животе Ильи, ощущая, как под ладонью подрагивают и напрягаются мышцы. Он спускается ниже, к лобку, и его пальцы запутываются в жестких волосках у основания члена Ильи. Наконец Илья выключает телефон и бросает его на тумбочку. Он поворачивает голову, и его ледяные, голубые глаза приковывают Шейна к месту. Уголки его губ кривит жестокая, понимающая ухмылка. Он слегка раздвигает ноги — открытое приглашение, безмолвная команда. Он ждет, что Шейн опустится ниже, обхватит губами этот набухающий член и будет сосать его до боли в челюсти. Он ждет, что Шейн будет боготворить его. Но Шейн не опускается к члену Ильи. Вместо этого он закидывает ногу на Илью и садится на него верхом. Он откидывается назад, прижимаясь задницей к паху Ильи, и прижимает его член к матрасу. Он чувствует, как Илья дергается, как в него приливает кровь, превращая его в стальной стержень, который упирается в ягодицу Шейна через ткань спортивных штанов. Шейн тоже возбужден, но не обращает внимания на трение. Он не поддается желанию опуститься ниже и взять то, чего он обычно хочет. Он кладет руки на запястья Ильи и прижимает их к матрасу — не настолько сильно, чтобы обездвижить, но достаточно, чтобы показать свое намерение. Руки у Ильи огромные. Этими руками он душил Шейна, прижимал его к кровати, оставляя синяки на бедрах. — Убери телефон, — говорит Шейн низким голосом, без обычной игривой нотки, которую он добавляет, когда хочет, чтобы его трахнули. Илья приподнимает бровь, и его ухмылка слегка меркнет. — Он далеко, малышка. В его речи отчетливо слышится русский акцент, он протяжно произносит согласные. Он слегка подается бедрами вверх, напоминая Шейну о своей власти. — Ты уже сидишь на моем члене. Чего ты ждешь? Шейн подается вперед. Он оказывается в нескольких сантиметрах от лица Ильи, достаточно близко, чтобы почувствовать мятный запах его дыхания, достаточно близко, чтобы ощутить жар, исходящий от его кожи. Он крепче сжимает запястья Ильи, впиваясь большими пальцами в сухожилия. — Я не хочу сосать твой член, — шепчет Шейн. Илья замирает. Вся его игривость улетучивается. — Нет? — бросает вызов Илья, прищуриваясь. Он пытается высвободиться из хватки Шейна, напрягая запястья, но Шейн не отпускает его. — Тогда чего ты хочешь? Хочешь скакать на мне? Хочешь скакать на моем члене, пока не закричишь? Продолжай. Вот он, прямо здесь. Шейн медленно качает головой. Он скользит взглядом по телу Ильи, представляя его. Он воображает веревку, грубую, пеньковую нить, врезающуюся в бледную кожу. Он представляет красные отметины, вздувшиеся вены на предплечьях Ильи, когда тот будет пытаться освободиться. Он представляет беспомощного Илью, который не может ни до чего дотронуться, не может контролировать темп, вынужденного лежать и принимать все, что ему даст Шейн. — Я хочу тебя связать, — говорит Шейн. Илья моргает, его голубые глаза на долю секунды расширяются, а затем на лице появляется выражение холодного расчета. Он не смеется. Не отмахивается. Он смотрит на Шейна, пытаясь уловить в его взгляде насмешку, признак слабости, что угодно, что подскажет ему, что это всего лишь игра. Но Шейн не отводит взгляд. Он продолжает давить на запястья Ильи, его дыхание остается ровным. — Ты? — недоверчиво выдыхает Илья. — Ты хочешь меня связать? — Я хочу привязать тебя к кровати, — уточняет Шейн. — Я хочу обмотать веревкой твои запястья, Илья. Я хочу привязать твои лодыжки к изножью кровати. Я хочу раздвинуть тебя и оставить лежать там, беспомощного, пока буду решать, дам ли я тебе кончить. Илья сглатывает, его кадык дергается. Его член, зажатый под задницей Шейна, яростно пульсирует. Мысль о том, что он лишится своего железного контроля, что он окажется во власти человека, над которым обычно доминирует, посылает волну адреналина прямо в его гребаный член. — Думаешь, ты справишься со мной? — хмыкает Илья, но угроза звучит неубедительно, и это подчеркивается тем, как его бедра подаются вверх в поисках трения. — Я ломаю тебя, Шейн. Каждый раз. — Но не сегодня, — говорит Шейн и с силой прижимается задницей к эрегированному члену Ильи, заставляя русского издать гортанный стон. — Сегодня я тебя сломаю. Я буду доводить тебя до исступления, пока ты не начнешь умолять меня по-русски, чтобы я позволил тебе кончить. И, может быть, я так и сделаю. А может, просто оставлю тебя здесь, возбужденного и изнывающего от желания, а сам пойду спать на диване. Илья приоткрывает рот, его грудь тяжело вздымается. Золотой крестик на его шее быстро поднимается и опускается в такт дыханию. Он смотрит на Шейна, своего мужа, соперника, партнера, и видит в его глазах хищника. Ситуация изменилась. Лед треснул. И впервые за много лет Илья Розанов не знает, что, черт возьми, будет дальше. — Тогда делай, — шепчет Илья, и эти слова вырываются у него из груди. — Если у тебя хватит смелости. Шейн медленно и грязно улыбается, не обещая ничего, кроме боли и удовольствия. — Возьми веревки, Илья. Ты знаешь, где они? Илья не медлит. Матрас прогибается, когда он перекидывает ноги через край кровати, двигаясь резко и грациозно. Он встает, ткань его спортивных штанов низко облегает бедра, подчеркивая внушительную выпуклость под ними. Он подходит к прикроватной тумбочке, с силой, чуть большей, чем нужно, выдвигает ящик и достает моток джутовой веревки. Она грубая, раньше ее использовали только для Шейна. Илья поворачивается и садится на край кровати, пружины скрипят под его весом. Он протягивает веревку Шейну с непроницаемым выражением лица, но его темные глаза прикованы к лицу Шейна, словно он ждет, что тот дрогнет. Шейн берет веревку. Ее грубые волокна приятно ощущаются на ладонях. Они уже делали это раньше, боже, сколько раз? Но веревка всегда была для Шейна. Это Шейн скручивал свои запястья, выгибался, ожидая, когда веревка начнет врезаться в кожу. А сейчас они на неизведанной территории. Илья откидывается на подушки. Он кладет голову на изголовье кровати и поднимает руки над головой в жесте, который одновременно означает и капитуляцию, и вызов. Его грудь вздымается от глубокого вдоха. Он похож на мученика, ожидающего казни, или на короля, ожидающего, когда его обслужат. Шейн подходит ближе, его сердце бешено колотится. Он снова садится на Илью верхом, нависая над его бедрами, и берет его за запястье. Шейн накидывает веревку на запястье, не затягивая, просто закрепляя ее. Затем начинает наматывать ее на руку. Он не останавливается на запястье. Он наматывает веревку на предплечье Ильи, делая аккуратные, ровные витки. Он смотрит, как сжимается кожа, как плоть слегка натягивается вокруг грубых волокон. Он поднимается выше, к локтю, и обматывает джутом массивный бицепс. Он натягивает веревку так сильно, что она впивается в кожу. Эффект не заставляет себя ждать. На руке Ильи вздуваются вены, синие и напряженные, демонстрируя, как он напрягается, чтобы сдержать натяжение. Кажется, что мышца вот-вот прорвет кожу. Шейн повторяет процедуру с другой рукой, привязывая ее к изголовью и растягивая Илью. Он видит, как напрягаются плечи Ильи, как сжимаются его пальцы в кулаки, когда он пытается освободиться. Но у него ничего не выйдет. Шейн сползает с кровати, хватается за пояс спортивных штанов Ильи и стягивает их с него. Илья приподнимает бедра, чтобы помочь. Его член шлепает по животу. Шейн отбрасывает штаны в сторону, и Илья остается полностью обнаженным. Он подползает к изножью кровати. Ноги Ильи тяжелые, мускулистые, в них чувствуется сила. Шейн хватает левую лодыжку, накидывает на нее веревку и привязывает к каркасу кровати. Он отводит ногу в сторону, раздвигая Илью. Затем то же самое проделывает с правой ногой. Когда он заканчивает, Илья лежит, распластавшись, словно морская звезда, — напряженные мышцы, каждый сантиметр на виду. Шейн откидывается на пятки, его грудь тяжело вздымается. Он смотрит на тело Ильи, на вздымающуюся грудь, напряженные руки, пульсирующую жилку на шее, а потом поднимает взгляд на глаза Ильи. — Все в порядке? — спрашивает Шейн. Его голос звучит надломленно, хрипло. Илья дергает веревки, проверяя их на прочность, от чего вены на его руках вздуваются еще сильнее. Он не отводит взгляд. — Да, — выдыхает он. — Все хорошо. Шейн встает. Он делает шаг назад, увеличивая расстояние между ними, чтобы лучше видеть происходящее. Он смотрит на своего мужа, человека, который обычно прижимает его к кровати, душит, пока у него не перехватит дыхание, и трахает до потери пульса. Илья Розанов, грозный капитан, привязан к их кровати. Шейн смотрит на Илью, на его раскрасневшиеся щеки, на то, как быстро вздымается и опускается его грудь, на то, как его взгляд прикован к Шейну с отчаянной, голодной жадностью. Это безумие. Абсолютная власть, бурлящая в его жилах, кружит голову. Он пьян от нее. Он смотрит на веревки, врезающиеся в бицепсы Ильи, на то, как из-за пут напрягаются мышцы Ильи, и вдруг понимает, что именно это, должно быть, чувствует Илья. Именно такой вид открывается перед Ильей каждый раз, когда он связывает Шейна. Дело не только в контроле, но и в доверии, в пугающей красоте того, что кто-то отдает тебе свою силу, чтобы ты мог ее сломить. Шейн чувствует себя богом, и ему кажется, что он вот-вот рассыплется на части. Наконец Шейн двигается. Матрас прогибается под его весом, когда он забирается на кровать. Он не садится на Илью верхом, а ложится рядом. Ткань спортивных штанов Шейна трется о чувствительную обнаженную кожу бедра Ильи, резко контрастируя с уязвимостью его положения. Шейн кладет ладонь на грудь Ильи, прямо над бьющимся сердцем. Мышцы твердые, неподатливые и блестящие от пота. Шейн чувствует бешеный ритм под своей рукой. Сердце Ильи бьется быстро. Он проводит пальцами вниз по центру груди, по дорожке волос, ведущей к паху, но останавливается, не дотрагиваясь до возбужденного члена. — Черт, ты так хорош, — выдыхает Шейн, и его голос становится тише, словно вибрируя в матрасе. — Ты чертовски великолепен в таком виде. Вся эта сила, вся эта мощь... я могу делать с тобой все, что захочу. Грудь Ильи вздымается, веревки впиваются в его бицепсы, оставляя на коже глубокие красные следы. — Ты просто шедевр, Илья, — продолжает Шейн, его взгляд скользит по напряженным линиям на шее Ильи, по его стиснутым зубам. — Такой чертовски сильный, но при этом связанный, как подарок. Ты дрожишь. Ты так сильно этого хочешь, что ничего не видишь перед собой. Это у тебя на лице написано. Каждый сантиметр твоего тела кричит: «Возьми меня!» Он наклоняется и впивается в губы Ильи страстным, собственническим поцелуем. Шейн чувствует металлический привкус крови там, где Илья, вероятно, прикусил губу. Он заглушает стон Ильи, крепче сжимая его грудь, удерживая на месте, но в то же время увлекая его все дальше в пучину. Когда Шейн отстраняется, губы Ильи распухли и влажно блестят, а взгляд затуманен. Его бедра отрываются от матраса в молчаливой, требовательной мольбе. Ноги Ильи натягивают веревки в изножье кровати. Он ждет, что Шейн обхватит его член рукой, будет дрочить ему, пока тот не увидит звезды, или запрыгнет на него и накроет собой матрас. Но Шейн не прикасается к члену Ильи. Он не садится на него верхом. Вместо этого он переносит вес на другую ногу и тянется через распростертое тело Ильи к прикроватному столику. Деревянная дверца открывается с тихим скрипом, нарушая тяжелое дыхание обоих. Илья слегка расширяет глаза, в его затуманенном от похоти взгляде мелькает растерянность, но он молчит. Пальцы Шейна сжимают гладкий силиконовый стержень вибратора. Она увесистая и знакомая. Обычно ее держит Илья и прижимает к простате Шейна, пока тот не начинает рыдать. Он вытаскивает игрушку. Взгляд Ильи прикован к ней, он шумно дышит. Он точно знает, на что способна эта штука. Он знает все настройки, интенсивность воздействия, знает, как она может превратить мужчину в дрожащее, умоляющее существо. — Расслабься, — бормочет Шейн, но в его голосе слышится злоба. Он щелкает выключателем на основании игрушки. Комнату наполняет низкий гул. Шейн опускает руку и подносит вибрирующую головку к напряженному члену Ильи. Он не прикасается к нему сразу. Он позволяет слабой вибрации воздуха воздействовать на чувствительную кожу. Мышцы Ильи напрягаются, его пресс резко сокращается, пока он смотрит на руку Шейна. Затем Шейн прикасается к члену. Он прижимает вибрирующий силикон к уздечке — чувствительному месту прямо под головкой, где кожа собирается в складки. Вибрация самая слабая, это скорее дразнящий, сводящий с ума гул, чем рев. Илья выгибается так сильно, насколько позволяют веревки, и из его груди вырывается резкий вздох. Его бедра неистово двигаются, он пытается насадиться на игрушку, но Шейн держит ее неподвижно, не усиливая вибрацию и не меняя ее интенсивность. Ощущения непривычные и ошеломляющие, они напрямую воздействуют на нервные окончания, минуя привычное нарастание возбуждения. Это проверка, эксперимент, чтобы узнать, как могучий Илья Розанов отреагирует на то, что его любимое оружие направлено против него самого. Вибрация игрушки на раскрасневшейся коже Ильи едва ощутима, но Шейн хочет большего. Он хочет, чтобы вибрация была постоянной. Он тянется к прикроватному столику, его пальцы скользят по грубой ткани выброшенного джутового шнура, короткого, длиной около фута. Шейн обматывает джутовую веревку вокруг основания вибратора и напряженного члена Ильи. Он работает быстро, его костяшки пальцев скользят по бархатистой эрекции Ильи. Веревка трется о силикон, создавая тугую, надежную фиксацию. Шейн туго затягивается, прижимая жужжащее устройство к чувствительной нижней части головки члена. Вибрация уже не просто дразнит, она проникает в ткани, создавая неумолимую пульсацию, от которой Илья не может отстраниться. Шейн откидывается на пятки, его колени упираются в матрас. Он смотрит. Он не может отвести взгляд. Зрелище потрясающее. Илья Розанов, неприкасаемый капитан, лежит обнаженный и распластанный, его член связан и вибрирует, а грудь вздымается так, словно он только что отработал тройную смену с переработками. Голова Ильи запрокинута, на шее отчетливо видны напряженные сухожилия. По вискам стекают капли пота, просачиваясь сквозь щетину на подбородке. Мышцы пресса напрягаются и расслабляются в хаотичных спазмах, пока игрушка обрабатывает его тело. Шейн подается вперед, его рука зависает над регулятором на основании вибратора. Он видит, как Илья зажмуривается, его ресницы слипаются от влаги. Резким движением запястья Шейн поворачивает регулятор вверх. Вибратор начинает гудеть, превращаясь из мурлыкающего в дребезжащий. Илья резко вскидывает бедра, непроизвольно дергаясь, так что веревки натягиваются и впиваются в изголовье кровати. Дерево стонет под напором. Из груди Ильи вырывается звук — грубый, надрывный и совершенно незнакомый. Это не стон от напряжения и не приказ. Это высокий, отчаянный вой, который издает мужчина, когда его разрывают на части. За все годы их отношений Илья ни разу не издавал таких звуков. Этот звук предназначен для тех, кто принимает, а не для тех, кто отдает. — Черт. Илья ахает, и его слова превращаются в гортанный стон. Его бедра неистово дрожат, мышцы напрягаются под кожей. Член Шейна пульсирует в штанах. Он жадно пожирает взглядом происходящее, и голод в его животе становится еще сильнее. Он хочет, чтобы Илья был в отчаянии. Он хочет лишить его самообладания, высокомерия, контроля, пока от него не останется лишь умоляющее, жаждущее существо. И он точно знает, как этого добиться. Он убирает руку, оставляя вибратор работать на максимальной мощности. — Слишком много? — спрашивает Шейн низким, ровным голосом. Он не ждет ответа. Он перекладывает вес тела и ложится на кровать рядом с Ильей, касаясь плечом его покрытой испариной руки. Он берет с тумбочки телефон, и экран озаряется голубоватым свечением, которое отражается на его лице. Он разблокирует телефон и открывает приложение, бездумно пролистывая ленту новостей и спортивных результатов, до которых ему нет никакого дела. Его безразличие — это спектакль, тщательно выстроенная стена. Каждая клеточка тела Шейна кричит ему: «Прикоснись, почувствуй вкус, заберись на Илью и скачи на его члене, пока оба не потеряете рассудок». Он хочет схватить Илью за горло и сжать его. Он хочет слизать пот с его вздымающейся груди. Его пальцы дрожат на экране телефона, хватка становится все крепче, пока пластик не начинает скрипеть. Он заставляет себя провести пальцем вверх. На экране появляется видео с кошкой. Он пролистывает дальше. Политический заголовок. Он пролистывает дальше. Кровать рядом с ним сотрясается от рыданий Ильи. Вибратор неустанно гудит, создавая сводящий с ума саундтрек к его распаду. Илья издает еще один звук — сдавленный всхлип, за которым следует тяжелое дыхание. Он дергает за веревки, его запястья выворачиваются, джутовые волокна впиваются в кожу. — Шейн, — выдыхает Илья срывающимся голосом. Шейн не поворачивает головы. Он не сводит глаз со светящегося прямоугольника в руке и трижды перечитывает одно и то же предложение, не понимая ни слова. — Ммм? — мычит он, делая вид, что отвлекся. — Это... блядь... Шейн, пожалуйста. В его мольбе едва ли можно уловить просьбу, но это уже начало. Сердце Шейна бешено колотится, а чувство превосходства разливается по его венам жарче, чем виски. Он не обращает внимания на боль в собственном члене и на то, как напрягаются его яички, пока он слушает, как мужчина, которого он любит, сходит с ума от желания. Он ждет. Он хочет, чтобы Илья сломался. Он хочет, чтобы тот умолял до тех пор, пока не лишится голоса, пока единственным, что он будет знать, не останется имя Шейна и отчаянная потребность в разрядке. Грудь Ильи вздымается, ребра расширяются и сжимаются в такт прерывистому дыханию. Он сдерживается из-за своей упрямой, непоколебимой гордости, которая обычно его характеризует, но неустанное жужжание на чувствительной головке члена подтачивает его решимость. Шейн не отрывается от телефона. Он листает его, мучительно медленно водя пальцем по экрану, делая вид, что читает электронное письмо, и не замечая, что мужчина, лежащий рядом с ним, связанный и распластанный, вот-вот лопнет от напряжения. Это спектакль, рассчитанная жестокость, и жар, разливающийся в животе Шейна, становится почти невыносимым. — Шейн, — выдыхает Илья, и кажется, что это слово вырвали из него с мясом. Его бедра вздрагивают, он пытается насадиться на воздух, но не находит ничего, кроме сводящего с ума, монотонного давления игрушки. — Шейн, пожалуйста. Большой палец Шейна замирает на экране. Он бросает взгляд в сторону, всего лишь мельком, но видит брешь в его броне. Голова Ильи запрокинута, на шее напряжены сухожилия, кадык яростно подпрыгивает. — Пожалуйста, — повторяет Илья, на этот раз громче, и в его голосе слышится отчаяние. — Пожалуйста, Шейн. Боже, это слишком. Я не могу… черт. Это не приказ. Это мольба. И это чертовски красиво. Илья сжимает кулаки, вцепившись в веревки, которыми его запястья привязаны к изголовью кровати, костяшки его пальцев белеют. Он тянет, дерево протестует, но узлы не развязываются. Он в ловушке, его возбуждение зашкаливает, и он полностью во власти Шейна. Мужчина, который обычно рявкает приказы на льду и без колебаний берет то, что хочет, в спальне, превращается в жалкого, изнемогающего от желания человека прямо у него на глазах. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — повторяет Илья, слова нагромождаются друг на друга, ритм сбивается. Его голос срывается на высокой ноте, когда он особенно яростно двигает бедрами. — Шейн, пожалуйста. Мне нужно… черт, мне нужно, чтобы ты прикоснулся ко мне. А не просто смотрел. Пожалуйста. Шейн блокирует телефон и бросает его на прикроватную тумбочку. Притворство окончено. Он полностью сосредотачивается на Илье, пожирая взглядом своего измученного и вспотевшего мужа. Румянец на груди Ильи распространяется на пресс, который то напрягается, то расслабляется в спазмах. — Что тебе нужно, малыш? — спрашивает Шейн, едва сдерживая собственный голод. Он проводит пальцем по покрытому испариной боку Ильи, едва касаясь кожи, и Илья вздрагивает. — Твои пальцы, — с трудом выговаривает он. — Мне нужны твои пальцы внутри. Шейн, пожалуйста. И тут до Шейна доходит. Илья — главный. Илья — тот, кто трахает, кто доминирует, кто владеет. Обычно он терпеть не может, когда что-то оказывается у него в заднице. Это жёсткое ограничение, граница, которую они уважают, потому что это просто не его конёк. Его не трахают. Но иногда, когда грань становится слишком острой, а потребность — слишком сильной, всё меняется. Ему нужно, чтобы его наполнили, но только так, только пальцами. Ничего больше. Ни член, ни фаллоимитатор. Только это особое, интимное растяжение. — Ты уверен? — бормочет Шейн, но его рука уже скользит по дрожащему бедру Ильи к ягодицам. — Да. — Илья шипит, выгибаясь и прижимаясь бедрами к руке Шейна. — Да, черт возьми, я уверен. Я тут умираю. Пожалуйста, Шейн. Вставь в меня. Шейн не заставляет его ждать. Он хватает с прикроватной тумбочки бутылочку со смазкой, его движения порывисты и нетерпеливы. Он смазывает пальцы. Проводит ими по краю отверстия Ильи, ощущая тугие мышцы. Илья издает высокий прерывистый стон, который снова возбуждает Шейна. — Пожалуйста. Не дразни. Просто сделай это. Шейн вводит один палец внутрь. Жар невероятный, тугая дырочка сопротивляется долю секунды, а потом вбирает его в себя. Илья ахает, все его тело выгибается, голова запрокидывается. — Блядь. — Илья стонет, растягивая слово и делая его рваным. — Да. Шейн. Еще. Шейн добавляет второй палец, слегка разводя их в стороны и растягивая тугое кольцо мышц. Он смотрит на лицо Ильи: на то, как хмурится его лоб, как приоткрывается его рот, как трепещут его ресницы на раскрасневшихся щеках. Шейн хочет запечатлеть это зрелище в своей памяти. Великий Илья Розанов, кончающий от двух пальцев. Вибратор продолжает безжалостно работать над членом Ильи, двойная стимуляция сводит его с ума. Шейн сгибает пальцы, нащупывая нужную точку, и когда он ее находит, Илья всхлипывает. — Вот, вот, черт, — бормочет Илья, его бедра дрожат так сильно, что кровать трясется. — Вот здесь! Не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся. Он выглядит жалким. Он выглядит сломленным. Он выглядит идеальным. Шейн наклоняется, впивается в приоткрытые губы Ильи грязным, страстным поцелуем, глотает его стоны, одновременно вводя и выводя пальцы из его задницы. Он чувствует, как внутренние мышцы Ильи сжимаются, пытаясь втянуть его глубже. По венам Шейна струится сила, пьянящая и вызывающая привыкание. Илья в его власти, он умоляет его, принимает его, наслаждается им. — Пожалуйста, — шепчет Илья в губы Шейна, и это слово звучит как молитва. — Пожалуйста, Шейн. Я так близко. Заставь меня кончить. Пожалуйста. Шейн прерывает поцелуй и смотрит на мужчину, которого любит, не видя в его глазах ничего, кроме неприкрытой страсти. Он снова сжимает пальцы, с силой надавливая на простату Ильи, и трется тыльной стороной ладони об основание вибратора, сильнее прижимая его к члену Ильи. — Кончи для меня, — выдыхает Шейн. — Умоляй меня об этом. — Пожалуйста! — кричит Илья, его голос срывается, тело напрягается от накатывающего оргазма. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Его тело выгибается над матрасом, веревки впиваются в запястья и лодыжки. Густые струи спермы покрывают его вздымающуюся грудь и живот, оставляя на коже белые разводы. Его рот открывается в беззвучном крике, глаза закатываются, все мышцы напрягаются в неистовом экстазе. Шейн не моргает. Он следит за каждым движением, за каждым трепетом век Ильи, запоминая, как лицо его мужа искажается в абсолютном экстазе. Это зрелище лучше любого гола, который он когда-либо забивал, — полное подчинение человека, который обычно доминирует на льду. Когда последний импульс выжимает из Ильи все до последней капли, Шейн медленно вынимает пальцы из его задницы. От резкого облегчения Илья прерывисто вздыхает, но облегчение длится недолго. Шейн даже не пытается распутать джутовую веревку, удерживающую вибратор на месте. Устройство продолжает гудеть, наполняя тишину неистовым гулом, плотно прижатое к чувствительной головке члена Ильи. Удовольствие не угасает, оно мгновенно сменяется болью. Илья дергается, пытаясь вырваться из-под давления, но веревки не дают ему пошевелиться. Вибрация, которая секунду назад была экстазом, внезапно становится наждачной бумагой, терзающей оголенные нервные окончания. Его член, все еще твердый и подрагивающий, пульсирует от острой боли, которая пронзает позвоночник и заставляет поджимать пальцы на ногах. — Ах! Черт! — кричит Илья, мотая головой по подушкам. — Шейн! Выключи! Убери это! Шейн откидывается на спину, вытирая мокрые пальцы о простыни. Он видит, как нарастает паника, как из-за перевозбуждения у Ильи в голове что-то переклинивает. — Шейн, пожалуйста, убери это! — бормочет Илья, его голос снова срывается. Он дергается в путах, джутовые веревки натирают запястья до крови. — Пожалуйста, Шейн, я не могу… И тут он срывается на русском. У Ильи перехватывает дыхание, из груди вырывается рыдание, когда вибратор безжалостно трется о его сверхчувствительную головку. — Пожалуйста! — кричит он, и это слово вырывается из него с отчаянием. — Останови! Шейн, останови! Губы Шейна медленно расплываются в злобной ухмылке. Это оно. Вот момент, которого он так ждал. Илья не просто умоляет. Он забыл, как говорить на каком-либо языке, кроме родного. Отточенный, высокомерный английский, который он использует, чтобы увиливать и командовать, исчез, стертый безжалостным жужжанием между его ног. — Выключи! Пожалуйста! — Илья бешено дергает бедрами в тщетной попытке избавиться от мучителя, но ремни не поддаются. Шейн не двигается. Он не тянется к выключателю. Он просто наблюдает, собственнически пожирая взглядом своего полностью сломленного мужа. Комнату наполняют неистовые, пронзительные мольбы на русском, которые срывают с Ильи все покровы самообладания, пока от него не остается лишь корчащееся в отчаянии тело. — Я не могу... не могу! — пыхтит Илья. Для Шейна это музыка. Он слегка подается вперед, вторгаясь в личное пространство Ильи, просто чтобы увидеть, как тот вздрагивает, но не прикасается к вибратору. Он ждет. Он прислушивается, не прозвучит ли то самое слово, которое заставит его остановиться, — стоп-слово, которое вернет Илье контроль. Но все, что он слышит, — это «пожалуйста», «остановись» и «больно» на языке, который обычно ассоциируется с холодным катком, а не с этой теплой спальней. — Ты меня не слышишь? — задыхается Илья, его грудь вздымается, пресс напрягается в спазмах, когда вибрация посылает очередную волну боли по члену. — Шейн! Пожалуйста! — Шейн дает ему помучиться еще десять секунд, доводя до пика агонии, позволяя Илье извиваться и умолять на языке, который, как ему кажется, Шейн не до конца понимает, но Шейн знает этот тон. Он знает это отчаяние. Он видит, как расширились зрачки Ильи, как весь его мир сузился до жужжащего пластика, сводящего его с ума. — Скажи это, — наконец произносит Шейн. — Ты знаешь, что нужно сказать. — Но Илья уже не в себе. — Пожалуйста! Ты, шлюха! Остановись! Он выгибает спину, демонстрируя красивую, напряженную мускулатуру, его член бесполезно дергается под безжалостным давлением. — Пожалуйста, Шейн! В комнате воцаряется тишина, как только Шейн нажимает на кнопку. Непрекращающийся пронзительный гул вибратора мгновенно стихает, и тишину нарушает лишь прерывистое, влажное дыхание Ильи. Шейн не может сдержать ухмылку, которая растягивает его губы, и бросает пульт на матрас рядом с собой. Он смотрит на распростертого перед ним мужчину. Грудь Ильи вздымается, ребра яростно расширяются и сжимаются, пока он втягивает воздух в изнывающие от жажды легкие. Все его тело покрыто потом. Он выглядит изможденным, совершенно обессиленным. В этом есть своя ирония. Илья любит использовать это слово, когда они трахаются, называя Шейна шлюхой, ненасытной до члена, насмехаясь над тем, как сильно тот в этом нуждается. Но сейчас, глядя на связанного Илью, покрытого собственной спермой и потом, дрожащего от пытки, которую он не просил прекращать, Шейн точно знает, кто на самом деле шлюха. Бедра Ильи в последний раз непроизвольно дергаются, пытаясь освободиться от веревок. Переутомленные нервы в его члене все еще посылают фантомные сигналы, хотя вибрация прекратилась. Игрушка по-прежнему плотно прилегает к его набухшей чувствительной плоти. Шейн меняет положение, откидываясь на пятки, чтобы лучше видеть. Он следит за тем, как дергается кадык Ильи, когда тот с трудом сглатывает, как его горло сжимается от сухих, отчаянных вздохов. Русских мольб больше нет, их сменили бессвязные всхлипы и прерывистое дыхание. Это чертовски красиво. Илья умолял, чтобы все закончилось. Он кричал, чтобы Шейн остановился, его голос срывался, а английский лоск полностью сошел на нет под натиском ощущений. Но он так и не произнес это слово. Он знает, что это за слово. Они оба его знают. Оно повисает в воздухе между ними, как невидимая спасательная веревка, за которую Илья не хочет хвататься. Он мог бы покончить со всем одним словом, прекратить пытку, вернуть себе достоинство. Но вместо этого он предпочел корчиться, рыдать и позволить Шейну довести его до предела. Он, конечно, умолял, чтобы это прекратилось, но его нежелание использовать стоп-слово говорит само за себя: на самом деле он не хотел, чтобы это прекращалось. Он хотел, чтобы его сломали. Хотел, чтобы его поглотили эти ощущения, чтобы его удерживали и заставляли терпеть до тех пор, пока он не перестанет думать, говорить и вообще что-либо делать, кроме как чувствовать. Тело Ильи постепенно расслабляется, адреналин начинает выветриваться из его организма, и он обессиленно откидывается на матрас. Но расслабление не полное. Его мышцы все еще подрагивают, по бедрам и животу пробегают случайные спазмы. Джутовые веревки впиваются в его запястья и лодыжки, их грубая текстура врезается в нежную кожу, удерживая его на месте, пока его разум витает где-то далеко. Его пальцы беспомощно сжимаются и разжимаются, хватая пустоту. Шейн слегка наклоняется вперед, упираясь локтями в колени, и наблюдает за происходящим. Он видит, как капелька пота скатывается с виска Ильи по щеке, оставляя за собой влажную дорожку. Он выглядит таким уязвимым, каким Шейн редко его видит: высокомерный, сдержанный русский капитан исчез, обнажив свою истинную сущность. Это, без сомнения, власть. Видеть, как человек, который обычно задает темп, с одинаковым авторитетом командует и на льду, и в постели, превращается в дрожащее, умоляющее существо. Но дело не только в этом. Дело в доверии. В осознании того, что Илья позволил Шейну сделать с ним такое, доверился ему, позволив пройти по тонкой грани между удовольствием и болью, не доводя его до предела. Илья делает долгий прерывистый вдох, откидывая голову на подушку. При этом движении обнажается длинная бледная шея, уязвимая и открытая. Его дыхание все еще прерывистое, неровное, с хрипами, которые эхом разносятся по тихой комнате. Каждый раз, когда он вдыхает, его грудь резко вздымается, а на выдохе опускается. Мышцы на внутренней стороне его бедер заметно подрагивают, кожа напрягается от пережитого. Шейн скользит взглядом по телу Ильи, замечая красные следы от веревок. Этот образ навсегда останется в его памяти, и он знает, что будет прокручивать его в голове каждый раз, когда останется один и ему понадобится разрядку. — Черт, — выдыхает Шейн. Это слово звучит едва слышно, но в нем чувствуется убежденность. — Это было так горячо. Он протягивает руку и, не касаясь, проводит ею по вздымающейся груди Ильи, ощущая исходящий от нее жар. Илья слегка вздрагивает от неожиданности — это рефлекторная реакция на присутствие человека, который только что довел его до исступления, — но не отстраняется. Не может. Его крепко держат веревки, но еще сильнее его сковывает туман эндорфинов. Шейн смотрит на учащенный пульс на шее Ильи, считает удары, возвращаясь к реальности и осознавая, что он только что покорил этого человека. Улыбка Шейна становится мягче. Он хочет запомнить каждую секунду этого момента, когда Илья выглядит так, будто отдал все, что у него было, но все равно хочет еще. Это грязная, но идеальная картина, и Шейн не собирается отводить взгляд. Рука Шейна наконец опускается. Он тянется к джутовой веревке, которой стянуто левое запястье Ильи. Узлы затянуты туго, они затвердели от пота и борьбы, волокна веревки царапают кончики пальцев Шейна. Он развязывает узел. Веревка ослабевает, и Илья с глухим стуком падает на матрас. Он резко втягивает воздух, когда кровь снова начинает поступать в руку. Ощущения непередаваемые: по предплечью словно пробегают тысячи крошечных иголок. Он медленно сгибает пальцы, движения его отрывисты и нескоординированны, он не сводит глаз с красной полосы, опоясывающей запястье. След глубокий, с неровными краями, там, где веревка врезалась в кожу. Он поворачивает руку, наблюдая, как след от веревки деформируется при движении. Шейн переходит на другую сторону и повторяет процедуру. Освобождает правое запястье, затем лодыжки. Джутовая веревка скользит по петлям. Когда развязывается последний узел, ноги Ильи раздвигаются, они тяжелые и дрожат. Он водит конечностями по простыням, и от трения ткани о чувствительную, покрытую следами веревки кожу по его спине пробегает дрожь. Он поджимает пальцы на ногах, впиваясь ими в матрас, возвращая чувствительность конечностям, по сантиметру возвращая себе свое тело. Шейн встает с кровати, пружины матраса скрипят, и он тянется к прикроватной тумбочке. Он берет пачку салфеток, коробка шуршит в тишине. Он возвращается к Илье, его взгляд скользит по измученному телу, лежащему перед ним. Грудь Ильи все еще вздымается. Шейн наклоняется, прижимает пачку салфеток к животу Ильи и вытирает остывающую сперму. Бумага мягко касается разгоряченной кожи Ильи. Шейн работает быстро, но не торопится. Он вытирает сперму с бедер Ильи, затем переходит к его члену. Он расстегивает кожаный ремешок, удерживающий вибратор, снимает устройство и вытирает член и яйца Ильи, удаляя липкие следы. Илья шипит, когда салфетка касается головки его члена. Каждое прикосновение — это электрический разряд, смесь удовольствия и боли, от которой его бедра непроизвольно дергаются. Когда с беспорядком было покончено, Илья пошевелился. Он не отстранился, а перевернулся на бок, прижимаясь к теплому телу Шейна. Он уткнулся лицом в живот Шейна, вдыхая его запах. Обхватив Шейна рукой за талию, он притянул его к себе, прижимаясь к его твердому телу. Его глаза закрылись от накатившей усталости. Они долго лежали так, слушая лишь замедленное дыхание друг друга. Пальцы Ильи впились в ткань спортивных штанов Шейна. Он еще сильнее прижался лицом к Шейну, и его голос прозвучал хрипло и тихо. — Еще раз, — прошептал Илья. — Свяжи меня. Или... — Он замолчал, облизнув пересохшие потрескавшиеся губы. — Или я свяжу тебя. Как раньше. Шейн смотрит на него, приподняв бровь в молчаливом вопросе. Илья слегка приподнимается, его мышцы протестуют против этого движения, а на руках проступают синяки. — Я хочу, чтобы ты оседлал меня, — выдыхает Илья, и перед его мысленным взором встает картина. — Или я свяжу тебя. Руки к ногам, задницей вверх. Я хочу сломить тебя так же, как ты сломил меня. Слова слетают с его губ — грязное признание. Ему плевать на боль в запястьях и плечах, его волнует только связь, острота контроля, которая действует в обе стороны. Шейн смотрит на него, видя неприкрытое, откровенное желание, застывшее на лице Ильи. Доминирование, которым Шейн так умело пользовался, не сломило Илью, а лишь изменило правила игры. Они еще не закончили. Возможно, они никогда не закончат. Осознание этого приходит к Шейну. Он протягивает руку, запускает пальцы во влажные волосы Ильи и откидывает его голову назад, обнажая шею. — Все, что пожелаешь, любовь моя, — шепчет Шейн. — У нас вся ночь впереди.